Пилигримы: Предпоследняя страница

‐ Ничего. - Лан положил планшет на колено и вынул карандаш из-под зажима. - Ещё что-нибудь?

‐ За руку брал. Выше кисти.

‐ Ну это как всегда у вас...

Он писал быстро и на бумагу смотрел, только когда доходил до конца строки.

‐ Гражданская книжка где лежит?

‐ Не знаю.

‐ Ровин. Комод, верхний ящик, потом под бельём.

Молодой ушёл в комнату.

‐ Когда вы его видели живым?

‐ В прошлую декаду. Днём, у калитки.

‐ И?

‐ Разговаривали. Про родителей моих, он их помнил.

‐ На что-нибудь по здоровью жаловался?

‐ На ноги. Говорил, до меня пятьдесят шагов, а идти полдня.

‐ Да, это возрастное уже. - Карандаш пошёл дальше. - Ел он при вас, пил?

‐ Нет. Сидел и всё.

Ровин вернулся с книжкой и с картонной папкой на завязках.

‐ Вот книжка. И там ещё папка лежала, я на всякий случай прихватил, вдруг там...

‐ Папку на место.

‐ Так я думал, там квитанции могут быть или...

‐ Ровин. Туда, где взял, и завязки как были.

Молодой унёс папку и вернулся. Встал у притолоки, сложил руки за спиной и больше ничего не говорил. Железный ящик так и стоял у порога.

У забора остановилась Мосова с пустым ведром.

‐ Ой. Это что, Гош?

‐ Гош. - Сань кивнул, глядя в сторону.

‐ Ой, батюшки мои. - Она опустила ведро на землю. - Да я ж его вчера утром видела! Иду к колонке, а он сидит уже. Я говорю: рано вы сегодня. А он мне: для меня самое время. Слово в слово так и сказал.

Она посмотрела на фургон.

‐ Двухчасовые, значит, приехали.

Лан, видно, услышал, вышел на крыльцо, пригнулся в дверях и повернулся к ней.

‐ В котором часу вчера?

‐ Так с утра же. Полшестого, может, в шесть. Я раньше хожу, потому что потом там очередь стоит, и все с флягами, а я с ведром, мне же неудобно...

‐ Полшестого. Имя ваше и фамилию.

Она стала диктовать по буквам, как в управе.

‐ А вскрывать его будете?

‐ Конечно, будем. - Он нахмурился.

‐ Так ему девяносто шесть! - Мосова взялась за штакетину обеими руками. - Чего там вскрывать-то? Он сидел, сидел и помер. Вот и всё вскрытие. У меня мать в восемьдесят девять точно так же...

‐ Вскрытие обязательное. При любом возрасте и при любой причине, хоть человек, хоть наш. - Лан дописывал строку и на неё не смотрел. - Меня спрашивают об этом на каждом втором адресе, и я каждый раз отвечаю. Порядок один для всех. Кому не нравится, пишете в управу.

‐ Да я разве против.

‐ Вот и хорошо.

Мосова помолчала секунд десять и спохватилась.

‐ А дом теперь чей будет?

‐ Управа определит.

‐ Так там огород. Там лук стоит, он его в прошлую декаду окучивал, я сама видела: вынесет табуретку, сядет, немножко поокучивает, посидит, и опять. Полдня возился. Пропадёт же всё.

‐ Управа определит.

‐ Ну да, ну да.

Она постояла ещё, глядя не на дом, а в сторону грядок, потом подняла ведро и пошла, оглядываясь через шаг.

Ровин проводил её глазами и посмотрел на машину Саня за забором.

‐ Ваш рефрижератор?

‐ Мой. - Рассеянно пробормотал Сань.

‐ Молочный же?

‐ А что, это так заметно? - Задумчивость начала сменяться раздражением, но нужно было держать себя в руках.

‐ Так у вас створки в резине по всему обводу, а у мясников снизу отбойник и цепи. У меня двоюродный на таком же ходит, только рыбу в Малью возит. Он говорит, ее возить хуже, потому что запашок он нее тот еще, а молоко не пахнет особо.

