Поживи на воле

Артем Савенков

Поживи на воле

Артем Савенков

Поживи на воле

Роман

Это художественное произведение.

Имена и частные истории персонажей вымышлены.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

До креста

Глава 1

Хорошая рубашка

Кровь на рубашке была чужая, и Павел больше всего боялся, что мать её заметит.

Он стоял у раковины, подставив манжету под тонкую струю, и тёр ткань куском хозяйственного мыла. Пятно посветлело по краям, зато расползлось к шву. Надо было сразу холодной водой. Он это знал. Мать столько раз говорила, когда он мальчишкой приходил домой с разбитым носом, а сейчас зачем-то открыл горячую.

Из комнаты донеслось:

— Ты её стираешь или сам стираешься?

— Сейчас.

— У тебя «сейчас» с армии осталось. Уже полчаса сейчас.

В прихожую вышла Иринка, посмотрела на его голую спину и остановилась в дверях ванной.

— Чего тут?

— Ничего.

— А чего тогда дверь не закрыл?

— Ира, выйди.

Она привстала на носки.

— Подрался?

— Васька порезался. Помогал.

— Какой Васька?

— Который в мастерской.

— А, пьяный.

— Почему сразу пьяный?

— Потому что трезвый там папа. Один.

Павел повернулся, и она быстро ушла, довольная последним словом. Шестнадцать лет, а разговаривала так, будто всю семью сама вырастила и теперь не знает, как от неё избавиться.

Рубашка была светло-голубая, с небольшим жёстким воротником. Мать купила её ещё до его возвращения, на размер больше, потому что в письмах он писал, что накачался. В плечах оказалось как раз. На животе собиралось лишнее, но Павел заправлял ткань поглубже и считал, что незаметно.

Он собирался в клуб. Впервые с тех пор, как вернулся.

За три недели дома он успел посидеть с отцом в гараже, съездить к бабкиной сестре, которой всё равно было, из какой армии он приехал, лишь бы ел, и устроиться помощником слесаря в ремонтную мастерскую. В мастерской пахло железной стружкой, ветошью и кислой капустой: обедали прямо за верстаком. Там же сегодня Васька Сорокин взялся не за тот край листа. Павел прижал ему руку своей манжетой, потом нашёл тряпку. Васька благодарил так громко, будто Павел вытащил его из горящей машины. Руку перевязали. Работу продолжили. Только рубашка теперь была не та.

Мать появилась без стука. Взяла его за локоть, отодвинула и потрогала мокрую ткань.

— Горячей?

Павел промолчал.

— Конечно. Сколько говорила. Снимай, другую наденешь.

— Какую другую?

— Белая есть.

— Она с коротким рукавом.

— Руки мёрзнут?

— Мам.

Она вздохнула и стала намыливать манжету сама. Руки у неё были маленькие, с коротко остриженными ногтями. На среднем пальце правой — плотная вмятина от ножниц. Он в детстве думал, что она так и родилась, с этой отметиной, а теперь всё время замечал её заново.

— К кому идёшь?

— Ни к кому. С Валеркой.

— Значит, к кому-то.

— На танцы просто.

— Тоже мне просто.

Из кухни отец сказал:

— Аня, отдай ты ему рубаху. Закончатся сейчас танцы, пока вы там.

— Тебя спросили?

— Нет, потому сам сказал.

Мать ещё потёрла шов, посмотрела на свет и вернула рубашку.

— Влажную не надевай. Простынешь.

Через десять минут Павел надел влажную. Манжету подвернул, потом подумал и подвернул вторую, чтобы одинаково. В зеркале над обувной тумбой лицо получилось серьёзное, почти незнакомое. Короткие волосы уже отросли, но кожа под ними ещё была светлее лба. Он попробовал улыбнуться. Получилось, как на фотографии для пропуска.

— Денег дать? — спросил отец.

— Есть.

Отец кивнул. Не полез проверять, сколько. Павел был ему за это благодарен.

Валерка ждал у подъезда, прислонившись к велосипеду, на котором приехал через два двора.

— Я думал, ты передумал.

— Рубашку сушил.

— Дышать на неё надо. Быстрее будет.

Павел посмотрел на его спортивную куртку.

— Ты в этом?

— А что?

— Ничего.

Валерка ухмыльнулся.

— Ты, Паша, не напрягайся. Там не министр иностранных дел. Девки из швейки.

