Поживи на воле

— Ходила.

Мать отложила ручку.

— Опять кто-то что-нибудь сказал?

Ирина кивнула. Потом рассказала про крест. Анна Петровна долго смотрела на лист, будто там уже было написано всё, что она услышала.

— Не надо ему пока, — сказала наконец.

— Он всё равно узнает.

— Узнает. Только не сегодня.

Ирина села рядом. На листе было выведено: «Паша, у нас всё по-старому». Подумала, что и это теперь неправда, хотя под каждое слово можно подобрать объяснение.

— Мам, а если она придёт?

Анна Петровна взяла ручку.

— Вот придёт, тогда и поговорим.

Она не говорила о Вере так, будто та умерла. Но в тот вечер впервые закрыла окно на кухне, когда во дворе остановилась незнакомая машина. Ирина заметила и ничего не сказала.

Глава 16

Кто кому верит

Михайлов приходил с одним и тем же портфелем. Иногда в нём было много бумаг, иногда почти ничего, но Павел научился по тому, как адвокат расстёгивает замок, угадывать, хорошая ли новость.

Хороших новостей было немного. Мать передала вещи. Приняли жалобу. Подтвердили, что в пятницу Вера действительно звонила в мастерскую. Табельщица вспомнила голос, время уточнила по своей ведомости. Это ничего не доказывало само по себе, но хотя бы оставляло Вере собственный поступок: встречу предложила она.

Плохие новости требовали объяснений.

На жалобу о насилии ответили, что доводы проверены и достаточного подтверждения не получили. Повреждение отмечено, однако достоверно установить обстоятельства его возникновения, согласно ответу, не представилось возможным. В объяснениях сотрудники применение насилия отрицали.

— Врач же записал, — сказал Павел.

— Повреждение. Не того, кто причинил. Будем обжаловать дальше.

— А у них ничего доказывать не надо? Просто сказать, что не били?

Михайлов снял очки, протёр стёкла.

— Надо. Но я вам сейчас рассказываю, что ответили. Это разные вещи.

Павел отвернулся. Он стал плохо переносить точные ответы, в которых не было обещания.

Жалоба на заключение под стражу тоже не принесла освобождения. Ему объяснили тяжесть обвинения, опасение воспрепятствования следствию. Постоянное жильё, работа, семья, явка по первому требованию оставались в ходатайстве, но не перевешивали то, что было написано в обвинении.

В камере за это время сменилось несколько человек. Один уехал на этап, другой вернулся с суда радостный, хотя получил пять лет. Павел не мог понять, чему тот радуется. Потом услышал, что обвинение просило значительно больше, и решил промолчать.

Сухов однажды заболел. Лежал, прижав колени к животу, отказывался от еды. Человек, которого Павел считал в камере самым грубым, стучал в дверь и требовал фельдшера. Когда Сухова вывели, этот же человек обругал его за упрямство и попросил оставить свою кружку, чтобы никто не забрал.

Павел всё меньше понимал людей по первому впечатлению.

В ноябре разрешили свидание с матерью. Анна Петровна оказалась по другую сторону перегородки, в пальто, которое он помнил с детства. Только воротник был перешит, и от этого мать выглядела одновременно знакомой и чужой.

Она увидела его и улыбнулась слишком быстро.

— Паша.

Он взял трубку. Не сразу понял, что надо поднести ближе к уху. Слышно было плохо, рядом разговаривали другие.

— Ты ешь? — спросила мать.

Он хотел рассердиться, как дома, но увидел её руки на сумке и не смог.

— Ем.

— Передачу приняли. Там носки, посмотри, чтоб твои. Я подписала.

— Мам, подписи там не надо.

— Пусть будет.

Она рассказала про отца, про Иру, про квартиру. Ничего особенного. Текла батарея, сосед наконец починил дверь, Ира получила хорошую оценку. Павел слушал и вдруг понял, что эти новости существуют без него. Он не знал, в какой день потекло, кто подставил таз, как отец ругался, когда снимал кран. Раньше всё это происходило у него на глазах и ничего не стоило.

— Меня на работе не уволили?

Мать покачала головой.

— Мастер сказал, разберётесь — приходи. Васька спрашивал. Все спрашивают.

Он не знал, правда ли все. Не стал уточнять.

Про дело она заговорила под конец.