Он поправил ремень и кивнул на кабину.

‐ Компрессор какой стоит?

‐ Штатный.

‐ Шумит?

‐ Не очень.

‐ А у двоюродного гудит так, что он в кабине радио на всю громкость выкручивает и всё равно толку мало. - Ровин тронул железный ящик носком ботинка, не поднимая его. - Я четвёртый месяц работаю. У меня в первый раз, когда приехали, руки... - Он не договорил и посмотрел на калитку. - Ну ничего. Привык уже.

Пока он говорил, во дворе не было слышно, как капает в лейку.

Лан дописал все, что надо, и поднял голову.

‐ Носилки.

Ровин сходил к фургону и принёс. Гоша сняли с табурета вдвоём, а нёс потом один Лан, взяв носилки за оба конца перед собой, молодой шёл сбоку и придерживал их, чтобы в дверях не задеть косяк. Гош казался очень маленьким. Носилки задвинули в фургон и закрыли дверцы. Водитель загасил окурок о подошву, достал из-под сиденья стеклянную банку с крышкой и бросил окурок.

Лан вернулся к крыльцу, снял с планшета верхний лист и подложил под него копирку.

‐ Распишитесь, заявитель.

Планшет он поставил на перила, но для Саня всё равно было высоковато. Он расписался, привстав.

‐ Второй экземпляр ваш. Держите до похорон, потом можно выбросить. - Лан оторвал копию по линии сгиба и подал её двумя пальцами. - Завтра в восемь. Приедете - стойте у ворот, вас позовут. Родни нет, так что из посторонних вы один и будете.

‐ А сегодня нельзя? - Саню стыдно было самому себе признаться, что охота поскорее отделаться от этой истории.

‐ Сегодня не выйдет. Людей кремируют наутро.

‐ Почему?

‐ Потому что человека вскрывают дольше, а специалист на смене один на всех. - Лан забрал планшет и сунул карандаш под зажим. - Он и так до ночи работает.

Двухчасовой пошёл к машине, пригнувшись перед калиткой, хотя она была ему по грудь. Фургон отъехал беззвучно. Слышно было только, как проседает щебёнка под колёсами.

Сань сложил лист вчетверо и убрал в нагрудный карман. Потом сходил в сарай. Ключи висели на гвозде у самой двери в ряд от большого к малому. Он снял третий, вернулся к бочке, подставил ладонь под кран и подтянул сальник на четверть оборота. Капать перестало.

Он открыл кран и повернул обратно, чтобы проверить. Все было в порядке. Ключ Сань повесил на тот же гвоздь, дверь сарая прикрыл, дверь дома тоже прикрыл, а подушку с камнем занёс в сени.

Дома он лёг и проспал часа два, тяжело и без снов, а проснулся с чувством будто проспал смену. Дверь хлопнула в седьмом часу, и Вдим заговорил ещё из коридора:

‐ Слушай, я сегодня у Ласовых был, насос им перебирал, и они мне такое рассказали, ты не...

‐ Гош умер.

Вдим остановился в дверях кухни. Сумку с инструментом он опустил на пол у косяка.

‐ Который?

‐ Который через дом. У калитки сидел всегда.

‐ А. Ну да. - Вдим взялся за ручку холодильника и замер. - Старый совсем был?

‐ Девяносто шесть как-никак, - Сань будто пытался убедить себя в нормальности происшедшего.

‐ Ну. Тогда это как бы... - Вдим всё-таки открыл дверцу, вытащил две тёмных и одну поставил перед Санем. Компрессор загудел. - Тогда это не то чтобы новость, да?

Сань подвинул ему открывалку. Вдим её взял, открыл обе и сел на край стула.

‐ Я его толком и не знал. Здоровался только. - Он отпил и поставил бутылку. - Он на меня один раз орал через забор часа полтора. Я Мосовым антенну ставил, залез на конёк, а ему, видишь ли, свет загородил. Я даже слезать не стал: сижу, кабель тяну, а он снизу разоряется, что молодёжь лезет куда и когда не просят. А потом взял да и воды вынес, прикинь!? Холодной, в эмалированной кружке такой красивой с ирисами. Я ее до сих пор помню лучше, чем его самого.