Клуб «Смена» стоял возле старого заводского сада. Взрослые ещё называли его дворцом, хотя две буквы на фасаде погасли, а у бокового входа хранили пустые ящики из-под пива. Раньше здесь был фонтан. Теперь в круглой чаше росли лопухи, и кто-то аккуратно поставил посередине разбитый стул.

У входа толкались знакомые и незнакомые. Павел различал лица, но имена приходили не сразу. Человек, которого он помнил семиклассником с торчащими ушами, уже курил с женщиной лет тридцати и держал её за талию. Двое спорили о цене на водку. Третий, заметив Павла, закричал:

— Во, десант приехал!

— Я в связи служил.

— Да какая разница. Главное, приехал.

Внутри пахло нагретой проводкой и лаком для волос. Музыка шла через большие колонки, обтянутые тканью; одна похрипывала на низких нотах. Вдоль стены сидели девушки. Одна держала сумочку на коленях двумя руками, будто ехала в автобусе. Другая смотрела на часы. Двое парней у сцены танцевали так старательно, что вокруг них оставили свободное место.

Валерка сразу кого-то увидел и исчез.

Павел постоял. Поправил воротник. Пошёл за лимонадом, но в буфете оказался только тёплый сок в трёхлитровой банке. Буфетчица налила полстакана и стала искать сдачу.

— Без сдачи нельзя? — спросила она.

Павел показал пустую ладонь.

— Сейчас найду.

Он рылся в кармане, когда рядом сказали:

— У меня есть. Вам сколько?

Девушка положила на стойку несколько мятых бумажек. Буфетчица взяла их так быстро, будто боялась, что передумают.

— Я отдам, — сказал Павел.

— Конечно, отдадите. Я тут не благотворительная.

Он посмотрел на неё. Тёмные волосы, убранные за уши, простая светлая блузка. На левом плече тонкая нитка — не украшение, просто нитка. Ему захотелось убрать её, но он вовремя понял, что нельзя трогать незнакомую девушку за плечо.

— Сколько я должен?

— Стакан сока.

— Так я могу сейчас.

— А вы себе купили? Или тоже кому-то должны?

Он засмеялся чуть громче, чем следовало.

Она заметила манжету.

— Руку порезали?

— Не я. Мужик на работе.

— Помогали?

— Ну.

— А прятать зачем?

Он хотел сказать, что не прятал, но посмотрел на подвернутые рукава и передумал.

— Рубашка хорошая.

— Вижу.

— Первая после армии.

Она не стала смеяться. Взяла свой сок, отпила и поморщилась.

— Тёплый.

— Пойдёмте на улицу. Там хоть воздух.

— Вы меня ещё не пригласили танцевать, а уже на улицу.

— Давайте сначала танцевать.

— С соком?

Он снова не нашёлся, и ей это, кажется, понравилось.

Её звали Вера. Подругу, с которой она пришла, уже увёл какой-то Андрей, и Вера сообщила об этом без обиды, как о погоде. Они постояли у колонны, потом всё-таки потанцевали. Павел боялся наступить ей на ноги и из-за этого двигался слишком осторожно. Вера сама переставила его ладонь повыше.

— Вы меня не уроните?

— Нет.

— Тогда нормально держите.

От её волос пахло яблочным шампунем. Он знал, что шампунь: мать недавно купила такой Иринке, и он ещё поддевал сестру, что теперь от неё компотом несёт. Сейчас запах был совсем другой.

— Ты работаешь? — спросила Вера.

Она первая перешла на «ты», и Павел почувствовал облегчение.

— В мастерской. Пока там. Потом, может, к одному человеку перейду. У него своё дело.

Человека не было. Была Валеркина история о знакомом знакомого, который возил запчасти. Павел сам не понял, зачем сказал. Просто «помощник слесаря» прозвучало бы так, будто разговор на этом должен закончиться.

— А там что делать?

— По снабжению. Машины, детали. Организация.

Она кивнула, и он тут же захотел объяснить, что пока ничего не решено. Но заиграла другая песня, кто-то толкнул их плечом, Вера засмеялась, и исправлять уже было неудобно.

Они вышли, когда у дверей стало прохладно. Валерка махнул Павлу из компании и показал большой палец. Павел сделал вид, что не заметил.

— Ты куда? — спросил он у Веры.

— На второй. Если успею.

До остановки шли быстро. Вера несла туфли в руке, потом снова надела: на асфальте попадалось стекло. Автобус показался за поворотом, они побежали, но водитель не стал ждать. Павел ударил ладонью по задней двери уже уходящей машины.

