Поживи на воле

— Завтра. Вечером. Только один приходи.

— А кто со мной должен?

Она не ответила.

— Где?

Вера назвала старый дом возле нижней дороги. Дом принадлежал её родственникам, потом долго пустовал. Весной Павел помогал там разбирать веранду: Игорь собирался что-то ремонтировать и просил «на один день». Работали два выходных, а ремонта так и не начали.

— Зачем туда?

— Мне так удобнее.

— Удобнее деньги отдавать в пустом доме?

Табельщица подняла глаза. Павел отвернулся ещё сильнее.

— Паша, пожалуйста. Без разговоров при людях. Я тебе отдам, и всё.

Он помолчал.

— Во сколько?

— К восьми. Я подожду, если задержишься.

В трубке щёлкнуло. Павел ещё несколько секунд держал её у уха.

— Кто? — спросила табельщица, когда он положил.

— Знакомая.

— По деньгам опять?

Он не ответил. Она обиделась и принялась перебирать бумаги.

Весь остаток дня Павел думал не о сумме. Представлял, как они встретятся без Гордина и смогут поговорить нормально. Он не хотел её обратно — так говорил себе, — просто хотел, чтобы она объяснила. В памяти Вера всё ещё смеялась, вздыхала, клала ему ладонь на плечо. На Советской она была чужая, и он не мог поверить, что это окончательно.

Дома сказал отцу, что завтра обещали вернуть часть.

— Где встреча?

— Возле старого дома. Я знаю место.

Отец нахмурился.

— Давай я с тобой.

— Пап.

— Что пап? Заберём и уйдём.

— Она одна будет.

Николай Иванович посмотрел на него, потом отвёл глаза.

— Не задерживайся там. Слова лишнего не говори. Деньги взял, расписал, сколько осталось, и домой.

Павел кивнул, скрывая раздражение. Ему был двадцать один год. Он отслужил, работал и приводил Веру сюда ночевать, а отец объяснял, как с ней разговаривать.

В субботу до обеда он разбирал с Валеркой старый мотоцикл. Тот купил его на двоих с двоюродным братом, и теперь каждый хотел переделать под себя. Павел снимал бак, держал мелкие болты в крышке от банки. Работа была понятная, но руки всё время торопились. Он царапнул костяшку о ржавый край и выругался.

— Ты куда летишь? — спросил Валерка.

— Никуда.

— Уже третий болт чуть не потерял.

Павел обмотал палец тряпкой. Потом рассказал про встречу.

Валерка сел на корточки возле колеса.

— Вернёт?

— Не всё.

— Хоть что-то. Забери и закрой. Потом через бумаги разбирайся.

— Я и так.

— Ты только это, Паш. Не начинай заново.

Павел выпрямился.

— Что заново?

— Ну ты понял.

Он понял и оттого разозлился. Все почему-то заранее знали, что он не справится с собой. Никто не говорил Вере, чтобы не брала чужих денег. Ему говорили не начинать.

К вечеру пошёл дождь. Валерка закатил мотоцикл в гараж и позвал к знакомым: у одного из ребят родился сын, отмечали без жён, потому что жена ещё в роддоме. Павел сначала отказался. Потом решил зайти ненадолго. До восьми оставалось несколько часов, домой идти не хотелось.

В комнате было жарко. На столе стояли банки с огурцами, нарезанная колбаса и кастрюля картошки, которую принесли с кухни целиком. Кто-то всё время прибавлял звук у магнитофона, хозяин убавлял: мать в соседней комнате спала после смены. Мужчины вставали курить на лестницу и возвращались, впуская в комнату холод.

Павел выпил за ребёнка. Потом ещё за мать. Ему задали вопрос про Веру, он ответил коротко, а кто-то сказал, что женщин много. Он посмотрел на говорившего и ничего не сказал. Через несколько минут налил себе сам.

Валерка заметил.

— Тебе же ехать.

— Я не за рулём.

— Я не про руль.

Павел отодвинул стакан, но тот уже был пуст. Поел немного колбасы, почувствовал, что во рту стало солоно и сухо. В голове было легко, как после целого дня тяжёлой работы, когда наконец садишься.

Вышел он позже, чем собирался. Валерка пошёл проводить до остановки.

— Давай я рядом постою. Не полезу.

— Не надо.

— Паш.

— Я сказал, не надо.

Автобус подошёл почти сразу. Павел вошёл, не обернулся. Из окна увидел Валерку под козырьком остановки. Тот стоял, засунув руки в карманы, и смотрел не на автобус, а в сторону дороги.