‐ Он моих помнил.

Саню стало муторно и пусто от того, что ниточка, связывающая его с родителями, человек, с которым можно было о них поговорить, оборвалась.

‐ В смысле?

‐ Мать ему зимой суп носила, он не просил, просто она считала это правильным. Отца помнил, как тот пешком с работы ходил. - Сань покрутил бутылку и не отпил. - Он про них говорил, а больше вспомнить и некому.

Компрессор стих. Вдим не нашёл, что ответить, и полез в карман. Вынул крыльчатку от насоса, чёрную, с обломанной лопастью, и поставил её на стол ребром.

‐ Вот. Из-за неё у Ласовых вода не шла.

‐ Что это?

‐ Крыльчатка. Ей лет двадцать. - Он крутанул её пальцем, она было закрутилась и упала. - А Ласов две декады доказывал жене, что дело в проводке. Меня три раза вызывал смотреть. Я ему говорю: у тебя насос гудит - значит, ток идёт, значит, проводка ни при чём. А он: ты посмотри хорошо, ты ж электрик или кто.

‐ И что, пришлось смотреть?

‐ Ага. А вообще работы там минут на двадцать, если сразу дать посмотреть насос. - Вдим захохотал и сразу осёкся. - Извини.

‐ Да ничего.

Вдим встал, принёс от холодильника ещё две темного и по дороге отодвинул сумку носком, чтобы не мешалась.

‐ Слушай, а с огородом-то у него что будет? - Вдим поднял крыльчатку и стал катать её на ребре. - Там лук стоит.

‐ Управа определит.

‐ Управа определит. - Он повторил это Саниным голосом и качнул головой. - Управа приедет через декаду, а лук за декаду в стрелку уйдёт. Хочешь, я завтра приду и выкопаю? Не себе. Мосовой отдам, у неё дети малые.

‐ Не надо.

‐ Почему не надо?

‐ Потому что не наше.

‐ И ничьё.

Сань не ответил.

‐ Ладно. - Вдим отставил крыльчатку. - Я тебе лучше вот что скажу. Еду вчера от Ласовых мимо космодрома, а за дальним забором стоит корабль. Не спутник на подвеске, какие я там двадцать лет вижу. Корабль, Сань. С элеватор высотой, обшивка серая, кругом леса в четыре яруса, и на них народу тьма. Я съехал на обочину и стоял полчаса.

‐ И что это?

‐ Кай говорит, колонейский. В соседнюю систему ходит и возит людей. Ну, ильдов, неважно - живых. Отвёз, привёз, встал на обслуживание, через год опять.

‐ И что?

‐ Как это - и что? - Вдим поставил локти на стол. - Он может запросто брать экипаж и безопасно перевозить. Значит, всё дело в том, чтобы залить побольше топлива и чтобы кто-то один сказал: поехали к Земле.

‐ До Земли втрое дальше. Но это еще не все. Добавкой топлива не отделаешься, наверняка есть еще что-то.

‐ Так что, например? Ты же шофер, вот и скажи мне, что машине надо, чтоб дальше пролететь, кроме топлива!

‐ Не знаю. - Сань пожал плечами. - Знаю только, что если бы горючки не хватало, за пятьсот тридцать пять лет кто-нибудь бы уже сделал.

‐ Вот! - Вдим хлопнул ладонью по столу, и крыльчатка подпрыгнула. - Вот это твоё «кто-нибудь бы уже» я от тебя третий год слышу. Кто-нибудь бы уже слетал. Кто-нибудь бы уже спросил. Кто-нибудь бы уже заметил и разобрался. А я оглядываюсь - нет никакого «кто-нибудь», Сань. Никого нет. А ты вечно этим прикрываешься, как щитом, и спишь себе спокойно.

Сань посмотрел в окно во двор, где стояла машина.

‐ Молчишь. - пробормотал Вдим без всякой радости, что Саню нечего ответить.

‐ Устал я сегодня.

‐ Ага. - Вдим посмотрел на него. - Ты чего смурной-то? Из-за старика?

