Поживи на воле

— Проехать надо, — сказал Гордин.

Павел вытер ладони о рабочие брюки.

— Нашли?

— Там поговорим.

— Веру нашли?

Второй мужчина отодвинулся от двери, освобождая проход.

Павел посмотрел на мастера. Тот повернулся, открыл рот, потом спросил:

— Куртку ему взять можно?

— Возьмёт, — ответил Гордин.

Они пошли через мастерскую. Васька стоял возле верстака, держал тряпку и не двигался. Валерки не было, он работал в другом месте. Павел почему-то подумал, что нужно оставить ему ключ от гаража, который лежит в кармане.

У раздевалки попытался задержаться.

— Я соседке позвоню.

— Потом.

— Матери сказать.

Гордин взял его под локоть. Не больно, но так, что дальше можно было идти только вместе.

— Успеешь.

На улице светило солнце. После двух дождливых дней асфальт уже высыхал, только возле ворот блестела глубокая лужа. Павел обошёл её, чтобы не замочить носки: ботинки с утра всё ещё были сыроваты.

Мужчина в серой куртке открыл заднюю дверцу.

Павел сел, положил ладони на колени. На правой руке темнела царапина. Он повернул кисть вниз.

Дверь закрылась.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Не найдено

Глава 10

До утра

В кабинете Гордин первым делом снял пиджак и повесил на спинку стула. Павел так и остался в куртке. Подкладка возле локтей была влажная: он оделся сразу после работы, не успев остыть.

Мужчина в серой куртке сел у двери. Теперь он молчал и разглядывал ноготь на большом пальце. Гордин достал из шкафа стакан, налил себе воды. Павлу не предложил.

— Давай по порядку. Во сколько пришёл?

— Я же говорил. После восьми.

— После — это в девять тоже после.

— Автобусом ехал. На остановке можно спросить.

— На какой?

Павел назвал. Гордин записал одно слово, не уточняя номер автобуса. За открытой форточкой шумел двор. Кто-то заводил машину, долго не получалось, потом двигатель заработал и почти сразу заглох.

— Позвонила сама?

— В пятницу. На работу.

— Зачем?

— Деньги отдать.

— Отдала?

— Часть.

Гордин поднял глаза.

— Значит, причины сердиться больше не было?

— Остальное-то осталось.

— То есть была.

Павел посмотрел на лист. Гордин ничего не добавил к первому слову. Ему вообще, кажется, не требовалось записывать ответы. Он их уже знал и только проверял, как Павел произнесёт.

— Я могу с тем разговаривать, кто дело ведёт? — спросил Павел.

— А со мной не нравится?

— Вы с ней живёте.

Гордин положил ручку.

— Не живу. И отношения мои здесь не обсуждаются.

Мужчина у двери чуть повернул голову. Павел хотел напомнить зелёный халат, тапочки, голос за дверью, но понял, как это прозвучит. Ревнивый парень снова рассказывает, как у него забрали девушку.

— Воду можно?

Гордин кивнул на кувшин. Павел взял стакан со шкафа. На дне был белый налёт. Он налил до половины, выпил и поставил стакан на подоконник.

Потом рассказывал всё сначала. Про деньги, порванную бумагу, как поймал Веру за руку, как она ударилась о полку. Про воду и салфетку. Про то, что сама велела уйти.

— А полотенце зачем? — спросил Гордин.

— Какое полотенце?

— Из дома.

Павел вспомнил тряпку с подоконника.

— Вытереть хотел. Оно грязное было, я бросил.

— Куда?

— Не помню. На пол, наверное.

Гордин наконец что-то записал.

Павел потянулся посмотреть, и мужчина возле двери сказал:

— Сиди ровно.

Он выпрямился. Пока ещё казалось, что можно выбрать правильный тон, и тогда всё переменится. Говорить спокойнее. Не огрызаться. Не повторять про деньги, когда их интересует другое. Он же сам хотел, чтобы Веру нашли.

К обеду приехал следователь прокуратуры. Высокий, худой, с лицом человека, который плохо выспался и не собирается это скрывать. Представился Петром Андреевичем Нестеровым. Взял у Гордина несколько листов, прочитал стоя. Спросил у Павла полное имя, дату рождения, где живёт и работает.

От того, что появился другой человек, Павел почувствовал облегчение.

— Я могу с вами отдельно?

Нестеров посмотрел на Гордина.

— О чём?