— Куда ты, — сказала Вера. — Дверь ему ещё сломаешь.

— Видел же.

— Конечно, видел. Он нас не знает, но уже не любит.

Они постояли возле расписания, с которого содрали половину бумаги. Следующего автобуса могло не быть. Павел предложил такси и только потом вспомнил, сколько у него денег. Вера сказала, что дойдёт пешком.

— Я провожу.

— Далеко.

— Ничего.

— Тебе потом обратно далеко.

— Я из армии пришёл. Там всё далеко.

Она посмотрела на него и улыбнулась.

Пошли вдоль трамвайных путей, потом свернули к старым пятиэтажкам. В окнах ещё горели кухни. Где-то на балконе мужчина курил в майке. Под ногами хрустела сухая шелуха от тополиных почек. Вера рассказывала про рынок: как покупательница примерила три одинаковых кофты и купила четвёртую, которую до этого ругала. Павел рассказывал про службу, выбирая смешное. Ни холодных казарм, ни желания домой в его рассказе не было.

У её подъезда он понял, что сейчас всё закончится и надо будет уходить. За всю дорогу он несколько раз почти коснулся её руки, но каждый раз находил причину этого не делать.

— Спасибо, — сказала Вера. — Теперь ты мне ничего не должен.

— За сок? Не отдал же.

— Провёл. Считается.

— А завтра ты работаешь?

— Работаю.

— До скольких?

Она назвала время, помолчала и добавила:

— Только не надо стоять у прилавка и делать серьёзное лицо. У нас хозяйка сразу цены поднимает, если думает, что жених пришёл.

Он засмеялся. Потом осторожно взял её за пальцы. Она не отняла руку.

— Тогда я подальше постою.

— Постой.

Вера поднялась на две ступеньки, обернулась и спросила:

— А ты правда по снабжению пойдёшь?

Он мог ещё сказать, что ничего такого нет, что он просто недавно вернулся и хочет казаться человеком, у которого всё впереди уже устроено. Вместо этого кивнул.

— Думаю, да.

Домой Павел шёл через весь город. Под мостом лаяла собака, возле хлебного магазина спал на скамейке человек, прижав к себе пустой пакет. Он никого не боялся. Изредка подносил ладонь к лицу: казалось, на ней остался Верочкин запах.

Мать не спала. Сидела на кухне, наклонившись над пододеяльником, и пришивала пуговицу. Увидев сына, спросила:

— Поел хоть?

— Ел.

— Что?

— Сок.

Она посмотрела поверх очков, но не стала ничего говорить. Встала, открыла холодильник.

Павел снял рубашку и сам повесил её на плечики. Манжета высохла. Пятно почти пропало, только по краю шва оставалась жёлтая полоска. Он подумал, что завтра надо будет надеть другую, а эту пусть мать выведет как умеет.

Потом вспомнил, что обещал Вере снабжение. Посидел на краю кровати, потёр ладонями колени. Неприятно было врать ей с первого вечера.

Но ведь мог и правда куда-нибудь перейти.

Он лёг и начал придумывать, где возьмёт деньги на цветы.

Глава 2

Где мы будем жить

На рынке Вера оказалась другой.

Она стояла под полосатым тентом, зажатая между двумя рядами висящих курток, и спорила с женщиной в беретке. Женщина держала кофту за один рукав и уверяла, что на соседнем ряду точно такая же дешевле.

— Так берите там, — предложила Вера.

— А чего ты меня посылаешь?

— Я вам советую.

— Советчица нашлась. Я таких кофт за жизнь сколько сносила.

— Поэтому вы и знаете, что брать.

Женщина хотела возмутиться, но за тентом кто-то засмеялся. Она положила кофту, ещё раз пощупала воротник и неожиданно спросила, нельзя ли уступить немного. Вера позвала хозяйку.

Павел ждал в стороне, как обещал. Держал три гвоздики, которые успели распушиться от ветра. Теперь они казались ему слишком официальными, будто пришёл поздравлять с окончанием техникума. В мастерской мужики сказали, что гвоздики нормально. Васька предлагал вообще не покупать: «Она же на рынке, у неё там цветов до хрена». Павел не стал объяснять, что Вера продаёт кофты, а не весь рынок сразу.

Хозяйка вышла из-за соседнего прилавка. Невысокая, плотная, с ярко накрашенным ртом. Разрешила уступить, посчитала деньги, потом посмотрела на Павла.

