Поживи на воле

В зале было больше народу. Кто-то специально пришёл слушать. Павел заметил незнакомого мужчину с блокнотом и сразу отвернулся: не хотел, чтобы тот запомнил его лицо в минуту, которую сам ещё не знал, как пережить.

Мать сидела на прежнем месте. Отец держал пальцы на её запястье. Ирина увидела брата, подняла руку, будто собиралась помахать, но не подняла до конца.

Все встали.

Судья начал читать. Сначала были обстоятельства, которые Павел уже знал наизусть, потом оценка доказательств. Отказ от первоначальных показаний расценивался критически. Утверждения о незаконных методах, согласно приговору, убедительного подтверждения не получили. Телесное повреждение не доказывало сообщённого происхождения. Совокупность показаний и следов признавалась достаточной.

Михайлов что-то писал. Быстро, почти не поднимая головы.

Когда судья дошёл до особой жестокости, Павел услышал за спиной негромкое:

— Господи.

Не понял, чьё. Может, матери. Может, чужой женщины.

В приговоре он мучил Веру, понимая, что делает. Её боль описывалась увереннее, чем любой из свидетелей мог описать само событие. Суд признал установленным то, от чего он отказался ещё до того, как его привезли к реке. Всё становилось окончательным через глаголы: совершил, продолжил, скрыл.

Павел смотрел на женщину — народного заседателя. Она держала руки перед собой и слушала. На пиджаке возле воротника виднелась маленькая светлая нитка. Павел почему-то ждал, что она её заметит и уберёт. Хоть что-нибудь сделает сама.

Потом судья произнёс его фамилию. Полностью. Назвал статью 102, пункт «г».

И назначил смертную казнь — расстрел.

Павел услышал оба слова раздельно. Первое ещё можно было не понять. Второе не оставило места для другого значения.

Мать издала короткий звук. Отец подхватил её за плечи. Ирина поднялась, потом села, потому что ей сказали сесть. Людмила Алексеевна закрыла лицо платком. Ни облегчения, ни радости Павел не увидел ни у кого. Только движение людей, которым вдруг надо было решить, что делать с собственными руками.

Судья продолжал. Порядок обжалования. Срок. Куда подавать жалобу. Содержание под стражей. Судебные издержки.

Павел не понимал, зачем говорить об издержках человеку, которого решили убить.

Ему велели выходить. Он оглянулся на мать. Она плакала, не закрывая лица, и пыталась что-то сказать. Отец держал её, а сам смотрел на сына так, будто видел впервые и не мог подойти.

— Мам, — сказал Павел.

Конвойный тронул его за локоть. Павел попытался повернуться ещё раз, но за спиной уже закрывали проход.

В маленьком помещении возле зала Михайлов попросил оставить их на несколько минут. Ему позволили говорить в присутствии сотрудника, оспаривать это сейчас он не стал. Сказал, что будет кассационная жалоба, что приговор ещё не вступил в силу, что копию обязаны вручить, что есть семь суток с момента вручения для подачи жалобы осуждённым под стражей. Говорил медленно, добиваясь, чтобы Павел отвечал.

— Вы меня слышите?

Павел кивнул.

— Жалобу подаём. Обязательно. Я подготовлю. От вас тоже нужно будет заявление, мы обсудим.

— Меня сегодня?.. — спросил Павел и не закончил.

Михайлов покачал головой.

— Нет. Сегодня нет. Сейчас идут совсем другие действия. Вы мне верите?

Он не знал. Он верил, когда тот говорил, что нельзя считать группу крови доказательством личности. Верил, что подпись можно оспорить. Что противоречия имеют значение. Всё это не перестало быть правдой, но теперь с этой правдой его собирались расстрелять.

Павел кивнул ещё раз, потому что адвокату тоже нужен был какой-то ответ.

На обратной дороге молчал. Человек рядом спросил у конвойного, что ему дали, потом сам понял по чужому движению и замолчал. Железо машины нагрелось за день. Павел приложил к нему ладонь, сразу отнял. Хотелось почувствовать что-то, что можно назвать точно: горячо. Больно. Живой.

В изоляторе его не повели обратно в камеру.

Он спросил про вещи. Ответили, что принесут. Про письма. Тоже принесут после проверки. Про Михайлова. На это сотрудник сказал, что адвокат знает, как попасть.