— Адвокат работает. Мы к нему ходим. Ты только всё говори, ничего не прячь.

— Я говорю.

— Знаю. Тебе кажется, что мелочь, а оно может важно.

Он смотрел на её лицо через стекло. Под правым глазом появилась глубокая складка, которой он раньше не замечал.

— Ты мне веришь?

Мать наклонилась к перегородке.

— Ты чего, Паша?

— Скажи.

— Верю. Я тебя знаю.

Он уткнулся лбом в прохладное стекло. Сотрудник попросил сидеть ровно. Павел выпрямился, мать поспешно стала рассказывать, как Ира перепутала пакеты в магазине. Смешная история не получалась, но оба сделали вид, что получилась.

После свидания он несколько дней берёг мыло, которое она передала. Оно пахло домом, хотя дома такого никогда не было.

Отец пришёл в январе. Сильно похудел. Начал с того, что деньги, вернувшиеся от Веры, лежат отдельно, никто не тронул. Потом рассказал, что разговаривал с мастером и Валеркой. Тот подтвердил, когда они разбирали мотоцикл и откуда царапина на руке.

— Это важно, — сказал Павел. — Пусть письменно.

— Уже.

Николай Иванович потёр ладонью шею.

— Паш, я одну вещь спрошу. Ты только не горячись.

У Павла заранее свело живот.

— Что?

— Ты точно помнишь, что ушёл от неё? Что потом не возвращался?

Он смотрел на отца, не веря, что тот выбрал именно эти слова.

— Я рассказал.

— Я слышал. Но ты был выпивший. Ты иногда говоришь: этого не помню, того не помню. Может, что-то ещё…

Павел отнял трубку от уха. Отец продолжал говорить, но теперь его почти не было слышно. Он видел, как двигаются губы. Родное лицо вдруг оказалось на другой стороне не только стекла.

— Ты думаешь, я убил? — спросил Павел, снова поднеся трубку.

Николай Иванович покачал головой.

— Я хочу знать, как защищать тебя.

— Значит, думаешь.

— Паша, не переворачивай.

Он вскочил. Сотрудник сделал шаг к нему. Отец поднял ладонь, будто мог удержать через перегородку.

— Сядь, поговорим.

Павел не сел. Сказал, что закончил. Потом до конца дня ненавидел себя за то, что не остался: свидания давали не тогда, когда захочется, а он сам выбросил оставшиеся минуты.

Сухов ничего не спросил. Подвинул на столе кружку, сел рядом. Некоторое время молчали. Потом Сухов рассказал про сына, который перестал писать ещё до этого ареста. Не было в рассказе ни совета, ни утешения. Павел впервые услышал от него что-то, что не предназначалось для новичка.

В феврале Павлу исполнилось двадцать два.

Ирина прислала рисунок: стол, над ним большая лампа, под столом нелепый кот. Написала, что это будущая кухня, только без ремонта, потому что рисовать обои не умеет. Павел смотрел на рисунок, пока не затекла шея. Потом сложил и попросил у Бухгалтера чистый лист для ответа.

В марте следствие подошло к концу. Михайлов сказал, что материалы надо читать целиком, не только то, на что указывает следователь. На ознакомление Павла водили несколько раз. К концу каждого раза буквы начинали плыть, но он боялся, что стоит отвлечься — пропустит строчку, от которой всё зависит.

В деле появился Старков Семён Валерьевич.

Павел не знал такого человека. Тот утверждал, что в субботу проходил мимо дома, слышал крики, заглянул через веранду и увидел женщину с ограниченными движениями рук, а возле неё Павла. Описывал серый свитер, расположение дивана, свет под потолком. Слова про связанные руки были неуверенные: верёвку он якобы не рассмотрел, но женщина не могла ими двигать.

— Он врёт, — сказал Павел.

— Будем спрашивать, откуда смотрел, — ответил Михайлов. — И что действительно видел.

Павел перелистнул страницу. Старков объяснял, почему не сообщил сразу: испугался вмешиваться, потом узнал из разговоров об исчезновении. Внизу стояла подпись. Чужая, твёрдая, без помарок.

На другой странице лежала фотография молотка. По заключению на нём и на одежде обнаружена кровь человека, групповая принадлежность которой не исключала происхождения от Лапиной. Её группу установили по имевшимся медицинским сведениям. Это не означало, что кровь могла принадлежать только Вере. Но в обвинительном тексте осторожность экспертных формулировок куда-то исчезала.