— Это твой?

Вера отвернулась к курткам.

— Я не знаю, чей он. Стоит.

— С цветами стоит, значит, чей-то. Иди уже. Два часа вокруг тебя ходит.

— Двадцать минут, — поправил Павел.

— А мне кажется, два часа. Шагает туда-сюда, покупатели боятся. Серьёзный такой.

Вера взяла сумку, вылезла из тесного прохода и остановилась перед ним.

— Я же просила серьёзно не стоять.

Он протянул цветы.

Она взяла их сразу, без раздумья, и именно за это он был благодарен. Не пришлось стоять с вытянутой рукой.

— Ты голодная?

— Очень.

— Пойдём куда-нибудь.

Они купили пирожки у входа. Из пирожка Веры вытекла капуста, Павел подставил ладонь и обжёгся. Она засмеялась, дала ему салфетку, потом доела, отвернувшись, чтобы не испачкать блузку. Три гвоздики лежали на сумке, и мимо них проходил весь рынок: бабушки с редиской, продавцы кассет, мужчина с колесом от велосипеда, двое одинаково стриженных парней, которых пропускали без просьбы.

— У тебя хозяйка злая? — спросил Павел.

— Светлана Ильинична? Нормальная. Когда выручка есть.

— А когда нет?

— Тогда и я злая.

Он посмотрел на её руки. Вчера в клубе показались совсем гладкими, а сейчас на пальцах были маленькие заусенцы, и к ногтю пристала синяя нитка.

— Тяжело целый день стоять?

— Смотря кто спрашивает. Если Светлана, то легко, я молодая. Если ты — тяжело, пожалей меня.

Он не знал, как надо жалеть, и отдал ей второй пирожок.

Через неделю он уже знал, где заканчивается её рабочий день, где можно пройти к реке, чтобы не встретить хозяйку, и какой автобус ей нужен, если задерживаться нельзя. У Веры дома телефона не было. У него тоже. Приходилось договариваться заранее и потом ждать, если что-то менялось. Иногда он сердился из-за получаса под дождём, но стоило ей появиться, как хотелось рассказать что-нибудь смешное вместо упрёка.

Однажды она не пришла совсем.

Павел простоял у кинотеатра до закрытия кассы. Билетёрша вымыла ступени, обходя его ботинки, потом посоветовала идти домой. Он ответил, что сейчас уйдёт, и остался ещё на двадцать минут.

На другой день Вера была на рынке. Глаза опухшие, движения резкие.

— Я вчера ждал.

— Знаю.

— Можно было передать.

— Через кого?

Он не нашёлся. Она вытащила из коробки пакет, встряхнула, снова сложила.

— Маме плохо было. Давление.

Он собирался сказать, что всё равно можно было как-то, но увидел, как у неё дрожат пальцы.

— Сейчас нормально?

— Сейчас ругается, что я скорую вызвала. Значит, нормально.

Вечером он проводил её домой и предложил зайти в аптеку. Вера согласилась, но деньги не взяла. Сказала: если очень хочется, пусть лучше несёт сумку, потому что от ручек уже плечо отваливается. Он нёс её до подъезда и был доволен, что пригодился.

В июле мать послала Павла занять очередь в сберкассу. Накануне по телевизору сказали про обмен денег, потом сказали другое, потом соседка сообщила, что с утра всё закроют. Мать достала конверты из бельевого шкафа и перебирала их на кухне, а отец сидел рядом и только спрашивал, зачем она считает по третьему разу.

— Чтобы не ошибиться.

— Они там уже ошиблись за тебя.

— Коля, помолчи.

У сберкассы собирались ещё до открытия. Кто-то принёс табуретку. Женщина в халате зачитывала бумажку, которую ей дали на работе. Мужчина за ней утверждал, что бумажка уже недействительна. Все берегли своё место и одновременно боялись, что стоят не туда.

Вера пришла с сумкой через плечо и двумя булочками.

— Ты откуда знаешь, что я здесь?

— Ира сказала.

— Ты к нам заходила?

— Нет, по двору спросила, кто тут такой красивый и с гвоздиками. Все сразу показали.

Он взял булочку. Она уже успела примяться, повидло вылезло на бумагу.

— Много у вас? — спросила Вера тихо.

— Хватит поменять.

— А мама всю ночь не спала. Говорит, у неё ничего не было, а всё равно жалко.