До нижней улицы пришлось идти пешком. Дождь уже перестал, но в ветвях стояла вода, и от каждого порыва сыпались крупные капли. Пахло мокрой землёй и рекой. Света было мало. В частных домах горели окна, где-то играло радио.

Павел на ходу закатал мокрые рукава. Один опустился, он оставил как есть.

Вера ждала в кухне. Свет под потолком был тусклый, абажур висел криво. На столе лежала её сумка. Она была в сером свитере, который Павел помнил ещё по прошлой зиме. От этого стало больно: обычная Вера, которую можно обнять, если забыть последние месяцы.

— Ты пил, — сказала она.

— Немного.

— Я просила просто прийти.

— Я и пришёл.

Она закрыла дверь на веранду, но не заперла. Павел остался стоять возле стола. В доме пахло пылью, сухой древесиной и чем-то лекарственным. На подоконнике стояла бутылка с водой, рядом — мыльница без мыла.

— Садись.

Он сел. Вера достала конверт, выложила купюры. Пересчитала. Он следил, хотя не сразу мог сложить цифры в голове.

— Это всё?

— Пока да.

— Остальное когда?

— Не знаю.

— Вер, мне надо знать.

Она сложила деньги в ровную стопку.

— Напиши, что получил.

— Давай.

Она достала листок. Павел прочитал первые строки. Потом вернулся к началу, потому что увидел не то, чего ожидал.

— Здесь что?

— Что получил.

— Здесь что претензий не имею.

Вера молчала.

Он положил лист на стол.

— Ты серьёзно?

— Мне тоже надо понимать, что это закончится.

— Когда отдашь, тогда закончится.

— У меня нет больше!

Он отодвинул стул. Ножка громко царапнула пол.

— А где были?

Она отвернулась.

— Я не хочу опять.

— А я хочу знать. На что?

— Паша, хватит.

Он чувствовал, что говорит слишком громко, но остановиться не мог. Несколько месяцев он ждал нормального объяснения, и теперь даже маленькой правды не давали. Деньги лежали перед ним, а рядом — бумага, по которой он должен был согласиться, что всё в порядке.

— Игорю отдала?

Вера быстро посмотрела на него.

— Не трогай Игоря.

— А он меня не трогал? Вы ко мне в карман оба залезли.

— Не оба.

Он услышал это, но она уже заговорила дальше:

— Ты думаешь, я от хорошей жизни? Ты думаешь, мне легко?

— Со мной легко было. Пока брать надо.

Вера выпрямилась.

— Ты сейчас всё в деньги сведёшь, да?

Павел засмеялся. Смех получился грубый, чужой.

— А во что мне? В любовь? Ты мне любовь вернёшь?

Она убрала руку со стола. Некоторое время оба молчали. Павел слышал, как капает с крыши на железную бочку за окном. Капли были неровные: три быстро, потом долго ничего.

— Я не хотела, чтоб так, — сказала Вера.

Он посмотрел на неё. На секунду стало легче: вот сейчас скажет по-настоящему. Но она добавила:

— Подпиши. Я потом ещё принесу.

Он взял листок и разорвал пополам.

Вера вздрогнула. Пошла к сумке.

— Тогда всё. Не хочешь, не надо.

— Что не надо?

— Ничего не надо. Я ушла.

Она потянулась к деньгам, и Павел накрыл их ладонью.

— Оставь.

— Убери руку.

— Это мои.

Она взяла стопку за край. Он поймал её за запястье.

Потом всё произошло быстро. Вера дёрнулась, локтем задела кружку. Та упала, не разбилась, покатилась под стол. Вера ударилась лицом о выступающий край полки возле окна — или он потянул слишком резко, Павел не смог бы потом сказать, какой именно толчок оказался первым. Раздался короткий звук, не похожий на крик. Она закрыла рот ладонью.

Он сразу отпустил.

— Вер.

Она посмотрела на пальцы. Между ними краснело.

— Отойди.

— Я не хотел.

— Отойди от меня.

Он стоял, не понимая, как теперь прикоснуться, чтобы помочь, и как не прикоснуться, если течёт кровь. Схватил с подоконника тряпку, потом увидел на ней грязные разводы и отбросил. Налил воды из бутылки. Часть пролилась мимо кружки, которую он уже поднял с пола.

Вера села на край старого дивана. Прижимала к губе салфетку из сумки. Павел присел перед ней.

— Покажи.

Она ударила его ладонью по плечу, не сильно, чтобы отодвинуть. На рубашке остался красный отпечаток.