Михайлов подчеркнул слова «не исключает».

Павел смотрел на подчёркнутое и не чувствовал облегчения. На рубашке была Вериная кровь, это он знал без экспертизы. Ему требовалось объяснить молоток, а не выиграть спор о двух словах.

На снимке у реки он стоял с поднятой рукой. Подпись под фотографией сообщала, что обвиняемый указывает место избавления от тела. На соседнем листе сохранилось его собственноручное замечание, что показал место, где сидел один. Оба документа лежали в одной папке. Никто не спрятал возражение. Его просто оказалось недостаточно.

Павел медленно закрыл обложку.

— Они же видят, — сказал он.

Михайлов кивнул.

— Видят, что вы возражаете.

— Нет. Видят, как было.

Адвокат не ответил сразу. За дверью засмеялся конвойный, потом попросил кого-то потише, здесь работают.

В конце ознакомления Михайлов подал ходатайства: о проверке обстоятельств получения признания, дополнительном исследовании части следов, уточнении показаний, устранении противоречий. Часть удовлетворили формально, часть отклонили, по нескольким провели дополнительные действия, которые почти ничего не изменили.

Павел подписывал страницы и думал, что до этой весны считал бумагу вещью, которая должна закреплять правду. Теперь видел: на бумаге могут лежать рядом две разные истории. Дальше кто-то выбирает, какую назвать настоящей.

Глава 17

От имени

В суд его привезли раньше всех.

Посадили в небольшое помещение возле зала. На стене было написано несколько фамилий, одна перечёркнута так старательно, что вокруг стёрлась краска. Павел не стал читать остальные. Сидел, держал ладони на коленях и слушал, как за стеной расставляют стулья.

Сотрудница спросила у кого-то, есть ли вода. Ей ответили, что кувшин в шкафу. Потом звякнуло стекло. Эти обычные приготовления оказались невыносимыми: для него сейчас решалось всё, а у них не находилось чистого стакана.

Михайлов пришёл с толстой папкой. Родители заключили с ним соглашение ещё осенью; теперь Анна Петровна отдавала почти всё, что могла заработать дополнительно. Павел знал и старался не смотреть, насколько изношены у адвоката манжеты. Не хватало ещё начать рассчитывать, достаточно ли платят за его жизнь.

— На вопросы отвечайте коротко, — сказал Михайлов. — Если надо пояснить — поясняйте. С места не кричите. Вы мне показывайте, я поставлю вопрос.

— Они всё равно не спрашивают то, что надо.

— Я для этого здесь.

В зале сидели мать, отец, Ирина. Павел сначала увидел только их. Потом — Людмилу Алексеевну в чёрном платке. Тела по-прежнему не нашли. Игорь сидел рядом, широко расставив колени.

Анна Петровна чуть поднялась. Конвойный попросил не подходить. Она села, поправила сумку под ногами. Ирина смотрела прямо на брата. Увидев, что он заметил, быстро кивнула. Павлу хотелось ответить так же спокойно, но улыбнуться не получилось.

Судья был мужчина с тяжёлыми очками. По сторонам сидели двое народных заседателей: женщина с аккуратной короткой стрижкой и пожилой человек в пиджаке, застёгнутом на обе пуговицы. Павел смотрел на них с надеждой. Они казались менее служебными, чем остальные. Наверное, именно им можно будет объяснить простыми словами.

Назвали состав суда, спросили об отводах, разъяснили права. Павел слушал и старался запомнить. Слова были знакомые по бумагам, но произнесённые подряд становились почти непонятными.

Когда читали обвинение, он несколько раз хотел встать. Не потому, что не слышал раньше. Потому, что теперь это говорили при матери.

Вера в тексте сопротивлялась, просила пощады, испытывала мучения. Павел действовал последовательно, с определённой целью. Никаких пауз, в которых не знал, что делать. Никакого страха перед разбитой губой. Никакой кружки с водой, кроме той, которой он якобы воспользовался в издевательстве. Его попытки помочь тоже нашли место в чужой истории.

Анна Петровна сидела неподвижно. Отец смотрел в пол. Ирина повернулась к матери, но та не заметила.

— Вину признаёте?

Павел встал.

— Нет. Я её не убивал.