— У нас с ним конфликт. По деньгам. Я заявление писал.

— Мне сообщили. Сейчас проверяем исчезновение Лапиной.

— Но это он…

Нестеров поднял ладонь.

— Крылов, я вопрос закончу, потом вы. Договорились?

Павел кивнул. Следователь сел на Гординов стул. Гордин встал у окна. Мужчина в серой куртке вышел и принёс ещё стул, хотя свободный возле стены уже был.

Нестеров спрашивал точнее. Где стояли. Какой рукой держал. В какую сторону Вера повернулась. Сколько выпил. Сколько времени сидел на берегу. Был ли у него ключ от дома. Почему отец нашёл дверь закрытой. Павел отвечал, начинал объяснять одно через другое, возвращался назад. Из-за этого следователь просил повторить.

— Ключа у меня нет. Был весной. Когда веранду разбирали. Отдал Игорю.

— Кому ещё давали?

— Никому. Зачем мне?

— Вы на вопрос отвечайте.

Времени он не помнил. Это оказалось хуже всего. Если бы сказать точно, во сколько вышел, можно было бы проверить. Он пытался восстановить дорогу: проезжавшая машина, закрытый магазин, река. Чем больше думал, тем меньше доверял тому, что возникало в памяти. Может, магазин вспомнился с воскресенья. Может, двигатель слышал раньше, когда ходили с Верой.

— Вы сами говорите, что были пьяны, — сказал Нестеров.

— Но я её не убивал.

Он произнёс это первым. До этого слова «убил» никто в кабинете не говорил.

Гордин перестал смотреть в окно.

— А кто говорит, что убивал?

Павел почувствовал, как под мокрой подкладкой похолодела спина.

— Вы так спрашиваете.

Нестеров опустил глаза к бумаге.

— Рассказывайте дальше.

Дальше было нечего. Он ещё раз повторил про кружку. Нестеров записывал уже подробно, иногда не отрывая ручки, пока Павел молчал. Когда дал прочитать, там оказалось больше слов, чем Павел помнил за собой. «На почве сложившихся личных неприязненных отношений». «Испытывал сильное душевное волнение». «Не может указать точное время ухода».

— Я не испытывал, — сказал он.

Нестеров посмотрел устало.

— Не волновались?

— Волновался. Но не так.

— Напишите своими словами замечание.

Павел написал. Почерк вышел крупный, злой. Захотелось сразу переписать аккуратнее, но следователь уже забрал лист.

После этого его оставили одного. Мужчина в серой куртке сел снаружи, на стул возле двери. Павел сперва думал, что тот ждёт кого-то ещё. Потом встал, открыл дверь и увидел, как мужчина молча поднимается ему навстречу.

— В туалет.

Тот провёл его по коридору. Остался в дверях.

— Закройте, — попросил Павел.

— Давай быстрее.

Вернувшись, Павел сел на прежний стул. Теперь понял, почему мужчина всё время у двери.

Дома ждали к обеду. Он не предупредил мастерскую, что не вернётся. В голове крутилась мелочь: на верстаке осталась крышка с болтами, если кто-то передвинет, всё перепутают. Он держался за эту мысль дольше, чем следовало, потому что про мать думать было хуже.

Гордин вернулся под вечер. Снял телефонную трубку, сказал кому-то две фамилии, выслушал ответ. Положил.

— Она жива? — спросил Павел.

Гордин посмотрел на него.

— Ты скажи.

Павел встал.

— Хватит уже. Я рассказал. Дайте матери передать, где я.

— Сядь.

— Я хочу адвоката.

— Будет тебе адвокат. Сядь, сказал.

Он не сел сразу. Мужчина у двери оказался рядом так быстро, что Павел только успел увидеть серый рукав. Его посадили обратно, прижав за плечо. Больно не было, но тело вдруг стало лёгким и непослушным. Как в детстве, когда взрослый переставлял тебя с дороги, не вступая в разговор.

Потом принесли другой лист. Протокол задержания. Павел прочитал слово и поднял голову.

— За что?

— Основания изложены, — сказал Нестеров, снова появившийся в кабинете.

Там было написано про следы крови, показания свидетелей и его собственные объяснения. Время стояло позднее того, когда его привезли. Павел показал пальцем.

— Я с утра здесь.

— Здесь время оформления.

— А домой мне нельзя было с утра.