‐ Из-за старика.

‐ Понятно.

Сань подумал, что если бы Вдим сейчас ушёл, было бы лучше, и тут же передумал.

‐ Завтра в восемь его сожгут, - сказал он. - Я поеду.

‐ Один, что ли?

‐ Родни нет. Кроме меня некому.

‐ Ну и я тогда. - Вдим подумал. - Хотя чего я там... Я его и не знал толком. Ладно, приду. У ворот встану.

‐ У тебя завтра дальние фермы.

‐ Успею. Выеду засветло, и всё.

Он подобрал крыльчатку и убрал в карман.

‐ Слушай, а лампочка у тебя в коридоре всё моргает.

‐ Сам же видел.

‐ Я тебе принесу. У меня их целая коробка лежит, штук двадцать, я всё забываю.

Вдим встал, поднял с пола сумку с инструментом и повесил её на плечо. Уже со двора крикнул, чтоб Сань завтра ждал его у ворот и без него не заходил.

Сань убрал со стола, вымыл обе бутылки и достал из кармана сложенный лист.

Копия была лиловая и местами бледная, там, где копирка плохо легла. Сверху - «АКТ УЧЁТНОЙ ЗАПИСИ СМЕРТИ», номер бланка, число. Дальше графы, заполненные быстрым мелким почерком. Сань просмотрел их сверху вниз.

Время получения сообщения - 10:34. Время прибытия бригады - 10:57. Двадцать три минуты.

Умерший: Ревн Гош. Вид - человек. Возраст - 96. Обнаружен в 10:20, соседом. Заявитель - и дальше его собственная фамилия, улица. Родственники - прочерк. Свидетель - Мосова, с адресом и показанием: видела живым накануне, около половины шестого утра. Предварительная причина - «естественная, подлежит установлению при вскрытии». Вскрытие - да. Кремация - 08:00 следующих суток.

Внизу стояли две подписи, обе неразборчивые, и под ними печатными буквами: учётчик Лан, учётчик Ровин.

Всё сходилось. Человека нашли, записали, увезли, утром сожгут, через неделю напечатают три строки на предпоследней странице вестника, а насчет лука решит управа.

Под подписями шла последняя строчка, набранная мелким типографским шрифтом, одинаковая, видмо, на всех бланках:

«Изъятие и утилизация биоматериала производятся по действующему нормативу».

Норматив - это расчеты. На температуру в кузове есть норматив. На мойку тоже. У Тога тоже свои цифры, и он в них третью декаду не укладывается и пишет объяснения. Каждое такое число кто-то однажды посчитал и записал.

Сань вышел во двор, открыл кабину и убрал акт за козырёк, к путевым. Листок с первыми тремя строчками лежал там же.

И что в этом нормативе сказано про людей?

Глава 4

32 день. 28.

Ворота крематория открыли без четверти восемь. Сань приехал прямо с пункта и, пока ждал, открыл створки: кузов после сдачи стоял пустой, и его надо было проветрить. Вдим подъехал на велосипеде, прислонил его к столбу и подошёл.

‐ Давно стоишь?

‐ С полчаса.

‐ А я думал, опоздаю. Цепь слетела у самого моста. - Он показал ладони, грязные от смазки, и сунул обратно в карманы. - Накинул, проехал полкилометра, она опять. Растянулась, надо колесо отодвигать, а ключа с собой нет. Я так до самого поворота и ехал: слетит - накину, слетит - накину.

У ворот ждали ещё три компании. Одна большая, человек десять, с женщиной в середине, которую держали под руки с двух сторон. Две маленькие, по двое. Все стояли поодаль друг от друга и здоровались кивком. Во дворе за воротами мыли фургон. Из-за шума воды почти не было слышно, о чём говорят у ворот.

Ближний к ним мужчина в пиджаке не по погоде переступил с ноги на ногу и подошел.

‐ Вы с восьми?

‐ С восьми.

‐ И мы с восьми. Их тут в одно время всех ставят, а заходят по одному. - Он посмотрел на ворота, потом на свои ботинки. - Мать вчера в девять умерла. Я спрашиваю: а сегодня никак? Мне говорят: никак, завтра в восемь. Вот и ждали сутки.

