Пилигримы: Предпоследняя страница

‐ Я ходил.

‐ Сходи ещё. Я тебе бумагу дал, дальше не моё дело.

Сань смотрел на подшивку.

‐ Их долго держат?

‐ Пятнадцать лет. По инструкции. - Верк прихлопнул корку. - Списывать можно, только никто не списывает. Места хватает.

‐ И часто спрашивают?

‐ За двадцать лет три раза. - Он подумал. - Нет, четыре. Инспекция, авария и два раза мужики между собой не сошлись, как вот этот.

Ним скрутил ветошь в жгут.

‐ Я, между прочим, стою.

‐ Стой.

Он унёс подшивку обратно.

‐ Слушай. - Сань взял свой корешок со стойки и сложил его вдвое. - Ты кровь сдавал когда-нибудь?

Ним перестал крутить ветошь.

‐ В больницу, что ли?

‐ В больницу.

‐ Так у нас не берут.

‐ Почему?

‐ А я почём знаю. - Ним пожал плечами вместе с ветошью. - Не берут и не берут. У них своих вон сколько.

‐ А платят?

‐ Кому, тебе? Так тебя и не позовут.

Он повернулся к яме и сложил ладони у рта.

- Тос! Вылезай! Тут человек кровь сдать хочет! - под конец фразы он не выдержал и рассмеялся.

Внизу звякнуло, как будто положили инструмент в ящик.

‐ Чего?!

‐ Вылезай, говорю.

Из ямы показалась голова, потом вылез и сам Тос ‐ молодой, с чёрными по локоть руками. Он вытер руки о штаны, но чище они не стали.

‐ Кто хочет?

‐ Вот он хочет. - Ним мотнул подбородком в сторону Саня. - Кровь сдать. В больницу.

Тос посмотрел не на Саня, а на его руки.

‐ Порезался, что ли?

‐ Да не порезался он! - Ним прихлопнул ладонью по стойке. - Сдать. Как это... донором. Приходишь, у тебя берут, тебе за это платят.

‐ Платят?

‐ Ну.

‐ Так у нас не берут.

‐ Вот и я ему то же самое.

Тос вытер руки о штаны ещё раз, и чище они опять не стали.

‐ А сколько дают?

‐ Так не берут же!

‐ Ну а если бы брали.

‐ Никто не знает, Тос. Никто не знает. - Ним развёл руками. - Ты бы сдал?

‐ Смотря сколько. И смотря куда её потом.

‐ Тебя послушать, так ты уже торгуешься.

‐ Я не торгуюсь. Я спрашиваю.

- Иди работай, торговец. - Ним махнул на него ветошью и захохотал так, что от стойки оглянулись. Тос полез обратно, и снизу опять звякнуло.

Верк вернулся и повернулся к тому, кто уже стоял за Санем со своей пачкой. Сань сошёл с ящика и вышел.

В гараже знали всё: где переработка, где премия, куда берут людей на работы и почём. Если бы в Таске кому-то платили за кровь, тут узнали бы первыми, и он услышал бы об этом лет пятнадцать назад.

Мимо больницы Сань ездил по два раза в день. В тот раз он остановился. Внутри было прохладно и слабо пахло моющим средством. По коридору катили каталку, и одно колесо цокало через оборот. За стойкой сидела женщина-ильд, Саню было видно только её локти и лицо.

‐ Здравствуйте. Вы к кому?

‐ Я не к кому. У вас у людей кровь берут?

‐ В смысле «берут»?

‐ Донором. Прийти и сдать.

‐ А. - Она отложила карточки, которые до этого раскладывала. - Нет. У людей не берут.

‐ Почему?

Женщина открыла было рот и закрыла.

‐ Ой, сейчас ... Посидите минутку.

Сидеть было не на чем: стулья в холле были только под ильдов, и Сань остался стоять у стены. Регистратор высматривала кого-то поверх его головы, потом привстала и махнула рукой в конец коридора.

‐ Погодите! Вы во второй корпус? Тут спрашивают, почему у людей кровь не берут.