Нестеров не ответил прямо. Указал, где расписаться в ознакомлении. Павел спросил, означает ли подпись, что согласен с убийством. Следователь сказал, что нет. Он расписался, добавил, во сколько привезли. Заявил ещё раз, что требует защитника.

Слово «требует» Нестеров записал без раздражения. От этого Павлу стало немного спокойнее. Если записано, значит, дальше должно быть по правилам.

На ночь его отвели вниз.

В коридоре пахло несвежим супом. На лавке сидел человек с перебинтованной головой, возле него стоял конвойный. Павла поставили лицом к стене. Из карманов вынули всё, даже бумажку с адресом юридической консультации. Ключ от гаража положили отдельно.

— Домашние где? — спросил сотрудник, составлявший список.

— У меня нет домашних. Мать открывает.

— Ключи домашние, — повторил тот.

Павел понял и покачал головой.

Ремень пришлось вытаскивать долго. Пряжка зацепилась за шлёвку, пальцы не слушались. Сотрудник вздохнул, но не стал помогать. Потом взяли шнурки. Павел попытался объяснить, что ботинки и без того сырые. Ему сказали держать брюки рукой.

За дверью камеры кто-то кашлял. Когда открыли, кашель оборвался.

Павел вошёл, сделал два шага. Под ногой хрустнуло что-то мелкое. В углу сидел мужчина с седой щетиной, рядом лежали двое, укрывшись одной курткой. На голой стене темнели потёки, возле двери стояло ведро.

— Новенький? — спросил мужчина.

Павел не ответил. Он всё ещё смотрел на дверь, ожидая, что сейчас откроют и позовут обратно: забыли бумагу, ошиблись комнатой, что-нибудь выяснилось.

Замок щёлкнул снаружи.

Он постоял, придерживая сползающие брюки. Потом сел на свободный край лавки. Тот оказался мокрым.

До утра, подумал Павел. Сейчас ночь, никто уже не работает. Утром придёт адвокат, отец найдёт куда обратиться, Вера объявится, и этот день можно будет наконец закончить.

Он прислонился к стене и сразу выпрямился: стена была холоднее воздуха.

Глава 11

По местам

Анна Петровна поняла, что пришли к ним, ещё до звонка.

На лестнице разговаривали негромко, но слишком деловито для соседей. Она стояла в прихожей, держала в руках Павлову рубашку. Вчера вынула её из таза, чтобы хотя бы отжать: нельзя было двое суток держать вещь в холодной воде. Повесила над ванной и теперь хотела убрать, пока не пришёл сын.

Сын не пришёл.

Ночью Николай Иванович ездил в отдел. Его не пустили дальше дежурки. Сообщили, что Павел задержан, выясняются обстоятельства. Домой вернулся под утро и сел на кухне, не снимая куртки. Анна Петровна спрашивала, дали ли поговорить. Он качал головой. Тогда она спросила, поел ли Павел, и муж вдруг накричал на неё. Через минуту извинился.

Теперь стоял у окна, небритый, и смотрел, как во дворе паркуется ещё одна машина.

— Коля, — сказала она.

Он уже шёл к двери.

Следователь показал удостоверение. За ним стояли двое сотрудников и двое понятых — женщина с третьего этажа и пенсионер из соседнего подъезда, которого Николай Иванович знал по гаражам. Соседка старательно не смотрела на Анну Петровну.

— Пригласили понятых, — объяснил следователь. — Ознакомьтесь.

Николай Иванович прочитал постановление. Анна Петровна пыталась заглянуть через плечо, но видела только ровные строчки и подпись внизу. Спросила, что ищут.

— Одежду, предметы, документы, имеющие значение для дела.

— Какого дела?

Следователь назвал Веру. Не сказал, что нашли. Анна Петровна уцепилась за это.

— Так найдите её. Вы здесь чего?

Николай Иванович взял её за запястье. Осторожно, без силы. Рубашка всё ещё была у неё в руках.

Один из сотрудников посмотрел на ткань.

— Это чья?

— Сына.

— Дайте сюда.

Она прижала рубашку к себе, как будто он собирался вытереть ею ботинки. Потом сама поняла, насколько плохо это выглядит, и отдала. Сотрудник развернул, увидел размокшее пятно на груди. Положил на край пустого стола.

— Зачем стирали?

— Она в тазу была.

— Я спрашиваю, зачем.

— Одежду стирают, — сказала Анна Петровна. — Для чего ещё?