‐ Мне то же самое.

‐ Ну вот. - Мужчина обрадовался, что не ему одному. - Я думал, это нам так выпало. Тётка моя всю ночь у неё просидела, я её увёл только под утро, и то еле.

Он ещё что-то говорил про тётку, потом про автобус, который так рано не ходит, а от них ехать сорок минут. Стал не к месту оправдываться насчет пиджака, мол, надевал его последний раз на свадьбу, поэтому и тесноват стал в плечах. Замолчал он, только когда открыли ворота.

Вышла женщина в халате с конторской книгой, к которой на шнурке был привязан карандаш. Она открыла книгу на согнутом углу и стала вызывать.

‐ Сатовы!

Большая компания двинулась. Женщину под руки повели первой, и в воротах пришлось перестраиваться по двое.

‐ Ревн!

Никто не пошёл. Она подняла голову и повторила громче.

‐ Ревн!

‐ Это я. - Сань шагнул вперёд. - То есть не я. Я заявитель.

‐ Копия с собой?

Он достал сложенный лиловый лист из нагрудного кармана. Она развернула его, не вынимая карандаш из-под шнурка, глянула сверху вниз и отдала обратно.

‐ Идёмте. Только заявитель.

Вдим остался у столба с велосипедом.

В коридоре было прохладно и тянуло сыростью от мокрого бетона. Он шёл вдоль стены, в середине была дверь во двор, открытая настежь: там стояли два фургона, тот же серый и ещё один. Дальше в торце виднелись ворота бокса, тоже открытые с резиновой лентой поперёк проёма. Шланг тянулся через весь двор от крана к фургону и лежал на мокром бетоне.

Комната была маленькая, ничего не изменилось за шесть лет. Два стула под ильдов и стол обычной высоты. На нем лежала такая же конторская книга, как та, с которой вызывали у ворот, только потолще.

‐ Вот тут и тут. - Распорядитель перевернула лист и придержала его ладонью. - Дата и подпись.

Сань расписался дважды.

Прощание будет? - ильд посмотрела на него в упор.

‐ Некому прощаться. Я один.

‐ Один так один, дело ваше. - Она посмотрела на дверь. – Бывает, ещё кого-нибудь ждут, опаздывают же вечно. Точно никого не ждем?

‐ Точно.

‐ Тогда всё. - Она закрыла книгу. - Вам вынести, хотите сами попрощаться?

‐ Нет.

Во дворе закрыли воду.

‐ Как хотите. - Распорядитель сунула карандаш под зажим на обложке. - Идите к воротам, вас выпустят.

Она ушла обратно тем же коридором, и через минуту снаружи было слышно, как она вызывает следующих.

Вдим стоял там же и придерживал велосипед за седло.

‐ Ну что?

‐ Всё. - Сань с облегчением выдохнул.

‐ Как всё?

‐ Расписался, и всё.

‐ А… - Вдим на секунду задумался. - Ну ладно.

Обратно они ехали порознь: Сань на машине, Вдим на велосипеде вдоль обочины, на повороте к мосту Сань обогнал его и посигналил. Друг махнул рукой, не оборачиваясь. Визит в крематорий занял меньше времени, чем дорога до него.

Дальше пошла обычная декада. Коровы вышли из запуска, и у Юны опять стало сорок одна фляга. Тэм за погрузку успевал рассказать, что слышал про ремонт дороги, про гостиницу и что у Прановых брёвна всё-таки нашлись, только не совсем подходящие. Мост так и не закрыли. Лампочка в коридоре моргала.

Дом Гоша стоял с прикрытой дверью, как Сань её и оставил. Управа не приезжала. На третий или четвёртый день Сань, проходя мимо, увидел, что лук окучен, а земля между рядами тёмная и рыхлая, и за сараем у бочки стояла чужая лейка, не Гошева.

Вестник пришёл в конце декады. Сань развернул его сразу на предпоследней странице. Гош стоял вторым сверху. Три строки: возраст, всю жизнь на пилораме, потом сторожем при школе, и дата кремации - та, в которую Сань стоял у ворот. Выше шёл ильд восьмидесяти четырёх лет, ниже ильд шестидесяти одного.