По коридору шла вторая постарше, в халате, с папкой под мышкой. Она остановилась, не дойдя, и глянула на часы над стойкой.

‐ Кто спрашивает?

‐ Да вот. - Регистратор показала карандашом вниз на Саня.

Врач нашла его глазами не сразу: он стоял у стены, ниже стойки.

‐ Это вы спрашиваете?

‐ Я.

‐ Мне всё равно мимо. Пойдёмте, покажу, чтоб на словах не объяснять.

Она пошла по коридору, укорачивая шаг, и всё равно уходила вперёд, потом останавливалась и ждала.

‐ Вот. - Врач стукнула костяшкой по табличке на двери. - Донорский пункт. Три дня в декаду с утра. Очередь бывает до самого угла.

‐ И людей в этой очереди нет?

‐ Не было ни разу. - Она сказала это, не подумав ни секунды. - Я тридцать лет тут работаю.

‐ Почему?

‐ Потому что незачем.

‐ Это как?

Врач переложила папку под другую руку и посмотрела на него сверху вниз ‐ не свысока, а просто потому, что иначе не получалось.

‐ Вашу кровь можно перелить только вашему. Нашему нельзя, у нас с вами всё разное, это ещё при первых поселенцах выяснили. А ваших сколько? Тысяч десять на всю планету.

‐ Около того.

‐ Ну вот. А переливаний человеку за прошлый год было... - Она подняла глаза к потолку и посчитала. - Три. По всей Алье три. Один после аварии, два плановых.

Каталка проехала мимо них и укатилась за угол.

‐ И кровь ведь не лежит вечно, - сказала врач. - Сорок два дня, и всё, дальше списывают. Вы представьте, что тогда было бы. Мы зовём людей, платим, держим под это холодильник, ведём на каждого карточку. А потом раз в декаду приходим и всё это выливаем, потому что срок вышел. И так каждую декаду пятьсот лет.

Сань молчал.

‐ На плановую операцию человек сам себе сдаёт заранее за две-три декады, - сказала она. - Своя кровь, никакой возни с совместимостью, и лежать ей всего ничего. А на экстренный случай растворы есть, они любому годятся.

‐ А если сразу много надо?

‐ Тогда собирают родню и знакомых, у кого группа подходит, и берут прямо на месте. Это редко, но бывает.

‐ Понятно.

‐ А вам зачем, если не секрет? - Врач наклонилась чуть ниже. - Сдать хотели?

‐ Хотел.

‐ Да вы не расстраивайтесь. У нас своих хватает, нас же вон сколько, а вас мало. - Она уже пошла было и обернулась. - Вы из Таска?

‐ Из Таска.

‐ Ну вот, вы почти все там и сидите. Половина ваших в одном посёлке. Мне это всегда казалось странно, а потом объяснили ‐ историческое место, первая высадка. Люди, оказывается, привязываются к таким вещам.

Она посмотрела на часы ещё раз, сказала «ну, я побежала» и пошла дальше по коридору. Никуда она не побежала, шла своим обычным шагом.

Сань вышел. На крыльце стояли двое в халатах и курили. Он прошёл мимо, сел в кабину и минуты три не заводил.

Спать он в тот день после смены не стал. Поставил машину во двор и пошёл через площадь в библиотеку. Она занимала первый этаж дома культуры. Стеллажи стояли высокие, под ильдов, и на каждом втором закреплена лесенка на колёсиках ‐ для людей.

За стойкой сидела Мирт. Ей было шестьдесят два, она работала тут дольше, чем Сань водил машину, и знала в лицо всех, кто хоть раз брал книгу.

‐ О, - сказала она, не поднимая головы от карточек. - Явился.

‐ Здравствуйте!

‐ Здравствуй, здравствуй. Ты у меня в последний раз был... - Она вытянула ящик и пролистала его большим пальцем. - Полтора года назад. Полтора года, Сань. И то тебя мать привела.

‐ Мать умерла шесть лет назад.

Карточка легла обратно не в ту ячейку.

‐ Ой. Ой, прости. Это Ласова была с сыном. Ты меня прости, я в лицах путаться стала.