В коридоре перед другой дверью пришлось раздеться. Павел стянул свитер через голову и некоторое время держал в руках. Сотрудник протянул ладонь, ожидая, когда отдаст.

На левом локте мать заштопала маленькую дырку. Подходящих ниток не нашла, взяла чёрные. Дома это почти не было видно.

Теперь Павел разглаживал тёмно-синий рукав и никак не мог выпустить из пальцев чёрную штопку.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

До поворота ключа

Глава 19

Другая дверь

Свитер положили в мешок. Павел успел увидеть чёрную штопку, прежде чем ткань исчезла под другой одеждой. Потом мешок завязали, прикрепили бумажку с фамилией.

Ему выдали полосатые брюки и куртку. Брюки были велики, куртка тесновата в плечах. Павел поднял руки, проверяя, не треснет ли шов, и сотрудник велел быстрее. Пришлось одеться как есть.

Пока оформляли, он стоял в носках на краю деревянной решётки. Между планками виднелся грязный бетон. Кто-то до него оставил там мокрый след, уже подсохший по краям. Павел старался не наступить и думал, что это сейчас глупо, а всё равно переставлял ноги.

Письма принесли отдельно. Перелистали, вернули без конверта, в котором он хранил рисунок Ирины. Рисунок был на месте, сложенный вчетверо. Он пересчитал листы и попросил ещё раз проверить, не осталось ли чего в мешке.

— Всё здесь, — ответили ему.

С теми, кто остался в камере, попрощаться не дали.

Павел представил, как вечером Бухгалтер увидит свободное место и сразу поймёт. Надо было попросить передать спасибо за карандаш, за кипяток, за разговор об огурцах. Он не попросил. Слова казались слишком маленькими для того, что с ним произошло, хотя именно маленькие вещи сейчас почему-то помнились яснее суда.

Его повели по другому коридору. Здесь было прохладнее, чем в общем корпусе. Сотрудник впереди несколько раз останавливался, ждал, когда откроют следующую дверь. Никто не разговаривал. Павел смотрел на затылок идущего перед ним и старался не отстать, потому что сзади сразу торопили.

Камера оказалась на двоих, но второй человек отсутствовал.

Две койки, столик, закреплённая возле него скамья, умывальник. Окно высоко, за ним железо, от которого почти не оставалось вида. На одной стене отличался цвет краски: закрасили прямоугольник, размером с небольшую тетрадь. Павел посмотрел и сразу захотел знать, что там было.

— На вопросы отвечаешь. На вывод собираешься сразу. Подходить к двери без команды не надо.

Сотрудник говорил ровным голосом, перечисляя то, что произносил много раз. Павел кивал. Потом спросил:

— А адвокат когда?

— Как придёт.

— Мне самому написать надо.

— Бумагу выдадут.

Он хотел спросить ещё что-нибудь, лишь бы не оставили, но не успел придумать. Дверь закрыли.

В камере было тихо.

Сначала эта тишина показалась хорошей. Не надо уступать койку, ждать очереди умыться, отодвигать чужую ногу от своих вещей. Можно поставить кружку и точно знать, что её не заденут. Павел сел, разложил письма. Потом встал и снова сел. Прошёл от стола к окну, вернулся. На шестом таком переходе понял, что не может находиться в тишине.

В общем корпусе хотя бы слышно было, как кто-то живёт. Здесь каждый звук приходил снаружи, от людей, которые могли войти.

Павел прислушался. За дверью прошли двое, остановились дальше по коридору. Кто-то сказал фамилию, но разобрать не получилось. Потом железо ударило о железо. Он поднялся, ещё до того, как понял зачем.

К нему не вошли.

Вечером принесли еду. Павел спросил, можно ли оставить хлеб до утра. Ответили, что можно. Спросил про часы. Сотрудник посмотрел в проём, как будто впервые увидел его лицо, и сказал, что сейчас половина седьмого.

Павел поблагодарил. Повторил про себя: половина седьмого. Надо было от чего-нибудь начинать счёт.

Через некоторое время загорелся другой свет. Яркий погас, остался тусклый, от которого углы стали глубже, но уснуть в полной темноте всё равно было нельзя. Павел лёг, повернулся к стене. Под новой курткой чесалась спина. Он почесал, поправил воротник, перевернулся и стал смотреть на свободную койку.