Сань положил вестник на стол, прижал линейкой по сгибу и оторвал страницу. Сложил вдвое и убрал в ящик стола, где лежали бумаги родителей. Остальное отнёс в сарай к старым газетам.

За два дня Верк выписал ему наряд на плановое обслуживание. Сань подъехал к самому окну конторки, чтобы не заходить внутрь, и нарядчик открыл створку и выложил лист на подоконник.

‐ Машину сдаёшь в Малье в рефрижераторный парк к семи утра. Заберёшь после четырёх.

‐ А молоко?

‐ Его заберет подменный. Юне я сам позвоню, чтоб не пугалась. - Он придавил лист пальцем, чтобы не сдуло, и перевернул. - Каждый год гоняем, ты не первый раз, но напомню. Вот тут тебе поставят отметку. Без нее не возвращайся, будешь потом сам объяснять мастеру, где катался целый день.

‐ А если раньше отдадут?

‐ Такого еще ни разу не было. У них же там очередь с шести. - Верк уже смотрел мимо него, на того, кто подходил с пачкой. - Возьми с собой чего почитать.

Створку он закрыл сам.

Машину Сань сдал в Малье в семь и вышел за ворота парка. Город начинался сразу за оградой и шёл вверх. Дома были для ильдов в четыре и пять этажей, из-за этого улица казалась уже, чем была на самом деле. Вывески висели над головой на уровне второго; чтобы прочитать ближнюю, приходилось отходить к краю тротуара. Людей он за первый час встретил двоих: женщину с сумкой и мальчишку, который бежал и держал под мышкой какой-то сверток.

Ждать Сань не любил. В работе это было единственное, что его по-настоящему напрягало. Он дошёл до рынка, обошёл два ряда и повернул обратно. Торговали с прилавков, поставленных высоко, и продавцы клали товар на самый край, не глядя, кто внизу. У одного он взял лепёшку, съел на ходу и держал скорканную бумагу в кулаке, пока не нашел урну.

До музея дошёл в девятом часу. Кассирша сидела высоко, и Сань видел её по плечи. Она пододвинула билет к самому краю, чтобы ему было удобнее.

‐ Имейте в виду, верхний зал на ремонте.

‐ А нижние?

‐ Нижние работают. - Она подпёрла щёку. - Переселение направо, космос прямо. Вас куда надо?

‐ И туда и туда.

‐ Ну начните тогда с переселения, в космической программе сейчас школьная экскурсия, к десяти уйдут.

Зал переселения был длинный и тёмный по углам, все освещение было сосредоточено над витринами.

Обшивка космического корабля висела на кронштейнах у дальней стены. Кусок был метров пяти в высоту, серый, с рядами заклёпок и с длинной вмятиной понизу. Табличка объясняла, что это часть переходного отсека, снятая при разборке. Сань обошёл её сбоку. С изнанки, у самого края, там, где кронштейн держал лист, было процарапано восемь или девять кривых букв. Они были явно не заводские, и на табличке про них ничего не говорилось. Он постоял, потом отошёл и посмотрел ещё раз от стены. Отсюда царапин было не видно.

Витрины стояли под ильдов, и перед каждой была деревянная подставка в две ступени. Сань встал на подставку у третьей витрины. Ложка. Ботинок на шнуровке, левый, без пары. Очки в тонкой оправе с треснувшим стеклом. Гребень, у которого не хватало трёх зубьев подряд. Деревянная лошадка на колёсиках.

Школьники, видимо, раньше закончили в зале космической программы и перешли сюда. Стало шумно. Их было десятка два, все ильды, на голову выше Саня, они прошли мимо витрин, не останавливаясь, к обшивке.

