Поживи на воле

В камеру отвели под утро. Мужчина с щетиной подвинулся, оставляя место.

— Ложись, — сказал он.

Павел лёг. Не смог повернуться на бок, остался на спине. Лицо над ним было чужое, постаревшее, с мелкими белыми волосками возле уха. Мужчина спросил что-то ещё. Павел не ответил.

Сон не пришёл. Как только закрывал глаза, видел свою подпись.

Днём появился адвокат.

Невысокий мужчина с потёртым портфелем, в тёмном костюме, которому давно требовалась чистка. Назвал фамилию: Михайлов. Илья Владимирович. Попросил оставить их наедине. Нестеров сказал, что ненадолго, у него ещё следственные действия. Адвокат посмотрел на него, подождал, пока дверь закроется.

— Что подписывали?

Павел рассказал. Сперва быстро, потом начал путаться. Илья Владимирович не торопил. Достал лист, записал даты. Спросил, кто присутствовал. Фамилию второго Павел не знал.

— Как выглядел?

Он описал серую куртку, свитер, ноготь, который тот рассматривал. Адвокат уточнил рост, возраст. Павел не мог назвать точно.

— Били?

Он кивнул.

— Где болит?

Павел показал. Поднимать свитер было стыдно. Адвокат отвернулся к листу, пока он поправлял одежду, потом снова стал спрашивать. Не жалел, не ужасался. От этого разговаривать оказалось легче.

— Сейчас повторите мне то, что помните сами. Без того, что вам говорили.

Павел рассказал про руку, кружку, губу. На этих словах голос сорвался.

— Это было. Остального не было.

— Хорошо. Значит, так и заявим. Осмотр нужен. Жалобу подадим. Дальше ничего не подписывайте, не прочитав. Замечания пишите прямо в протокол. Если не согласны — указывайте, с чем именно.

— А это можно забрать? То, что ночью.

Илья Владимирович посмотрел на него. Не отвёл глаза, и Павел сразу понял: нельзя просто забрать.

— Будем добиваться, чтобы не использовали. Важно, что вы заявляете сейчас. Чем раньше, тем лучше.

В дверь постучали. Следователь спросил, закончили ли. Адвокат ответил, что нет.

Павел впервые за двое суток услышал, как кто-то спокойно отказал человеку, от которого зависело, откроется ли дверь.

Он сидел, вцепившись пальцами в край стула, и старался не заплакать перед этим незнакомым мужчиной.

Глава 13

Река

Врач попросил повернуться к свету.

Павел поднял свитер. На боку темнело пятно, которое он ещё не видел: в камере не было зеркала, а смотреть на себя не хотелось. Врач провёл пальцами вокруг, спросил, больно ли. Павел кивнул.

— Дышите глубоко.

Он попробовал. На середине вдоха пришлось остановиться.

Врач записал размеры, цвет, жалобу на боль. Спросил, откуда повреждение. Павел ответил. Врач посмотрел на сотрудника возле двери, потом снова на лист. Написал «со слов обследуемого». Никакого доказательства, кто именно ударил, эти три слова не давали. Но всё же оставляли сказанное на бумаге.

Михайлов велел запомнить дату осмотра.

После этого был допрос с защитником. Павел отказался от ночного текста. Повторил всё, что рассказывал Михайлову. Нестеров задавал вопросы без Гордина и без мужчины в свитере. Иногда складывал губы трубочкой, как будто прикидывал, достаточно ли места осталось на странице. На жалобу о насилии сказал, что её рассмотрят в установленном порядке.

Павел ждал, что после этих слов хотя бы отложат поездку. Но поездка состоялась.

Его повезли к старому дому. Вместе с ним ехали адвокат и конвойный. Нестеров добирался отдельно. Когда остановились, Павел увидел у калитки Гордина и испугался так резко, что Михайлов положил ему руку на локоть.

— Со мной говорите, — произнёс тихо. — Если не знаете, так и отвечайте. Не угадывайте.

Возле дома стояли понятые, мужчина с фотоаппаратом и ещё несколько человек. Нестеров объявил, что будет проводиться следственный эксперимент. Объяснил задачу: проверить возможность действий, описанных в материалах, маршрут, отдельные обстоятельства. Адвокат уточнил, какие именно показания проверяются, если подзащитный от признания отказался. Нестеров ответил, что отказ не устраняет необходимости проверки.