‐ Ничего.

‐ Ничего, ничего... - Мирт переставила карточку, куда надо. - Тебе чего надо-то?

‐ Про первую высадку.

Библиотекарь сняла очки, протерла, потом надела обратно.

‐ В смысле ‐ про первую высадку? Тебе для чего? Ты же не учишься.

‐ Да просто поспорили с другом. Вот и хочу утереть ему нос своими аргументами.

‐ А. Ну спор ‐ это дело. - Она отодвинула карточки на край стойки и встала. - Про что спорите?

‐ Точное место, где люди высадились.

‐ Так тут же и сели. Это все знают. У нас на площади камень стоит, ты его сто раз видел.

‐ Я и говорю: все знают. А товарищ говорит ‐ покажи бумагу.

Мирт посмотрела на него поверх очков.

‐ Хороший у тебя товарищ, дотошный какой. - Она покачала головой и поднялась. - Пойдём.

Архив был в задней комнате. Стеллажи такие же высокие, лесенка одна на всю комнату. Пахло старой бумагой и немного пылью.

‐ Так. Первые годы вот тут. Это подшивки совета, это протоколы, это... это не то, это хозяйственное. - Она вытянула папку, посмотрела и сунула обратно. - Ты имей в виду, тут всё в копиях. Подлинники в Малье, у нас их сроду не было.

‐ Копия тоже годится.

‐ Ну и слава богу, потому что другого нет. - Библиотекарь подкатила лесенку и придержала её рукой. - Достань-ка вон ту синюю. Я по этим лестницам уже не ходок.

Сань достал тяжёлую папку с матерчатыми завязками, и они разложили её на столе. Мирт листала быстро, привычно, придерживая страницы ребром ладони.

‐ Год ноль... год первый... Вот, смотри. Про расселение. «О размещении прибывших». Ага. Так, это про питание, это про воду... Погоди.

В зале два раза скрипнула лесенка.

‐ Что? - Сань даже задержал дыхание.

‐ Да ничего. - Она вернулась на страницу назад, потом вперёд. - Тут написано «долина», а не «Таск».

‐ Какая долина?

‐ Ну вот пишет: разместить прибывших в долине. - Мирт поднесла лист ближе, потом отвела подальше. - Долина под Мальей. Тут и название есть, только я его первый раз вижу, оно старое.

Сань взял лист и прочитал сам с самого начала и два раза вернулся к середине, чтобы не пропустить чего. Разместить, обеспечить, доложить к сроку. Шесть пунктов, и Таска нет ни в одном.

‐ А Таск?

‐ А Таск вот. - Мирт открыла третью папку там, где заложила пальцем. - Год третий. «О переводе поселенцев в Таск под нужды сельского хозяйства». И подпись, и число.

‐ То есть их перевели через три года.

Библиотекарь разгладила страницу ладонью.

‐ Ну а что тут такого-то? Перевели и перевели, тогда всё двигали туда-сюда... Слушай, ты в дом культуры вхож? У меня стеллаж у двери шатается, я с весны прошу, а всё некогда им.

‐ Не вхож.

‐ Ну и ладно. - Она вернулась к папке. - Может, в долине земля плохая была или воды не хватило. У меня тут в позапрошлом году всё перекладывали, мужчина приезжал из Мальи, две декады сидел. Или не в позапрошлом. А как уехал, я потом полгода ничего найти не могла.

‐ Только камень у нас на площади врёт, получается.

‐ Получается. Ишь ты!

Мирт хмыкнула, закрыла папку и полезла поправлять что-то на нижней полке. В зале два раза скрипнула лесенка. Сань остался у стола. Спереди в папке был подшит лист использования: «дата выдачи», «кому», «подпись». Он провёл пальцем сверху вниз.

‐ Мирт.

‐ А?

‐ Тут пусто. Ни одной записи.

Она наклонилась над столом, не разгибаясь до конца.

‐ Ну да. А кто её будет брать? Это ж совет, третий год, кому оно надо. У меня половина архива так лежит.

‐ Совсем никто?