Судья попросил говорить о предъявленном обвинении. Павел повторил, что не признаёт. Сел и почувствовал, как подкашиваются ноги, хотя уже сидел.

Разбирательство заняло не один день. Их привозили, держали в коридорах, возвращали обратно. Иногда Павел весь день ждал нужного свидетеля, а тот не являлся. Иногда за несколько часов успевали прочитать столько, что ночью он не мог вспомнить, на что следовало возразить.

Соседка из старого дома подтвердила крики. Сказала, что голос мужской, сердитый, что слышала угрозу испортить жизнь. Михайлов спросил, какие именно слова запомнила.

Она повторила Павлову фразу почти верно, только местоимения поменялись. Теперь не Вера испортила ему жизнь. Теперь он обещал испортить ей.

— Вы уверены, что было именно так? — спросил адвокат.

Женщина сжала руки.

— Он кричал. Я слышала.

— Вопрос о словах, а не о громкости.

Судья напомнил свидетелю, что можно отвечать «не помню». Женщина кивнула и сказала, что за столько времени каждое слово не удержишь. В протоколе, однако, уже было записано точнее. Её прежние показания огласили.

Павел смотрел на неё и впервые видел, что она тоже испугана. Не им — залом, вопросами, возможностью ошибиться на глазах у всех. Когда прокурор спросил, могла ли она перепутать, женщина выпрямилась и сказала:

— Что крики были, я не перепутала.

Этого оказалось достаточно, чтобы разговор снова пошёл дальше.

Светлана Ильинична рассказала про Павловы приходы на рынок. Про раздражение Веры. Про то, как он на другой день грубо ответил продавщице. Михайлов уточнил, от кого поступило предложение встретиться. Хозяйка сказала: от Веры, деньги собиралась возвращать. Прокурор спросил, знала ли, вернула ли. Она ответила, что нет.

Слово «деньги» повторялось часто. Но в зале оно всё меньше означало причину обратиться за защитой. Становилось причиной расправиться.

Валерка выступал, переминаясь возле стола. Рассказал про мотоцикл, про царапину на костяшке. Подтвердил, что Павел ушёл с застолья до встречи. Прокурор спросил, сколько тот выпил. Валерка посмотрел в сторону ограды, потом назвал приблизительно. Павел хотел крикнуть, что не надо смягчать: пусть скажет точно, иначе опять будет выглядеть, будто все покрывают. Но Валерка действительно не считал.

— Состояние было возбуждённое? — спросил прокурор.

— Он злой был. На неё. Но он ж не…

Судья остановил:

— Что было известно лично, то и сообщайте.

Валерка замолчал.

Когда дошла очередь до Старкова, Павел подался вперёд. Человек оказался невысокий, плотно сбитый, с припухшим лицом. Он не смотрел в сторону Павла. Отвечал быстро, но не сразу по существу, сперва объяснял, почему вообще оказался внизу возле реки.

В доме, утверждал он, видел женщину на диване. Руки у неё были стянуты или удерживались, точно не рассмотрел. Павел стоял рядом, женщина просила прекратить. Позже, отойдя к дороге, Старков якобы заметил движение от дома к берегу: мужчина перемещал тяжёлый свёрток. Самого содержимого он не видел.

Эта подробность появилась не в первом его рассказе. Михайлов раскрыл папку.

— Почему о свёртке вы сообщили позднее?

— Вспомнил.

— Что помогло вспомнить?

— Думал. Человек же пропал.

Адвокат уточнял освещение, расстояние, сколько времени прошло между двумя наблюдениями. Старков путался в минутах, настаивал на основном. Подробно описал, где горела лампа. Показал на плане дверной проём. Узнал Павла.

Павел смотрел на него, пока тот не поднял глаза.

— Вы меня видели когда-нибудь до этого? — спросил он, получив разрешение.

Старков покачал головой.

— Тогда зачем вы это делаете?

Прокурор возразил против формы вопроса. Судья предложил спросить иначе. Павел не мог иначе. Михайлов коснулся края стола, привлекая его внимание, но Павел смотрел только на свидетеля.

— Я её не связывал.

— Подсудимый, — сказал судья.

— Он врёт.

Людмила Алексеевна вдруг произнесла из зала:

— А где она?

Негромко, без крика. Павел обернулся.

— Не знаю.