Павел смотрел на дверь. Замок сняли. Под навесом сложили доски, которые он разбирал весной. Одну ещё тогда следовало выбросить: гниль внутри, снаружи почти целая. Он вдруг вспомнил это очень ясно.

— Покажите, где находилась Лапина, — сказал следователь.

Павел вошёл в кухню. Воздух оказался холодный и несвежий. Мебель стояла почти так же, только диван отодвинули от стены, а со стола убрали всё.

Он показал на полку.

— Здесь ударилась. Потом сюда села.

Нестеров попросил уточнить, где стоял сам Павел. Он встал. Почувствовал, как заныло в боку, и держал руку чуть отставленной.

— Это мы зафиксировали. Дальше.

— Дальше воду дал.

— А действия с орудием?

Михайлов вмешался:

— Подзащитный отрицает эти действия. Это прошу отразить.

Следователь записал. Не спорил, но и не переходил к другой теме. Спросил ещё раз, где мог находиться молоток. Павел сказал, что под навесом. На фото ему предложили показать направление рукой.

— Я туда не ходил в субботу.

— Вы показываете расположение.

Он поднял руку. Фотоаппарат щёлкнул. Гордин стоял в проёме веранды и смотрел.

Потом на стол положили копию ночного текста. Один абзац Нестеров прочитал вслух. В нём Павел «желая причинить особые страдания» удерживал Веру, связывал её и продолжал насилие, хотя слышал просьбы прекратить. Слова произносились спокойно, с остановкой на запятой. Павел смотрел на собственные ботинки и не мог понять, как за ночь стал человеком, о котором такое можно читать при посторонних.

— Подтверждаете?

— Нет.

— Подпись ваша?

— Моя. Я объяснил, почему.

Михайлов попросил прекратить предъявлять оспариваемый текст как установленный факт. Нестеров сказал, что ничего установленным не объявляет. Секунду оба смотрели друг на друга. Потом следователь велел идти к воде.

Павел шёл по дорожке, по которой ходил столько раз. Теперь вокруг неё стояли люди. На него смотрела соседка в ватнике, прикрывая рот концом платка. Кто-то из прохожих остановился у забора, спросил, что случилось, и ему ответили шёпотом, хотя стоял он далеко.

Гордин подошёл сбоку.

— Не туда, — сказал негромко.

Павел остановился.

— Я здесь шёл.

— К воде ниже проще.

Михайлов повернулся.

— Не подсказывайте ему маршрут.

Гордин поднял ладони.

— Я смотрю, чтобы не поскользнулся.

У старого причала лежал свёрнутый брезент. Павел сразу понял, зачем его приготовили, и не смог сделать ещё несколько шагов. Следователь объяснил, что это предмет для воспроизведения отдельных действий. Воспроизводить убийство никто не собирается, надо проверить возможность перемещения.

— Я никого не нёс, — сказал Павел.

— Вы это уже заявили.

— Так зачем мне поднимать?

Адвокат потребовал записать отказ и его причину. Нестеров некоторое время молчал, потом согласился обойтись без этого. Конвойный, которому надоело держать свёрток, положил его на землю. Краем брезента задел Павлов ботинок. Павел отступил, как от живого.

Точку, где по ночному тексту он якобы сбросил тело, показать не смог. Назвал ступеньку, на которой сидел. Нестеров спросил, не там ли всё произошло. Павел покачал головой.

Один из понятых сказал другому:

— Всё равно не вспомнит, если такой был.

Павел обернулся.

— Я здесь сидел. Я вам показываю, где сидел.

Мужчина умолк, но лица не изменил. Смотрел на него без ненависти, с усталой уверенностью, и это оказалось страшнее ругани.

Фотограф попросил всех отойти. Нестеров указал на участок берега. Павла поставили так, чтобы не закрывал вид, попросили повернуть голову. На другом берегу двигался автобус, маленький и совершенно настоящий. Павел следил за ним, пока тот не скрылся за деревьями.

Обратный путь занял дольше. Ждали машину для адвоката, потом следователь дописывал протокол. В готовом тексте было: Крылов указал участок берега, где, согласно ранее данным показаниям, избавился от тела. Михайлов потребовал изменить формулировку. Нестеров сказал, что прежние показания действительно существуют, противоречия будут оценены.

Павел написал под замечаниями: «Показывал место, где сидел один. Тело не переносил, не сбрасывал. От показаний, полученных ночью, отказываюсь».