‐ Совсем. - Библиотекарь пожала плечами. - Школьники ходят, но им дают хрестоматию, там всё пересказано. А сюда заходят раз в сто лет, и то за родословной.

‐ Пятьсот тридцать пять лет, и никто.

‐ Ну вот ты же пришёл.

Она достала карандаш, вписала дату и его фамилию и подвинула лист к нему.

‐ Распишись. Порядок есть порядок.

Сань расписался. От стойки Мирт позвали. Она крикнула «иду, иду» и ушла, а папки остались лежать раскрытыми. Сань завязал их сам.

По дороге домой голова была тяжёлая: за сутки он поспал часа четыре, теперь это сказывалось. У калитки сидел Гош. Ему было девяносто шесть, жил через дом и каждый день выходил посидеть на солнышке сам, пусть медленно, держась за забор, но сам. На коленях у него лежал сложенный вчетверо вестник.

‐ Сань!

‐ Здравствуйте, Гош!

‐ Ты откуда идёшь? Обычно ж на машине колесишь.

‐ Оставил. Пешком захотелось прогуляться.

‐ Пешком. - Гош стал разворачивать газету, потом бросил и положил обратно. - Правильно. Отец твой много ходил пешком, я помню. Он с работы придёт и ещё до реки сходит и обратно. Я ему говорю: ты дурак, что ли, силы девать некуда? А он: я так думаю для самочувствия лучше.

‐ Он мне тоже так говорил.

‐ Ну а я что. - Гош помолчал, глядя мимо. - Хорошие были люди, Сань. Оба. Мать твоя мне зимой суп носила, я не просил, она сама. Я ей говорю: не носи, всё у меня есть. А она поставит на кухне и уйдёт.

За спиной у Гоша в глубине двора капало в лейку.

‐ Я тут один остался на всю улицу, кто их помнит. Из моих-то никого. Брат был, так сгорел, а больше и не было никого. Вот и сижу.

‐ Вы заходите, если что.

‐ Это ты заходи. Мне до тебя идти пятьдесят шагов, я столько полдня идти буду. - Он засмеялся коротко и сухо и показал газетой на двор. - Слушай, а глянь мне бочку. Кран подтекает, а у меня силы уже не те.

‐ Гляну, конечно.

‐ Ты только не суетись сейчас. Как время будет, приходи.

Сань пошёл к себе. Дома он поел стоя, не разогревая, потом вышел во двор и достал листок из-за козырька. Он прочитал те три строчки ещё раз, хотя помнил наизусть. Донорства у людей нет. Не «мало», не «редко» ‐ нет вообще и не было никогда. Переливаний три за год на всю страну. Кровь может храниться сорок два дня, а дальше списание.

Значит, человеческую кровь в больницу не возят и оттуда не берут. Значит, то объяснение, под которое он тогда почти заснул, ничего не стоит. Он перевернул листок и на чистой стороне записал: дату, слово «донорство», прочерк и три цифры ‐ три переливания, сорок два дня, тридцать лет работы у той, что объясняла. Потом подумал и приписал внизу: «высадка ‐ долина под Мальей, год 3».

Две записи на одной бумажке смотрелись глупо. Одна про кровь, другая про камень на площади, который врёт пятьсот тридцать пять лет и никому не мешает.

Вдиму он решил пока не говорить. Тот бы обрадовался и к вечеру объяснил бы ему, что всё это значит через очередную теорию заговора. Листок оставил на столе и лёг. Он лежал и повторял про себя то, что услышал в переулке, и с каждым разом это звучало мрачнее. Раньше у него было объяснение и один непонятный момент. Теперь все посыпалось.

Двое стояли у его забора в четвёртом часу и говорили, что берут только с людей. Что ждут давно и злятся. Что всё держится на том, что кто-то должен умереть.

Он повернулся на бок и закрыл глаза.

Если у людей кровь не берут вообще, о какой крови они говорили?

Глава 3

21 день. 29.

Кооператив за мостом Сань не любил. Там грузили сами, лезли в кузов в чём были, ставили фляги как придётся, и он всё время стоял у борта и смотрел, чтобы не поставили в три ряда.