Она смотрела на него. За всё время никто ещё не спрашивал так просто. Без протокола, без проверки, без возможности подобрать формулировку. Ей нужна была дочь.

Судья сделал замечание, попросил соблюдать порядок. Игорь наклонился к матери. Павел сел и понял, что для неё его ответ прозвучал признанием в ещё одной жестокости: знает, но не говорит.

Гордин пришёл в другой день.

В костюме, при галстуке. Впервые Павел видел его таким собранным. Он не пытался скрыть, что близко знал Веру. Сказал, что помогал семье, отношения с ней были личные, и именно поэтому после исчезновения действовал в рамках поручений руководства, а не принимал процессуальные решения сам. Расследование вела прокуратура.

Михайлов спросил о конфликте из-за денег. Гордин ответил, что Павел ревновал и связывал несостоявшуюся покупку квартиры с ним без достаточных оснований. Имя Сергея назвал, но объяснил: только познакомил, в расчётах не участвовал. Материалы о деньгах, сообщил, рассматриваются отдельно. Ни приговора, ни установленного мошенничества нет.

— Вы предлагали Крылову прекратить обращения? — спросил адвокат.

— Предлагал не преследовать девушку. Это разные вещи.

Павел услышал, как кто-то в зале тихо согласился.

На вопрос о ночи с тринадцатого на четырнадцатое Гордин ответил, что беседа проходила без принуждения, обвиняемый сам выразил желание изложить обстоятельства. Доступ защитника, сказал, от него не зависел. На повреждение у Павла указал, что тот до задержания работал с железом и был склонен к резким действиям.

— То есть вы предполагаете? — уточнил Михайлов.

— Я не врач.

Врач как раз пришла позже.

Эксперт говорила тихо, без уверенности Гордина. Подтвердила кровь человека на исследованных предметах, объяснила пределы группового исследования. Ни личность по одной группе, ни объём кровопотери по представленным следам достоверно не устанавливались. Исследовать тело не представлялось возможным, поскольку оно не обнаружено. Описать конкретные повреждения Лапиной она не могла.

— Значит, заключение о смертельных ранах вы не давали? — спросил Михайлов.

— Нет.

Павел впервые за несколько заседаний посмотрел на народных заседателей с надеждой.

Прокурор спросил, противоречат ли обнаруженные следы описанному в материалах насилию. Эксперт ответила, что вопрос о соответствии требует разграничения: следы крови могли образоваться при повреждении, но определить по ним всю последовательность действий и исход она не может.

Судья записал. Одна из заседательниц попросила повторить группу. Эксперт повторила. Разговор перешёл к упаковке и состоянию представленной одежды.

Казалось, важнейшее только что прозвучало и всё равно не остановило заседание.

Михайлов возвращался к этому в прениях. Говорил, что исчезновение не равно доказанной смерти, первоначальное признание получено при оспариваемых обстоятельствах, показания ключевого свидетеля менялись, а независимые следы не подтверждают именно ту картину, на которой построено обвинение. Просил оправдать.

Прокурор говорил о совокупности. Никто, утверждал он, не обязан представлять каждое доказательство в отдельности как исчерпывающее. Кровь, угрозы, конфликт, свидетель, признание, знание обстановки. Отсутствие найденного тела объяснял сокрытием и условиями поисков. Особую жестокость выводил из первоначальных показаний и сведений Старкова, а отказ от признания называл последующей защитной позицией.

Павел слушал, как снова и снова произносят его имя с отчеством. Не Паша, не сын, не работник. Крылов Павел Николаевич — человек, которого можно было целиком составить из этих папок.

Когда прокурор попросил исключительную меру наказания, мать негромко вскрикнула. Павел не сразу понял, почему. Слова уже встречались в деле, адвокат предупреждал о тяжести обвинения, но до этой минуты всё равно казалось, что между ним и расстрелом существует какое-то расстояние, которое нельзя пройти просто голосом.

Прокурор договорил и сел.

Михайлов сделал пометку на полях. Судья спросил, есть ли дополнения. В коридоре кто-то громко позвал секретаря из другого зала.

Павел смотрел на стол, за которым только что попросили его убить. На столе стоял стакан воды. Полный почти до края.

Глава 18

Последнее слово

Вечером Павел не стал рассказывать в камере, сколько попросил прокурор.