Павел хотел пожаловаться на очередь, но рядом старик достал из кармана аккуратно перевязанную пачку купюр. Держал её двумя руками и смотрел на закрытую дверь. Павлу стало неловко есть.

Они простояли вместе ещё час. Вера опоздала на рынок и потом получила от хозяйки выговор. Не рассказывала об этом, он узнал случайно. После этого ему несколько дней хотелось сделать для неё что-то такое же хорошее, только он не мог придумать что.

В августе он привёл её домой.

Мать с утра вымыла полы, хотя мыла накануне. Иринка ходила по квартире в полотенце на голове и уверяла, что ничего особенного не происходит, просто у всех вдруг праздник. Отец ушёл в гараж, вернулся с пакетом помидоров и сказал, что случайно купил лишние. Павел знал: отец помидоры никогда не покупал, ему их давал сосед.

Вера пришла с рулетом. Увидев мать, сразу назвала по имени-отчеству, хотя Павел забыл предупредить. Оказалось, запомнила, когда он рассказывал про рубашку.

На кухне было тесно. Отец отодвинулся к холодильнику, чтобы всем хватило места. Иринка стала наливать чай и спросила:

— Пашка тебе тоже про снабжение рассказывает?

Павел почувствовал, как потеет спина.

— Ира.

— Что Ира? Я интересуюсь. Может, уже директор.

Вера положила на тарелку кусок рулета и спокойно сказала:

— Он мне рассказал, что пока в мастерской. По крайней мере, я знаю, к кому идти, если кран сломается.

Отец усмехнулся.

— С краном лучше ко мне. Он ещё учится.

— А я не про качество. Я про знакомство.

Мать засмеялась первой, и дальше стало легче.

После чая Вера помогала убирать посуду, хотя её уговаривали сидеть. Мать показывала, где полотенца, затем спросила, где та работает. Услышав про рынок, не изменилась в лице, только поинтересовалась, не дует ли под тентом. Вера рассказала про клеёнку, которую натягивают осенью. Мать предложила подшить края, чтобы не рвались на ветру.

Павел смотрел из комнаты. Ему нравилось, как Вера стоит у их раковины. В его представлении она уже могла оставаться здесь навсегда, хотя он ещё ни разу её не поцеловал при свете.

Когда вышли, он сказал:

— Я не врал, просто думал, получится перейти.

— Со снабжением?

— Ага.

— Я поняла.

— И что?

Она пожала плечами.

— Не рассказывай больше, пока не получилось. Мне и так нормально.

Он шёл рядом и чувствовал себя легче. Потом всё-таки испортил:

— Я же не буду всю жизнь гайки крутить.

— А если будешь?

Он посмотрел на неё.

— Ну что ты.

— Я спрашиваю.

— Найду другое.

Вера кивнула, но разговор на этом закончился.

В сентябре родители уехали на дачу, Иринка осталась ночевать у подруги, и Вера впервые пришла к нему вечером. Он заранее купил хлеб, сыр, какие-то конфеты и сок, который долго выбирал, будто разбирался. Навёл порядок в комнате, потом разобрал порядок, чтобы не выглядело нарочно. Долго проверял, закрывается ли дверь в ванную.

Вера принесла помидоры.

— Ты что, голодать собрался? — спросила она, заглянув в холодильник.

— Я приготовил.

— Вижу. Конфеты с хлебом.

Они сделали яичницу. Павел разбил одно яйцо слишком сильно, вылавливал скорлупу ложкой. Вера смеялась, потом сама уронила помидор на пол и ругалась, нагнувшись под стол. Он хотел обнять её со спины, но стеснялся, что она решит: только этого и ждал.

В комнате она сама села рядом.

Он помнил потом, как за стеной включили воду, как в коридоре щёлкнула остывающая труба и как Вера попросила не торопиться. В темноте он боялся показаться неопытным и оттого делал всё ещё неловче. Она вдруг засмеялась ему в плечо.

— Чего?

— Ничего. Ты носом в меня дышишь, щекотно.

Он тоже засмеялся. После этого стало не так страшно.

Ночью захотелось есть. Они сидели на кухне, пили чай и делили оставшуюся яичницу прямо со сковороды. Вера была в его футболке. Рукав закрывал ей половину ладони, и она закатывала его перед каждым глотком. Павел хотел сказать, чтобы не уезжала, но до утра она и так никуда не собиралась, а на большее у него не было ни денег, ни комнаты отдельно от родителей.

— Ты чего? — спросила она.