Прежде чем расписаться, перечитал. Медленно, почти по слогам. Ему хотелось, чтобы хоть эти слова никуда не исчезли.

Воду ещё обследовали. Павел видел лодку, слышал разговоры людей в резиновых сапогах. В тот день ничего не нашли. Потом ему сообщали о следующих поисках, о проверках ниже по течению. Каждый раз он сначала надеялся, что найдут что-нибудь, объясняющее исчезновение, а потом пугался самой этой надежды.

Вечером его перевезли в следственный изолятор.

Прежде чем посадить в машину, Нестеров предъявил постановление о заключении под стражу с санкцией прокурора. Михайлов объяснил, что решение можно обжаловать в суд. Павел спросил, когда. Адвокат ответил: подготовит жалобу, как только получит необходимые документы.

— А сейчас домой нельзя?

Он и сам услышал, как по-детски прозвучал вопрос.

Михайлов покачал головой.

На въезде в изолятор машину долго держали между воротами. Павел сидел в тесном отделении, упираясь коленями в железо. В темноте пахло чужой одеждой и бензином. Где-то рядом стучали в стенку, требовали открыть форточку. Конвойный велел молчать.

Когда наконец вывели, Павел осторожно вдохнул воздух двора. Он был не свежий — пах кухней и мокрой штукатуркой, — но его можно было вдохнуть целиком.

Потом снова были вопросы, осмотр, вещи по списку. Его тело перестало принадлежать только ему: надо было повернуться, показать, снять, поднять. На боку врач отметил кровоподтёк. Павел повторил, откуда он. Врач выслушал, записал и позвал следующего.

Павел ещё долго держал свитер приподнятым, не понимая, что осмотр уже закончен.

Глава 14

Дедово место

В камере не было места, куда поставить ногу и никого не задеть.

Павел остановился у двери с матрасом под мышкой. Простыня сползала с рулона. На ней лежали полотенце и наволочка, завязанные узлом. Он держал всё это, как неудачно собранную покупку, и не знал, куда смотреть.

— Заходи, двери не стой, — сказал кто-то.

Он сделал шаг. Под ботинком хрустнул спичечный коробок. Человек на нижней койке поднял голову и сразу опустил. У стола двое играли во что-то на расчерченной бумаге. Ещё один стоял возле окна, сняв майку, и выжимал её над миской. По диагонали камеры тянулась верёвка с мокрыми носками.

Дверь закрылась.

— Поздоровайся хоть, — произнёс сухой голос сверху.

— Здравствуйте.

Несколько человек ответили. Другие продолжили свои дела. Это почему-то помогло: никто не собрался смотреть на него целиком.

— Фамилия?

— Крылов.

— Звать как?

— Павел.

С верхней койки спустился мужчина с седыми висками. Двигался осторожно, придерживая живот. Не старик, но лицо обветренное, складки возле рта глубокие. На ногах растянутые носки, один пяткой кверху.

— Сухов. Григорий. Дедом зовут. Чего стоишь, как грузчик? Ставь пока сюда.

Он показал свободный край нижней койки. Там сидел худой человек в очках, правая дужка которых держалась на нитке. Человек подвинулся на несколько сантиметров.

— Только к кружке не прислоняй, — сказал он. — Вчерашнее заварено.

Павел поставил матрас вертикально. Сразу упало полотенце. Поднял, задел ногой миску. Вода выплеснулась на пол.

— Вот теперь приехал, — сказал человек у окна.

Кто-то засмеялся. Павел схватился за полотенце, собираясь вытирать.

— Не этим, — остановил Сухов. — Для пола есть. Вон под столом тряпка. Полотенце своё береги, не набегаешься менять.

Павел вытер. Человек у окна переставил миску и больше не ругался. Жизнь вокруг снова пошла без него, и Павел постепенно понял, что именно это ему сейчас нужнее всего.

Коек было двенадцать, людей — девятнадцать. Число он узнал позднее, когда пересчитали при проверке. Сначала видел только лица, локти, ступни, вещи, которым тоже надо было где-то помещаться. На столе сушился ломоть хлеба. Под столом стояли пакеты, завязанные шнурками. Возле туалетного угла висела ткань, не доходившая до пола.

Его очередь спать будет после полуночи, объяснил Сухов. Пока можно посидеть. Когда освободят место, расстелет. Если заснёт раньше, разбудят, чтобы не упустил.

— Я ненадолго, — сказал Павел.