‐ Мы с вами стоим перед единственной уцелевшей частью корабля, - начал экскурсовод. Он говорил свободно, не подглядывая в планшет, и явно повторял это не в первый раз. - Кораблей было четыре. Теперь смотрите сюда, на карту. Люди сели вот здесь, на месте нынешнего Таска. Оно было выбрано заранее по наблюдениям с орбиты: ровная местность, вода, хорошая почва. Первое время жили в кораблях, а как поставили первые дома, три корабля разобрали на металл. Четвёртый простоял дольше, от него у нас осталось вот это.

Кто-то сзади спросил, почему не разобрали и этот.

‐ Хороший вопрос. - Экскурсовод поднял палец и подержал его. - Потому что к тому времени уже понимали, что это ценный исторический памятник.

Спросили ещё, сколько людей было и все ли долетели.

‐ Две тысячи. Долетели все, это редкий случай для таких переходов, и в учебнике у вас об этом есть отдельный параграф. Теперь пойдёмте, я вам покажу первую зиму, там очень хорошие фотографии.

Он повёл их к карте и начал про первую зиму.

Зал космической программы был светлее и меньше. Посередине стояли макеты аппаратов на штырях, а по стенам под стеклом висели таблицы.

Та, что он искал, оказалась третьей от двери. «Расстояния и расчётное время в один конец». Строк было около двадцати, и половина шла с пометкой «расчётно».

Первая система, Ольт - семь лет один месяц. Четвёртая - семь лет четыре месяца. Дальше вниз шли системы, к которым ничего не отправляли, и время до них росло. Земля стояла последней строкой, отдельно, ниже черты. Двадцать один год три месяца.

Сань посчитал в уме. Семь лет один месяц - это восемьдесят пять месяцев. Двадцать один год три месяца - двести пятьдесят пять. Он разделил и получил ровно три. Не «примерно втрое», не «с лишним», а ровно, без остатка, как будто кто-то нарочно подгонял.

Он перевёл взгляд на стекло. Над строкой колонии оно было чистое, протёртое пальцами дочиста, и вокруг едва заметные разводы. Над нижней третью таблицы лежал тонкий слой пыли. Строку с Землёй никто не трогал.

Рядом в отдельной рамке висел лист с координатами. Три строки цифр со знаками, которых Сань не знал, и внизу пояснение, что данные приведены по каталогу такого-то года. Стекло тут было пыльное целиком.

Он прошёл вдоль остальной стены. На длинном стенде по годам шли все отправленные аппараты: год, система, назначение, чем кончилось. Стенд начинался у двери и уходил за угол. Последние две секции были уже не под стеклом, а просто на планках.

Сань прошёл его от начала до конца. Годы шли подряд без пропусков по два-три запуска почти в каждом; в одном году их было одиннадцать, и напротив стояла пометка про юбилей. В графе «чем кончилось» встречалось «связь утрачена», и таких было штук шесть за пятьсот лет.

Он вернулся к двери и прошёл стенд ещё раз медленнее. Земли там не было. Вдим говорил это третий год, и Сань объяснял, почему так и должно быть.

Смотрительница сидела у входа в зал на высоком стуле и вписывала что-то в тетрадь. Стул стоял криво, одна ножка не доставала до пола, и она время от времени переносила вес.

‐ Извините. А про Землю где?

‐ Так вы туда идёте. - Она показала карандашом в сторону первого зала. - Переселение, весь зал ей.

‐ Нет, я про полёты. К ней отправляли что-нибудь?

‐ Нет. - Смотрительница дописала строчку и перевернула страницу. - Тут у нас всё, что было за пятьсот лет. Если бы отправляли, отметили бы на стенде.

‐ Понятно.

‐ Вы из школы, что ли? Задание какое-нибудь готовите?

‐ Нет. Просто спросил.

‐ А. У нас бывают, приходят с тетрадками, им по программе надо. Один в прошлом году переписал всю таблицу до последней цифры и ушёл, а потом другая учительница звонила и спрашивала, откуда такие данные. Я говорю: с таблицы. Она говорит: а таблица откуда? Я говорю: женщина, я посетителей считаю, а не звёзды. - Она посмотрела на потолок. - У нас тут лампа третий месяц не горит, вон та, над макетами. Я и завхозу, и в управление писала. Приходил один, посмотрел, сказал - надо стремянку выше, у них такой нет.