Следователь что-то записал. Спросил, кто положил в воду. Она ответила, что Павел. Когда — в субботу, ночью. Что сказал — что Вера губу разбила. Сотрудник приподнял рукав, посмотрел на манжету.

Анна Петровна вдруг вспомнила другую рубашку, голубую, как отмывала её после работы сына. Там тоже была кровь. Она чуть не заговорила про Ваську и железный лист, но успела понять: сейчас никто не обрадуется, что кровь в их доме уже бывала.

В комнатах открывали шкафы.

Чужой человек перебирал её бельё. Не грубил, складывал обратно почти аккуратно. От этого Анне Петровне было не легче. Он не знал, какие простыни снизу, потому что на них протёрта середина, а какие сверху, для гостей. Не знал, что пододеяльник с маленькими цветами надо брать за край, иначе из незашитой дырки полезут нитки. Ему всё это было просто стопками ткани, между которыми могло лежать что-нибудь ещё.

В Павловом ящике нашли конверт. Николай Иванович сразу подошёл.

— Там расписка. Мы сами хотели нести.

Следователь просмотрел бумаги. Один лист отложил, потом вернул к остальным.

— Заберём.

— Каждый запишите, — сказал отец. — Что именно.

— В протоколе будет.

— Мне надо знать, что будет, — повторил Николай Иванович.

Анна Петровна посмотрела на него. До этого ей казалось, что он совершенно потерялся, а теперь стоял прямо и говорил с незнакомыми людьми своим обычным рабочим голосом, каким требовал не поднимать груз, пока не закрепили.

Следователь перечислил бумаги. Николай Иванович наклонился над столом, проверяя. Соседка из третьего этажа кашлянула в кулак. Ей явно хотелось уйти.

В пустой коробке из-под бритвы лежала маленькая мятая записка. Сотрудник прочитал, усмехнулся, показал второму. Тот не улыбнулся. Анна Петровна узнала Иркин почерк и вдруг почувствовала к первому такую ненависть, что испугалась самой себя.

— Это детское, — сказала она.

— Видим.

Записку оставили. От этого не стало лучше.

Когда Ирина пришла с занятий, в прихожей стояли чужие ботинки. Она замерла на пороге, потом быстро нашла глазами мать.

— Где Паша?

— В отделе.

— Опять?

Никто не ответил. Ирина увидела свою раскрытую сумку на стуле и сделала шаг к ней, но сотрудник попросил подождать. Она остановилась, прикусив губу.

На стол положили Павловы брюки. Мать потянулась убрать чашку, чтобы не мешала. За чашкой осталось чайное кольцо, и она машинально взяла тряпку.

— Не трогайте пока ничего, — сказал следователь.

Она замерла с тряпкой в руке. Ирина быстро подошла, забрала её и унесла на кухню. Поставила чайник, потом выключила: не знала, для кого кипятит.

Рубашку упаковали отдельно. Ещё не высохшую. Молодой сотрудник заметил это и сказал, что надо бы иначе, чтобы не запарилась. Второй ответил, что разберутся на месте. Следователь велел взять бумажную упаковку, записать, что ткань влажная, и не откладывать отправку. На это ушло несколько минут обычного служебного раздражения. Анна Петровна смотрела и не понимала, хорошая это задержка или ещё одна беда.

Перед уходом Николай Иванович прочитал протокол. Попросил дописать, что рубашка лежала в воде с субботы, а он сам в ту ночь ходил в старый дом. Следователь записал, спросил, в какое время. Отец назвал приблизительно. Потом повторил, что дверь была заперта снаружи.

— Откуда вам известно, как она была заперта до этого?

— Не известно. Я говорю, как нашёл.

— Именно.

Николай Иванович поднял глаза, хотел что-то сказать, но сдержался.

Когда все ушли, в квартире не осталось заметного беспорядка. Открытые ящики, чуть сдвинутый стол, полотенце не на том крючке. Анна Петровна прошла из комнаты в комнату и только потом села. Ей казалось, если начать убирать сейчас, это тоже запишут против них.

Ирина стояла возле окна.

— Мам, он же ничего не сделал?

— Ничего.

— А чего они тогда?

Анна Петровна взяла со стола мятую записку, расправила ногтем. На обороте Ирина нарисовала смешного жениха с очень длинными ногами.

— Не знаю, — сказала мать.

В тот же день Павлу показали молоток.