Ворота открыли раньше, чем он подъехал. По доске уже катили первую флягу, доска прогибалась, флягу придерживали с двух сторон.

‐ Здоров, молочный!

‐ Здоров.

Младший Пранов был в резиновых сапогах на босу ногу. Он завёл флягу в кузов, поставил её к передней стенке и вытер ладонь о штанину.

‐ Ты через мост ехал?

‐ Да, как обычно.

‐ А проехал как, свободно? У нас с ночи твердят, будто его до конца декады закрыли.

‐ Свободно. - Сань показал подбородком на створки. - Вторым рядом ставь. Первый набит.

‐ Вот люди. Один сказал, все повторили.

‐ Верхнюю дорогу ремонтируют. Не мост.

‐ Ну!

Его позвали к весам. Он застегнул куртку не на ту пуговицу и ушёл, а на доску вместо него встал длинный парень, которого Сань не знал по имени.

Грузили медленно. Каждый по дороге останавливался поговорить: сначала мост, потом собака Мосовых, которая опять повадилась к их курам, потом мужик из Мальи - приезжал смотреть силосную яму, обещал вернуться с бумагой, и с тех пор его никто не видел. Сань считал. Двадцать две фляги, восемьсот восемьдесят литров, с Юниными сорока выходило две тысячи четыреста восемьдесят. Вышел он от них на четверть часа позже обычного и в путевом написал время как есть. Термометр у передней стенки показывал четыре и одну.

Пранов вернулся, когда уже закрывали.

‐ Мы, между прочим, надстраиваться будем, - с гордым видом объявил он.

‐ Слышал.

‐ От кого это?

‐ От Тэма.

‐ А. Ну да, от кого ж ещё. - Пранов подёргал створку, проверяя. - Брёвна брат обещал с зимы. А как право вытянули, так у него брёвна и кончились. Я ему говорю: у тебя не брёвна кончились, а совесть. Он говорит: приезжай, смотри. Я поехал за сорок километров - реально нет.

‐ И что?

‐ И ничего. Поживём пока внизу, а брёвна найдутся. Не у брата, так на пилораме, только там очередь.

Сань пропустил проволоку через проушины, скрутил, обжал и посмотрел номер. Ноль четыреста семнадцать. Вписал в накладную, вписал в путевой, накладную вернул.

‐ Слушай. - Он не поднял головы от бумаги. - Ты где родился?

‐ Тут. А что?

‐ А где люди первый раз сели, знаешь?

‐ Так на площади. Где камень. - Пранов засмеялся и хлопнул ладонью по борту. - Ты чего, Сань? Тебе показать? Я провожу.

‐ Не надо.

‐ Мне отец рассказывал, туда раньше венки носили в годовщину, а потом перестали. Не знаю почему. Может, надоело. Я, честно сказать, и годовщину-то не помню, какого она числа.

Он пошёл закрывать ворота, и Сань полез в кабину.

Двадцать два километра до пункта Сань проехал на шестидесяти и в четверть седьмого сдал задом к приёмной с одного захода.

Тог вышел из-под навеса и на воздухе распрямился во весь рост. У стойки в бачке с тёплой водой стоял стеклянный цилиндр, налитый на три четверти.

‐ Погоди открывать, у меня проба греется.

Он вынул цилиндр из бачка, поставил на стойку и опустил в молоко лактоденсиметр, придерживая его за верх стержня, пока тот не встал сам.

‐ Пусть постоит. Это ещё с прошлой машины: мужик с шести ждёт и думает, что я нарочно его задерживаю. У него вчера вышла плотность тридцать два, а позавчера тридцать три. Я ему говорю: плотность не я тебе делаю, а коровы. Пломба?

‐ Ноль четыреста семнадцать.

Тог перебрал проволоку пальцами, сверил номер с накладной и расписался в двух местах, придерживая лист мизинцем.

‐ Четыре и одна на загрузке, - сказал Сань. - Сейчас четыре и пять.