Если бы там лежал человек, можно было бы спросить, сколько уже ночь. Хоть что-нибудь спросить.

Он думал про кассацию. Михайлов сказал, что приговор ещё не вступил в силу. Значит, сегодня не могут. Но слово «сегодня» заканчивалось каждую полночь, а где именно она здесь, Павел не знал.

Уснул ненадолго. Проснулся от собственного движения: во сне решил, что опаздывает на работу. Сел, стал искать одежду и сразу увидел полосы на своих коленях.

Долго сидел так, пока ноги не замёрзли.

Утром пришли с обыском. Вывели из камеры, осмотрели одежду, постель, листы, которые вчера уже проверяли. Павел смотрел, как перебирают письма, и спросил, зачем опять.

— Порядок такой.

— Я с вечера один был. Мне никто ничего не передавал.

Сотрудник не стал спорить. Продолжил проверку, потом вернул вещи и велел заходить.

Павел уже на койке заметил, что рисунок Ирины согнули иначе. По столу теперь проходила складка, прямо через нарисованную лампу. Он осторожно разгладил её ладонью, но бумага не распрямилась.

Через несколько дней вручили копию приговора. Спросили, получил ли. Павел расписался и стал читать сразу, стоя. Сотрудник сказал, что прочтёт в камере.

В тексте всё было. Его имя, Верино имя, молоток, берег, подпись под тем, что написал ночью. Теперь ещё стояли слова об исключительной общественной опасности. Он перечитывал их, пытаясь понять, как эту опасность увидели в человеке, которому мать собирала носки.

На последней странице опять был расстрел.

Павел взял чистый лист. Начал жалобу сам, как договорились с Михайловым. Написал, что не согласен с приговором, убийства не совершал, просит отменить. Дальше хотелось переписать всю жизнь с того дня, когда впервые увидел Веру. Он понимал, что так нельзя, и от этого не мог продолжать.

Когда пришёл Михайлов, Павел спросил:

— Вы всё подали?

— Подал. Срок не пропущен. С вашей копией ещё раз сверим, если нужно, дополним.

Он показал бумаги, объяснил, какие доводы изложены. Повреждение после допросов, изменение показаний Старкова, отсутствие надлежащего подтверждения именно убийства и особой жестокости. Павел слушал и смотрел на нижнюю часть адвокатского пиджака. На полах налипла светлая пыль: где-то сел возле побелённой стены. Человек шёл к нему по настоящему городу, пачкал одежду о стены, а здесь мог только передавать листы и разговаривать.

— Мать видели?

— Видел.

— Она как?

Михайлов не ответил «нормально».

— Держится. Ира помогает. Отец собирает всё, что может пригодиться.

— Он мне верит?

Адвокат посмотрел на него поверх бумаг.

— Он хочет вас вытащить, Паша.

Это было не совсем то, о чём спрашивал, но Павел кивнул.

После встречи стало легче. Не потому, что адвокат обещал победу. Он ничего не обещал. Просто почти час Павел был человеком, с которым обсуждают предстоящие действия, а не предметом, который требуется осмотреть и поставить на место.

В камере он написал матери. Несколько раз начинал со слов «со мной всё хорошо», потом зачеркнул. В конце получилось: «Я получил письма. Рисунок тоже. Жалобу подали. Не тратьте на передачи лишнего. Здесь кормят».

Про свободную койку не написал. Про свет, который не гаснет до конца, тоже. Ему казалось, если мать узнает все подробности, она будет каждую ночь сидеть вместе с ним, только без права даже переменить что-нибудь у себя дома.

Под вечер опять остановились возле двери.

Павел встал. Поправил куртку, хотя никто ещё не велел. Услышал разговор, потом звякнул замок в соседней камере. Сел обратно и рассердился на себя: сколько раз можно вскакивать, когда зовут не его.

Через час повторилось то же самое.

К концу недели он уже не считал эти подъёмы. Считал только те случаи, когда успевал остаться сидеть.

Глава 20

Валентин

Валентин вошёл с таким видом, будто ему показали не ту комнату.

Остановился возле порога, посмотрел на койки, на столик, на Павла. Протянул руку за свёртком, который держал сотрудник, взял и только потом спросил:

— Где садиться?