— Ничего.

— Смотришь, как будто я у тебя ложку украла.

— Оставайся.

— Так я осталась.

— Вообще.

Вера опустила глаза на чашку. Он испугался, что слишком рано.

— Здесь? — спросила она.

— Сначала здесь. Потом что-нибудь снимем.

— Сначала давай утро.

Она встала, поставила посуду в раковину и поцеловала его в висок. Павел решил, что это согласие.

Зимой они смотрели объявления о съёме. Объявления висели на столбах, в газетах и у входа в гастроном. Лучшие варианты почему-то оказывались уже сданы. В одном месте им показали комнату с продавленным диваном, но хозяйка предупредила, что вечером Вера должна приходить не позже девяти, а Павел может только навещать. В другом требовали сразу за несколько месяцев. В третьем жила собака, которая не позволила им войти.

На улице Вера долго смеялась.

— Представляешь, мы ей деньги платим, а она нас домой не пускает.

— Это собака.

— Я про хозяйку. Собака просто честная.

Они шли по скользкому тротуару. На Вериной шапке белел снег. Павел держал её под локоть и старался не думать о сумме, которую назвали за комнату.

У нового девятиэтажного дома он остановился.

— Вот тут нормально было бы.

Вера подняла голову. На шестом этаже горело широкое кухонное окно. На подоконнике стояли цветы, возле шторы мелькнула чья-то рука.

— Нормально, — согласилась она.

— Одна комната. Зато своё.

— А балкон?

— Балкон тоже.

— Застеклённый?

— Обязательно. Чтоб ты там кофты сушила.

— Я там кресло поставлю. И никого не пущу.

— Даже меня?

— Тебя сначала пущу. Посмотрю, как себя вести будешь.

Они пошли дальше, обсуждая квартиру, которой у них не было. Вера хотела светлую кухню и зеркало, в котором можно увидеть себя целиком, не отходя в коридор. Павел хотел хороший замок и место для инструментов. Он говорил, что сам сделает полки, она отвечала, что сначала пусть научится не оставлять отвёртки на столе.

Около её дома он спросил, какие цветы она посадит на балконе.

— Не знаю. Такие, чтоб не умирали от меня.

Она поцеловала его холодными губами и побежала в подъезд. Павел остался ждать, пока на третьем этаже зажжётся свет. Через минуту Вера появилась в окне и помахала.

Он махнул в ответ.

До дома было далеко, а утром нужно было рано вставать. Он всё равно пошёл пешком, чтобы ещё немного побыть с тем, что они только что придумали.

Глава 3

Не брат тебе

Игорь попросил денег так, будто Павел сам предложил и теперь забыл.

— Слышь, выручи до понедельника. Я Вере сказал, она говорит, у тебя должны быть.

Они стояли на лестничной площадке. Из квартиры Лапиных тянуло жареным луком, на батарее сушились чьи-то варежки. Павел только поднялся, держал в одной руке пакет с хлебом, в другой — шапку. Вера обещала, что вечером будут одни, но в комнате работал телевизор, а на кухне кашляла её мать.

— Сколько?

Игорь назвал сумму.

— Нет у меня столько.

— А сколько есть?

Павлу не понравился вопрос. Он переступил с ноги на ногу.

— Ты на что?

— Паш, тебе назначение написать? На важное.

У Игоря был короткий пуховик с блестящей подкладкой. Из-под воротника выглядывала золотистая цепочка; настоящая или нет, Павел не знал. На брата Вера была похожа глазами, только её взгляд всё время менялся, а у Игоря оставался насмешливым, даже когда тот просил.

— У меня отложено, — сказал Павел. — Наше. Ты у Веры спрашивал, она знает.

— Да я не в карман тебе лезу. На три дня.

Вера вышла из комнаты, увидела их и остановилась.

— Игорь, я сказала, не надо.

— Чего не надо? Разговаривать уже нельзя?

— Не занимай у него.

Игорь оттопырил нижнюю губу.

— Вот какие вы. Сразу вы уже. Я, значит, чужой.

Он оделся не торопясь, будто всё равно никуда не собирался. Взял с тумбочки ключи, на секунду задержал взгляд на пакете в Павловой руке.

— Хлеб принёс. Молодец. Хозяйственный.

На лестнице ещё долго слышались его шаги. Он спускался через ступеньку, потом вернулся за забытой пачкой сигарет и снова пошёл вниз. Павел стоял в прихожей и чувствовал себя дураком.