Он лежал на чистом листе, деревянная ручка потемнела возле головки. Сбоку виднелась засохшая полоска. Павел узнал его не сразу: обычный молоток, каких у отца несколько. Потом вспомнил выщербленный угол и маленькую вмятину на рукояти. Таким он весной выбивал гвозди из досок на веранде.

— Ваш? — спросил Нестеров.

— В доме был.

— Пользовались?

— Весной.

— В субботу?

— Нет.

Следователь повернул лист, не прикасаясь к молотку.

— Вспоминайте.

Павел посмотрел на полоску. Теперь не мог отвести глаз. Ему хотелось, чтобы предмет оказался чужим, чтобы можно было твёрдо сказать: никогда не видел. Но молоток был тот самый.

— Он под навесом лежал. Там доски. Игорь оставлял.

Нестеров записал.

— Изъят в доме. По месту происшествия.

Павел заметил белый волосок на столе возле бумаги. Тонкий, загнутый. Не знал, чей он, но почему-то хотел обратить на него внимание: вот есть ещё предмет, не только молоток, вот всё не так просто. Понял, что это бессмысленно, и промолчал.

— Здесь кровь? — спросил он.

— Экспертиза установит.

— Но откуда?

Нестеров сложил руки перед собой.

— Это я у вас спрашиваю.

Вечером Павел остался без куртки. Её тоже забрали. Он стоял в камере в свитере и всё время расправлял рукава, чтобы закрыть кисти. На ужин дали жидкую кашу. Мужчина с седой щетиной спросил, будет ли он есть, и Павел отодвинул миску.

— Потом не принесут, — предупредил мужчина.

Павел не ответил.

Он думал, как держал этот молоток весной. Помнил тяжесть, разбитые шляпки гвоздей, как Игорь говорил не портить доски. Воспоминание было совершенно ясное. А субботняя дорога к реке не вспоминалась. Он снова пытался соединить одно с другим и впервые испугался собственной памяти.

Глава 12

Расскажи, как было

На вторую ночь Павла снова подняли.

Он только начал проваливаться в сон, когда за дверью назвали фамилию. Мужчина с щетиной сел на лавке и выругался, но не на Павла. На свет, который ударил в камеру из коридора.

В кабинете часов не было. Окно чернело, на столе стояли две чашки и пепельница, сделанная из половины консервной банки. Гордин курил. Мужчина в серой куртке теперь был в свитере, а куртка висела возле двери. Павел подумал, что так и не знает его фамилии.

— Садись, — сказал Гордин. — Хватит уже ходить вокруг.

Павел сел.

Ему показали фотографию Веры. Ту самую, у реки. Он узнал угол, который загнулся, когда снимок упал под стул. Значит, успели забрать у матери. Значит, кто-то был у неё и разговаривал, а может, она всё ещё ждёт, когда фотографию вернут.

— Смотри, — сказал Гордин.

— Я вижу.

— Расскажи, как было.

Павел рассказал. Про пятничный звонок, деньги, полку. Гордин слушал, не перебивая. В конце подвинул фотографию ближе.

— А дальше?

— Я ушёл.

— А дальше?

— Домой.

— Ты на реке был.

— Потом домой.

Гордин посмотрел на второго. Тот встал. Павел повернулся к нему и не успел понять, за что получил. Воздух вышел из груди, стул отъехал, он схватился за край стола. Его удержали, чтобы не упал. Когда смог вдохнуть, услышал:

— Не надо нас за идиотов держать.

Он попытался сказать, что не держит. Не получилось. Сначала только дышал, потом закашлялся. Фотография лежала перед ним. Вера на ней улыбалась, зажмурившись от ветра.

Дальше время распалось на одинаковые вопросы.

Он говорил, что не знает. Ему отвечали, что знает. Он требовал адвоката, его спрашивали, зачем адвокат, если нечего скрывать. Он молчал, и тогда молчание тоже становилось ответом. Иногда Гордин выходил. Мужчина в свитере оставался, садился на подоконник, ждал. Павел слышал, как за стеной звонит телефон, как в коридоре открывают и закрывают двери, как кто-то смеётся. Там продолжалась обыкновенная ночная работа.

Больше всего хотелось спать.

Боль приходила и отходила. Усталость оставалась. Он старался сидеть прямо, потом горбился, потом снова выпрямлялся, потому что так велели. Когда закрывал глаза, перед лицом возникала кухонная клеёнка, на которой лежали Верины деньги. Открывал — видел чужую пепельницу.