Человек в очках перестал смотреть в бумагу.

— Это удачно. Я тоже. В апреле собирался уходить.

— Сейчас сентябрь.

— А ты наблюдательный.

Его звали Аркадий Ефимович. В камере — Бухгалтер. Он сам всякий раз поправлял, что по последней должности был заместителем директора, но прозвище от этого не менялось.

— Статья какая? — спросил Сухов.

Павел назвал.

— Убийство? — уточнил другой человек.

— Я не убивал.

Никто не сказал ни «верим», ни «все так говорят». Несколько секунд просто смотрели. Потом человек у окна спросил, сколько сигарет есть. Павел ответил, что ни одной. Интерес к нему уменьшился.

Он ждал новых вопросов. Хотел, чтобы спросили, как можно обвинять в убийстве, если человека не нашли. Хотел рассказать про деньги, про милиционера, про то, что написал ночью. Но Сухов уже вернулся на койку и лёг, подложив под голову свёрнутый свитер. Бухгалтер делил лист на колонки. У кого-то на противоположной стороне начался спор из-за очереди умываться.

Павел сел возле матраса и впервые увидел, сколько здесь разных способов терпеть. Один непрерывно разговаривал. Другой прикрывал глаза, но не спал, следил из-под век. Молодой парень в углу всё время трогал голой ступнёй стену, будто проверял, на месте ли. Мужчина лет сорока держал в ладони фотографию и смотрел не на неё, а поверх.

Ему захотелось встать и уйти от всех этих чужих жизней. Он ещё не был готов, чтобы они стали повседневными.

На проверке велели подняться. Назвали фамилии. Павел ответил слишком тихо, пришлось повторить. Сотрудник заглянул в бумагу, спросил, кто пришёл. Другой указал на него. Ему было странно, что эти люди должны отдельно выяснять, где он находится, хотя только они и могли его сюда привести.

После проверки принесли еду. Кормушка открылась на уровне, до которого Павлу пришлось наклониться. Миски передавали быстро. Он попытался помочь, но не знал порядка и мешал. Сухов показал, куда ставить.

— Сначала всем раздай. Потом себе выбирай. А то ты сейчас кого-нибудь вторым обедом осчастливишь.

Еда пахла переваренным луком. Павел взял ложку и вдруг понял, что хочет есть очень сильно. За двое суток почти ничего не проглотил, а теперь голод подступил так резко, что заболело под рёбрами.

Он ел быстро. Несколько человек смотрели, но не смеялись. Бухгалтер отломил от своего хлеба кусок и положил рядом.

Павел остановился.

— Я потом отдам.

— Хлеб не нужно отдавать. Он к тому времени станет другим.

— Я серьёзно.

Бухгалтер поправил очки.

— Я тоже. Если что-то дают взаймы, так и спрашивай: это взаймы? А то наобещаешь из вежливости, потом будешь всех убеждать, что ты культурный человек. Мне уже убеждать надоело.

Павел взял хлеб. Ему стало неловко, что из-за простого куска возник разговор, будто он подписывает ещё одну бумагу.

После еды Сухов позвал к окну. Точнее, к полоске пола возле него: самого окна за железом почти не было видно.

— Рассказывай, раз не сидится.

Павел начал. Сначала хотел коротко, но не получилось. Сухов слушал, иногда смотрел в сторону стола. Бухгалтер с другого конца камеры тоже слушал, хотя делал вид, что считает.

Когда дошли до ночного признания, Сухов поморщился.

— Рано ты им написал.

— Меня били.

— Я слышал.

— И отца…

— Слышал, Паша.

В голосе не было насмешки, но Павел всё равно почувствовал злость. Хотелось сказать: сам попробуй. Потом посмотрел на Сухова и понял, что это будет глупо.

— Теперь-то что делать?

— Адвокат есть?

— Есть.

— С ним и делай. Тут тебе каждый второй сейчас подскажет, как надо. А у каждого второго своё не получилось.

Бухгалтер поднял палец, не отрываясь от листа.

— Это ко мне тоже относится, если что.

Сухов не улыбнулся.

— Про дело на весь дом не ори. Кому надо, тому сказал. Кто не спрашивает, тому не доказывай.

Павел кивнул. Спрашивать, почему, не захотелось. Он уже заметил мужчину у двери: тот не участвовал ни в одном разговоре, зато прислушивался ко всем.