‐ Вижу. - Он поставил цилиндр на стойку и открыл журнал там, где лежала закладка из спички. - Ты один такой на весь пункт. Остальные ждут, пока спрошу, а половина ещё и лезет со мной в кузов смотреть, будто я им на слово не поверю.

Сань открыл створки. К борту встали те же трое: ильд снимал по две фляги разом и нёс к весам, двое людей катили по одной. Молоко пошло в приёмку. Сань встал так, чтобы видеть шкалу, и складывал в уме за каждой флягой. Стрелка колебалась от сорока и девяти десятых до сорока и одного с небольшим. Одна фляга не дотянула.

‐ Вот эта, - Сань показал на флягу, которую как раз снимали. - Из кооперативных.

Тог подошёл, посмотрел на стрелку и записал флягу в отдельную строку.

‐ Сорок и восемь. Ну да, у них там на глаз льют. - Он дописал и не разогнулся, потому что до стойки ему всё равно было наклоняться. - У меня за декаду таких набирается штук восемь, и каждую я пишу отдельно, а в конце свожу и сдаю. Раз в год приезжают и спрашивают: почему у вас по одному хозяйству недовес? Я говорю: приезжайте туда в пять утра и постойте у доски. Ну им, конечно, не до того.

Он махнул было рукой, но вдруг задумался и медленно выпрямился во весь рост.

‐ Приход падает у всех, а план на приёмку мне никто не двигал. Я в Малью написал: корма в этом году хуже, коровы дают меньше, проверьте по хозяйствам, вы же с орбиты каждый мешок считаете. Мне ответили одной строчкой: привести данные в соответствие.

‐ И как ты можешь на это повлиять? - На этом месте Сань подумал, что его работа не такая уж плоха, но вслух, разумеется, не сказал.

‐ Никак. Пишу объяснение и сдаю вместе со сводкой. Читают их там или нет, я не знаю: мне за три декады ни разу не ответили.

От ворот посигналили: заезжала следующая машина. Тог пошёл под навес, пригибаясь на последних двух шагах.

Домой Сань вернулся в десятом часу. Поставил машину носом на улицу. На обед разогрел вчерашнюю фасоль с мясом. Ел сидя и не спеша, думая о словах Тога про корма. Потом сполоснул тарелку и лёг на дневной сон.

Минут пять покрутился и резко сел на кровати. Он обещал посмотреть кран у Гоша ещё в прошлую декаду. Калитка у того была отворена. Во дворе все также капало в бочку.

‐ Гош! День добрый!

Стул у крыльца стоял пустой. На нём лежала подушка, придавленная камнем от ветра, хотя с самого утра погода стояла тихая. Дверь в дом была прикрыта. Замков тут никто не держал. Сань вытер ноги о ребристый резиновый коврик и вошёл.

В кухне пахло хлебом и керосином. Гош сидел на табурете у стола боком, привалившись плечом и головой к стене. Одна рука лежала на колене, вторая свисала. На столе стояла кружка, накрытая куском бумаги, рядом вестник, сложенный вчетверо.

‐ Гош. - Прошептал Сань севшим голосом.

Он постоял в двух шагах, потом подошёл и взял его за руку выше кисти. Окоченевшая она, казалось, обожгла его холодом. Он резко отстранился, зачем-то поправил на кружке листок, переставил кружку на середину стола и вышел на крыльцо. Там Сань опустил голову, закрыв лицо руками. Сосредоточиться. Кап-кап-кап! Он посмотрел на часы. Двадцать минут одиннадцатого.

Номера диспетчера Сань не помнил. Его печатали в вестнике на последней странице внизу в рамке вместе с расписанием автобуса до Мальи и часами работы управы. Сань вернулся в дом, взял со стола вестник и развернул.

Сложен он был вчетверо, предпоследней страницей наружу. Четыре имени сверху вниз, у каждого возраст, три строчки о жизни и дата кремации. Дан с нижней улицы, семьдесят четыре, всю жизнь на элеваторе. Сань знал его в лицо: сухой, все время в кепке, ходил мимо молочной и всегда по той стороне. Ниже шли рождения за неделю, по строке на каждого: имя, родители, улица. Против двоих стояла пометка о праве на третьего.