— Ты пойми, — сказал Гордин уже другим голосом. — Если всё в отказ, тебе же хуже. Сейчас можно нормально объяснить. Выпил. Нервы. Не соображал. Никто не говорит, что ты годами готовился.

Павел покачал головой.

— Я не убивал.

— А если не помнишь?

Эти слова он уже говорил себе сам. Теперь Гордин произнёс их вслух, и Павел ощутил, как исчезает последняя защита: даже его собственная мысль оказалась у другого человека.

— Она разговаривала, когда я уходил.

— Ты помнишь, как уходил?

— Помню.

— А куда потом шёл, не помнишь. Удобно.

Павел посмотрел на дверь. Ему хотелось не бежать, не драться. Хотелось, чтобы вошёл кто-то посторонний и просто спросил, что здесь происходит. Любой человек. Уборщица, дежурный, мастер из его мастерской. Кто-нибудь, кому не надо было заранее доказывать, что он способен чувствовать боль.

Вошёл другой сотрудник. Заглянул, спросил, есть ли свободная машина. Гордин ответил. Сотрудник ушёл.

Павел опустил голову.

Потом ему заговорили про отца.

Николай Иванович ходил в дом ночью. Никто точно не знал во сколько. Он ремонтник, инструменты у него есть. Вероятно, сын рассказал не всё. Вероятно, отец помогал. Проверить надо будет и гараж, и работу, и то, что вывозил в последние месяцы.

— Он не при чём, — сказал Павел.

— Так и объясни.

— Я объяснил.

— До конца объясни. Тогда отец домой пойдёт, мать успокоится. А то мать твоя в коридоре плачет, ей самой уже помощь нужна.

Павел поднял голову. Он не знал, действительно ли мать в коридоре. Проверить было нельзя. Но сразу увидел её: в старом пальто, с сумкой, где на всякий случай лежит еда. Она ведь правда могла прийти ночью, если ей сказали, что сейчас решается.

— Дайте её увидеть.

— Сначала закончим.

Перед ним положили чистый лист.

Он долго не брал ручку. Потом взял и написал фамилию. Дальше остановился. В голове всё ещё существовало простое различие: случилось одно, от него хотят другое. Нужно было держаться этого различия, и тогда, наверное, можно выдержать. Но у каждого нового часа были свои причины перестать держаться.

Он хотел, чтобы отца не трогали. Чтобы мать ушла домой. Чтобы перестали возвращать его к вопросу, на который он уже ответил. Чтобы можно было сесть в темноте и хотя бы немного поспать.

— Я могу написать, что она упала, — сказал Павел.

Гордин подошёл к столу.

— Пиши, как было. Начало ты знаешь.

Начало он знал. Написал, что пришёл, что выпил до этого, что поссорились. На этих строках рука двигалась сама. Он даже надеялся, что получится ещё раз рассказать правду и наконец убедить.

Потом Гордин остановил.

— А здесь не пропускай.

Следующая фраза была чужая.

Павел держал ручку над бумагой. От кончика на листе расплылась маленькая точка. Он написал одно слово, перечеркнул. Сказал, что этого не было. Гордин устало отодвинул стул.

Когда Павел продолжил, он уже не пытался понять, каким образом написанное связано с субботой. Ему называли действия, он подбирал к ним окончания. Иногда спрашивал, зачем. Ему отвечали, что следствие проверит и лишнее уберут. Что это пока объяснение, что суд потом разберётся. Что именно поэтому сейчас не надо усложнять.

В тексте появились связанные руки, молоток. Между знакомыми словами — полка, стол, доски — ложились строчки, которых Павел не мог себе представить. Его спрашивали, сколько раз он ударил. Он не знал, что ответить. Из памяти возвращался только весенний скрип гвоздя, который вытаскивал из доски этим же молотком.

Про реку написал короче. Место называть точно не мог. Гордин сказал, что на месте вспомнит.

Внизу осталось немного свободного поля. Туда велели дописать, что написал собственноручно.

— Я потом откажусь, — сказал Павел. Сам не понял, вслух ли.

Гордин подвинул лист.

— Сначала подпиши.

Он подписал.

Ничего сразу не случилось. Дверь не открылась. Отца не привели, мать не позвали. Мужчина в свитере собрал бумагу, посмотрел на часы и сказал Гордину, что уже светает.

Павел ждал ещё несколько секунд. Ему нужно было почувствовать хоть какое-нибудь облегчение, иначе получалось, что всё сделано зря. Но было только тошно и очень холодно.