К полуночи воздух стал тяжёлым. Окно открывали как могли, но прохлады почти не прибавлялось. Кто-то ругался из-за табачного дыма. Кто-то требовал выключить лишний разговор. Один человек всё время ходил от двери к столу, потом обратно. Павел считал шаги, сбивался, начинал снова.

Сухов тронул его за плечо.

— Ложись. Твоё освободили.

На койке ещё оставалось чужое тепло. Павел разложил матрас, не сразу разобрался с короткой простынёй. Хотел снять свитер, но оглянулся и передумал. Ботинки поставил под койку носками к стене. Брюки подвернул, чтобы не цепляться за штанину.

Сухов смотрел снизу вверх.

— Рукава расправь. Во сне давить будут.

Павел расправил.

— Дед, — позвал кто-то, — чаю будешь?

— Не буду. Паше дай, если захочет.

Павел отказался. Ложился осторожно, стараясь не задеть бок. В камере несколько человек ещё сидели, другие уже спали. В незнакомом лице напротив дёргалась щека.

Павел закрыл глаза.

Проснулся от того, что кто-то осторожно тянул его за рукав. На секунду решил, что мать будит на работу. Успел даже рассердиться: только лёг. Потом увидел чужое лицо, решётку над головой, мокрое бельё на верёвке.

— Меняться надо, — сказал человек.

Павел сел. Во рту было сухо. Он не знал, сколько проспал, и пытался найти часы. Человек ждал, прижимая к груди свою постель.

Пришлось встать.

Он скатал матрас и сел с ним у стола. Бухгалтер спал, опустив голову на скрещённые руки. На полу возле его ноги лежал карандаш. Павел поднял, положил рядом с листом.

За окном уже светлело. Из коридора донёсся скрежет колёс: везли что-то тяжёлое, железное. Кто-то на койке потребовал не греметь, потом сам рассмеялся своей просьбе.

Павел посмотрел на дверь. Во вчерашней камере он ждал утра, чтобы всё кончилось. Здесь утро начинало следующий такой же день.

Глава 15

Крест без земли

К ноябрю Людмила Алексеевна перестала спрашивать, нашли ли дочь. Спрашивала иначе: есть ли новости.

Разницы почти никто не замечал. Игорь отвечал, что нет. Знакомые начинали говорить о терпении. Гордин приезжал всё реже, ненадолго, стоял в прихожей и говорил, что дело движется. Людмила Алексеевна однажды предложила ему чай. Он отказался, и ей показалось, что теперь он боится задерживаться в комнате, где висит Верина куртка.

Куртку она не убирала. Из кармана вынула старый билет, конфету в обёртке и маленькую пуговицу. Пуговица ни к одной известной вещи не подошла. Людмила Алексеевна положила её обратно.

По ночам иногда слышала, как подъезжает машина. Подходила к окну, ждала, пока откроются дверцы. Один раз даже спустилась: показалось, Вера. Оказалась соседская племянница с тяжёлой сумкой. Девушка поздоровалась, а Людмила Алексеевна не ответила. Потом стыдилась.

В старом доме к этому времени всё перевернули. Полку сняли, диван осматривали, возле берега ходили чужие люди. Веру находили только в рассказах о последнем вечере. В каждом следующем разговоре она всё меньше походила на дочь, которая могла не любить кашу, забыть ключ, рассердиться на мать. Превращалась в молодую женщину, над которой совершили страшное.

Газета написала про зверское убийство. Без тела, без окончания суда, но так уверенно, что Людмила Алексеевна впервые заплакала над словом «покойная». Она не знала, кто разрешил назвать Веру этим словом. Позвонила через соседку по указанному номеру, хотела спросить. Ответили, что сведения получены из правоохранительных органов. Она не смогла объяснить, чего хочет, и положила трубку.

Крест предложила поставить сестра.

— Ты хоть ходить будешь куда-то. А то куда тебе с цветами? На берег? Там грязь.

Людмила Алексеевна сначала сказала, что нельзя. Потом стала думать об этом по ночам. Не потому, что согласилась с окончательностью. Просто устала стоять у окна, не имея права ни ждать, ни перестать ждать.

Игорь привёз крест на машине. Небольшой, деревянный, пахнущий свежей краской. Мастер прикрепил табличку с именем, годами рождения и исчезновения. Дату смерти никто установить не мог, и отдельного дня на табличке не было.