Он развернул до конца и перевернул лист. Номер был где обычно. Сань прочитал его два раза, сложил вестник как было и положил обратно.

Дома он снял трубку. Лампочка в коридоре моргнула. На третьей цифре Сань сбился, положил трубку, выдохнул, поднял и набрал заново.

‐ Крематорий, диспетчер.

‐ Здравствуйте. У меня сосед умер.

‐ Минуту.

В трубке отодвинули что-то тяжёлое и зашуршали бумагой.

‐ Так. Улица и номер дома.

Сань назвал улицу, номер.

‐ Записала. - Она проговорила вслух для проверки. - Человек, ильд?

‐ Человек.

‐ Имя и возраст.

‐ Ревн. Гош Ревн. Девяносто шесть.

Где-то у неё в комнате зазвонил второй телефон, прозвонил раз восемь и затих.

‐ Полных девяносто шесть?

‐ Полных. В прошлую зиму отмечал, я к нему заходил.

‐ Родня у него есть?

‐ Никого.

‐ Ставлю прочерк. - Карандаш у неё скрипнул и остановился. - Вы ему кто?

‐ Сосед.

‐ Фамилия ваша, по буквам и не торопясь.

Сань продиктовал. Она повторила за ним по слогам и переспросила одну букву дважды.

‐ Во сколько обнаружили?

‐ В двадцать минут одиннадцатого.

‐ Сейчас тридцать четыре. - Где-то у неё стукнула печать. - Он у вас лежит или сидит?

‐ Сидит. На табурете у стола.

‐ Так и оставьте. Не поднимайте, не перекладывайте, не накрывайте. Бригаде надо увидеть все, как было.

‐ Понял.

‐ И вот ещё, соседей в дом не пускайте. Ни одного, ни на минуту. Я это всем говорю, и всё равно через раз бригада приезжает, а там уже полкухни народу, посуда перемыта, окна настежь и кто-то печку затопил, чтобы, значит, не пахло. Потом у нас патологоанатом пишет запросы с уточнениями, а отвечать мне.

‐ Я от себя звоню. У него телефона нет.

‐ Тогда возвращайтесь и ждите во дворе. В дом без бригады не заходите.

Она отвела в сторону трубку и заговорила в сторону, не понижая голоса:

‐ Лан! Человек, девяносто шесть, сидячий, у колонки. Ровина забери, он во дворе курит.

Потом проговорила уже Саню.

‐ Выехали. Ждите на месте.

Трубку она положила первой. Сань вернулся, убрал камень с подушки на стуле и сел ждать.

Бочка стояла в трёх шагах у стены сарая под водостоком. Латунный кран был врезан на ладонь от ее дна. Из-под гайки помаленьку сочилась вода и капала в лейку. Запах от сада за сараем к этому часу стал гуще, чем с утра. Сань посчитал: двадцать капель в минуту. Сколько выходит за сутки, считать не стал. Гош носил воду вёдрами от колонки на углу и на пятьдесят шагов тратил полдня.

Фургон он не услышал. Увидел его через забор уже стоящим напротив калитки: серый, с высокой крышей и двойными задними дверями. Вышли трое. Водитель отошёл к канаве и закурил. Двое пошли к калитке: впереди ильд в тёмной куртке, с планшетом под мышкой, за ним человек помоложе с плоским железным ящиком на ручке как у слесарей.

‐ Заявитель вы?

‐ Я.

‐ Учётчик Лан. Это Ровин. - Ильд не остановился и руки не подал. - Где он?

‐ В кухне. Сидит.

Лан наклонил голову в калитке, потом ещё раз в дверях, а в кухне пригнулся совсем: потолок там был низковат даже для человека. Он обошёл стол, посмотрел на Гоша сверху, потом присел на корточки. Ровин поставил ящик у порога.

‐ Я кружку двигал, - сказал Сань. - Она бумагой была накрыта, я листок поправил, а кружку переставил на середину.