Сухов к тому времени уехал. Собирался быстро, как все, кого поднимают по списку: вещи в узел, кружка, остатки еды. Прощаясь, сжал Павлу плечо и велел не терять бумаги. Ничего особенного. Павел потом несколько дней ждал, что откроется дверь и Сухов вернётся, потому что забыли печать или перепутали маршрут.

На его месте уже жил другой человек.

Бухгалтер заметил, что Павел не ест. Спросил, плохо ли. Он покачал головой. Аркадий Ефимович подвинул кружку с кипятком, потом забрал, потому что Павел взялся за неё обеими руками и не почувствовал, как горячо.

— Остынет, — сказал Бухгалтер.

Ночью Павел лежал лицом к стене. Сна не было. В голове не получалось представить расстрел. Он представлял, как мать возвращается домой, достаёт из сумки документы, ставит чайник. Как отец спрашивает, где чистая рубашка. Как Ира садится за стол и вдруг понимает, что читать не может. Всё это виделось ясно. Собственная смерть не имела картинки, только слово.

Утром ему дали умыться вне очереди. Никто не объяснял почему. Он сразу понял, что в камере уже знают.

К последнему слову готовился с вечера, но, встав в зале, забыл почти всё. Бумажку с несколькими фразами держал в руке, смотрел и не узнавал своего почерка. Михайлов сидел ниже и чуть повернул ладонь: спокойно, не торопись.

Павел начал с того, что не убивал.

Он произносил это столько раз, что теперь боялся: слова утратили смысл. Их можно услышать, кивнуть и продолжить читать другое. Поэтому попытался рассказать то, чего не было ни в одном протоколе.

Как Вера мёрзла на рынке. Как заправляла волосы под шапку, а одна прядь всё равно вылезала и лезла в рот. Как поправляла её не рукой, а губами, чтобы не вынимать пальцы из варежек. Она каждый раз смеялась, когда он замечал. Это невозможно было выдумать вместо человека.

— Подсудимый, — сказал судья, — придерживайтесь обстоятельств, имеющих отношение к делу.

Павел поднял голову.

— Она и есть к делу.

В зале кто-то кашлянул. Судья подождал.

Павел посмотрел на Людмилу Алексеевну. Та сидела с опущенным лицом. Ему хотелось попросить у неё прощения за то, что причинил Вере боль в тот вечер. Но если произнести «простите», сейчас услышат другое. Получалось, что даже стыд у него забрали: нельзя было признаться в настоящем, не усилив выдуманное.

Он всё же сказал:

— Я схватил её. Она ударилась из-за меня. Я этого не снимаю с себя. Но когда я вышел, она сидела, говорила. Я не делал остального. Меня заставили написать. Вы видели, я сразу отказался, как адвокат пришёл.

Голос начинал ломаться. Павел остановился, вдохнул неглубоко. Бок давно не болел, но осторожность осталась.

— Я не прошу меня пожалеть. Просто не надо за то, чего не было.

Он ещё хотел сказать про отца и деньги, про молоток под навесом, про то, что Вера сама позвонила. Всё уже говорилось, всё лежало в деле. Вдруг почувствовал страшную усталость от собственной необходимости доказывать, что он существует отдельно от бумаги.

Посмотрел на мать. Она держала руки на коленях, ладони вверх, как будто забыла, что хотела ими сделать.

Павел сел.

Суд удалился для постановления приговора. Огласить назначили через два дня.

Эти два дня оказались длиннее предыдущих месяцев. В камере продолжали есть, ругаться, делить место, просить сигареты. Павел сначала злился, потом начал цепляться за любой разговор. Спрашивал у Бухгалтера, откуда тот знает столько про счета. Слушал историю про невыданную премию, которая закончилась арестом совсем не из-за премии. Двое спорили, какой огурец лучше: солёный или маринованный. Павел неожиданно вмешался, стал доказывать, что мать делает иначе. На несколько минут забыл, зачем ждёт четверга.

Потом вспомнил и замолчал посреди фразы.

Бухгалтер продолжил разговор за него. Серьёзно уточнил про укроп, хотя прежде всем объяснял, что домашние заготовки терпеть не может.

В день приговора дождя не было. Через маленькое окно в машине Павел увидел сухой тротуар и женщину с сеткой. В сетке лежал батон, выступал почти наполовину. Он подумал, что батон выпадет, если она зацепится. Эта мысль держалась всё время, пока ехали.