На кладбище приехали втроём. Землю возле могилы мужа Людмилы Алексеевны слегка прихватило морозом. Под оградой лежала мокрая трава. Смотритель, которого заранее попросили подойти, долго объяснял, что захоронения здесь не оформляют, тела нет, это памятный знак внутри семейной ограды. Игорь раздражённо кивал: они поняли. Людмила Алексеевна слушала каждое слово. Ей было важно, что никто не говорит «похоронили».

Яму для гроба не копали. Земля осталась ровной. Игорь укрепил крест сбоку от отцовского памятника, отёр ладони о брюки и стал убирать инструмент. Тётка достала искусственные цветы, потом постыдилась и оставила в пакете. Людмила Алексеевна принесла живые гвоздики. Положила прямо на землю.

Никакого прощания не получилось. Не было ни священника, ни речи, ни того последнего движения, после которого люди начинают уходить. Они просто стояли. Игорь спросил, не замёрзла ли мать. Тётка предложила идти. Людмила Алексеевна ещё немного постояла и согласилась.

Дома поставила на стол три чашки. Налила чай. Никто не притронулся к печенью. Вечером пришла соседка, сказала, что слышала про могилу, и Людмила Алексеевна поправила:

— Мы не хоронили.

Соседка кивнула, сняла пальто.

Через неделю сказала другой женщине:

— У Лапиной теперь и могила есть, а дочери всё нет.

В этих словах ещё оставалась правда. Ещё через несколько пересказов осталось только, что Веру похоронили.

Ирина узнала на занятиях.

Девушка, сидевшая рядом, предложила конспект, потом зачем-то сообщила, что её тётка ходила на кладбище и видела новый крест. Ирина долго смотрела на раскрытую тетрадь. Преподаватель рисовал на доске схему, мел скрипел, кто-то сзади просил не загораживать.

— Нашли? — спросила Ирина.

— Не знаю.

— Ты сказала, похоронили.

Девушка испугалась.

— Я не сказала. Я про крест. Мне сказали просто.

Ирина встала посреди занятия. Объяснила, что плохо себя чувствует, и вышла. Во дворе постояла, застёгивая пальто на неверные пуговицы. Возвращаться не могла, домой тоже не пошла. Купила билет и поехала на кладбище.

Могилу Вериного отца Ирина раньше видела один раз, летом, когда ходили вместе. Теперь долго искала между похожими оградами. Замёрзла, намочила край пальто. Хотела уже вернуться, когда увидела знакомый платок.

Людмила Алексеевна стояла внутри ограды. Убирала с земли опавшие листья, складывая их в пакет. Крест был маленький. Издалека Ирина даже не сразу прочла имя.

Она остановилась возле калитки.

— Здравствуйте.

Людмила Алексеевна посмотрела на неё, выпрямилась. В руках осталась горсть мокрых листьев.

— Зачем пришла?

Ирина не знала. Проверить, не нашли ли Веру. Убедиться, что нет гроба. Понять, почему все уже решили. Ни один ответ нельзя было произнести перед её матерью.

— Мне сказали…

— Что сказали?

— Что нашли.

Людмила Алексеевна посмотрела на ровную землю.

— Нет.

Ирина ощутила облегчение и сразу испугалась его. Встала ещё прямее, словно мать Веры могла заметить, что у неё внутри.

— Там ничего нет? — спросила она и тут же пожалела.

Людмила Алексеевна бросила листья в пакет.

— Это тебе легче будет, если нет?

Ирина замотала головой.

— Я не так. Я хотела…

— Иди домой, Ира.

Она знала её имя. От этого стало совсем плохо. Когда-то звала на кухню, давала с собой Верины пирожки, шутила, что будущую золовку надо хорошо кормить. Ирина тогда даже не знала точно, что значит золовка, но было приятно, что её включили в чьё-то будущее.

— Паша не делал, — сказала она.

Людмила Алексеевна прижала пакет к боку.

— Иди.

Ирина ушла. У ворот кладбища остановилась, достала из кармана мелочь. На цветы не хватало. Купила бумажную салфетку у женщины, торговавшей свечами и цветами, и долго вытирала нос, отвернувшись от людей.

Дома мать сидела над письмом. На столе остывала чашка. Писем теперь отправляли много, и каждый раз приходилось выбирать, что сообщить, а что оставить дома. Часть возвращалась, часть задерживалась, иногда ответ приходил на то, что успели забыть.

— Где была? — спросила Анна Петровна.

Ирина сняла пальто.