— Разберётесь.

Дверь закрылась. Валентин ещё немного постоял, затем положил вещи на свободную койку. Наклонился, проверил крепление ножки. Движение показалось Павлу знакомым: так отец смотрел, не будет ли шататься стол на неровном полу.

— Валентин, — сказал новый.

— Павел.

— Давно?

— Здесь — не очень.

Валентин кивнул, не уточняя. Ему было под сорок. Невысокий, широкий в пояснице, с коротко стриженными волосами и крупными суставами пальцев. На правой руке отсутствовала часть ногтя; отросший край был неровным. Когда раскладывал вещи, придерживал бумагу этим пальцем особенно осторожно.

Павел ждал вопроса про статью, но Валентин спросил, как вода. Из крана шла тонкая струйка. Он подставил ладонь, выпил, поморщился и вытер рот рукавом.

— Нормально, — сказал. — Могло хуже быть.

Павлу не понравилось. Казалось, любое слово «нормально» здесь служит согласием с тем, что происходит.

Первый вечер они почти не разговаривали. Валентин сложил одежду, дважды переложил письма, сел, подался вперёд и долго смотрел на свои руки. Павел тоже занимался бумагами. Ему хотелось показать, что у него есть дело и он не обязан развлекать нового соседа.

Позже Валентин лёг. Повернулся к стене, потом к Павлу. Проворчал, что кровать короткая, хотя ростом был ниже. Спросил, дают ли здесь кипяток ещё раз перед ночью. Павел ответил, что сегодня уже приносили.

— Значит, завтра.

Через несколько минут Валентин захрапел.

Павел не мог уснуть. Прислушивался к храпу и злился. Этот человек пришёл, осмотрел кровать и спит. Неужели ему не сказали того же самого? Может, вообще попал сюда по другой причине, временно? Павел хотел разбудить и спросить, но не сделал.

Ночью храп оборвался. Валентин сел на койке, задыхаясь, одной рукой упёрся в стену. Павел поднял голову.

— Чего?

— Ничего.

Валентин дышал открытым ртом. Потрогал шею, потом посмотрел в сторону двери.

— Приснилось, — сказал он.

Он уже не выглядел человеком, которому всё понятно.

Утром спросил, за что Павел. Выслушал ответ, не стал обсуждать. Про себя сказал, что Руденко. Что дело у него другое, несколько человек, разбой. В подробности не пошёл.

— Я не спрашивал фамилию, — заметил Павел.

— А я сказал. Чтоб не «эй» потом.

Они стали жить рядом.

Это оказалось труднее, чем Павел ожидал. В общем корпусе раздражение можно было распределить на многих: один шумит, другой мешает, третий говорит не то. Здесь всё делал один человек. Слишком громко полоскал рот, долго возился с обувью, ставил кружку туда, где Павел привык оставлять письма. Сам Павел, по мнению Валентина, непрерывно перекладывал листы и вставал именно тогда, когда другой собирался пройти.

Однажды поссорились из-за полотенца.

Валентин повесил своё на край кровати, и вода капала возле Павловых вещей. Павел потребовал убрать. Валентин ответил, что тот может подвинуть пакет. Они несколько минут спорили о том, кому проще сделать полшага. В конце Павел сам перенёс бумаги, а Валентин снял полотенце. Оба молчали до вечера, недовольные тем, что уступили одновременно.

Потом Валентин сказал:

— Ты, когда встаёшь, скажи. Я ноги уберу. Не будешь каждый раз перепрыгивать.

Павел кивнул.

Так же постепенно появились другие договорённости. Кто раньше умывается. Где ставят воду. Когда можно разговаривать, если другой пишет домой. Они не устанавливали порядки торжественно, просто обнаруживали, что без мелких уступок помещение становится ещё теснее.

Про дело Валентин рассказал в жаркий день, когда говорить было легче, чем молчать.

Сначала сказал, что работал водителем. Потом — что ездил с людьми, с которыми не стоило ездить. Груз, деньги, чужая машина. С водителем ехала женщина. Павел слушал, постепенно понимая, что сейчас услышит привычное: сам ничего не делал, оказался рядом, на него повесили. Но Валентин остановился, растёр ладонью колено и сказал:

— Водителя я.