— Не трогай. Я сказала.

Ему стало страшно. Не того, что кто-то узнает, а её лица: она смотрела на него как на человека, от которого надо защищаться. Он узнал эту возможность в себе только сейчас и захотел немедленно отменить всё, вернуться на несколько минут назад, не пить, не хватать, не приходить.

— Давай скорую.

— Не надо.

— У тебя кровь.

— Я вижу.

Она отняла салфетку. Губа распухала, под носом была узкая красная полоска. Вера осторожно ощупала зубы языком, поморщилась.

— Целые? — спросил он.

Она не ответила.

Павел принёс воду. На этот раз Вера взяла кружку. Полоскала рот, сплёвывала в пустую банку, которую нашла под столом. Он стоял рядом и ничего не мог сделать без того, чтобы не мешать.

— Уйди, — сказала она.

— Я подожду.

— Не надо ждать. Уйди.

Он отступил к столу. На пальцах у него была её кровь, и когда вытер ладонь о рубашку, понял, что сделал ещё хуже. Попробовал стереть мокрой тряпкой, но только размазал. Кровь выступила и на разбитой у мотоцикла костяшке.

Вера смотрела на него. Не плакала.

— Я всё расскажу, — сказала она.

Ему показалось, что речь про Гордина, про очередное заявление, про то, что теперь ему никто никогда не поверит.

— Расскажи. Про деньги тоже расскажи. Про брата. Про Виктора своего.

Она молчала.

— Я в прокуратуру пойду. Хватит уже.

— Иди.

Она сказала это почти шёпотом.

Он ударил ладонью по дверному косяку. Сухо, больно. Вера вздрогнула и вжалась в спинку дивана.

— Ты мне всю жизнь испортила, — сказал Павел.

Она прикрыла глаза. Он уже шёл к двери, когда добавил:

— Если ты ещё раз…

Не договорил. Или договорил иначе — потом он не был уверен. В памяти осталось тёмное оконное стекло и Верина рука с белой салфеткой возле рта.

На веранде пришлось искать щеколду, хотя дверь не была заперта. Он толкал не туда, потом открыл. Выскочил во двор, остановился возле ворот. Дышал ртом. Хотел вернуться и извиниться, но за дверью что-то звякнуло, и он решил, что Вера уже встаёт, собирается, что лучше уйти.

Дождь начался снова.

До нижней дороги Павел дошёл быстро. Потом остановился, потому что не мог вспомнить, взял ли деньги. Полез в карман: купюры были там, сложенные неровно. Не помнил, как убирал. Вытащил, пересчитал до половины, запутался, убрал обратно. Ладонь дрожала.

Он пошёл к реке. Домой нужно было подниматься в гору, а вниз идти легче. Возле старого причала присел на ступеньку, упёрся локтями в колени. Вода темнела под досками. Где-то за поворотом гудел двигатель, потом стих.

Павел долго сидел, то поднимая голову, то снова опуская. Ему казалось, прошло несколько минут. Когда встал, ноги затекли. На штанине прилипла мокрая трава.

Что-то нужно было сделать. Он всё время возвращался к этой мысли, но она не складывалась в действие. Сходить обратно? Вызвать врача? Позвонить Валерке? Пока представлял, как объяснит Валерке, что ударил Веру, становилось тошно. Он не ударил её кулаком. Но она ударилась из-за него, и это уже нельзя было переставить словами.

На верхнюю дорогу вышел не там, где собирался. Узнал только магазин, закрытый металлическими ставнями. Постоял под навесом, пока прошёл сильный дождь. Потом пошёл дальше.

Домой вернулся поздно.

Мать открыла сразу. Была в халате поверх ночной рубашки. Посмотрела на его лицо, потом на одежду.

— Ты где был?

— Говорил.

— Пил?

Он кивнул.

— Деньги отдала?

Павел достал купюры, положил на тумбочку. Мать не стала считать. Из комнаты вышел отец.

— Что на рубашке?

Павел посмотрел вниз, будто впервые увидел.

— Кровь.

Отец подошёл ближе.

— Чья?

— Верина.

В прихожей стало тихо. За стеной шёл телевизор, и из него вдруг очень громко засмеялись.

— Что ты сделал? — спросил отец.

Павел поднял голову.

— Она ударилась. Я за руку взял, она…

Он замолчал. Не получалось сказать так, чтобы не прозвучало оправданием.

Мать потрогала его лицо, отвела ладонь: кожа была мокрая от дождя, не от крови.

— Она дома?

— Не знаю.

— Ты её где оставил?

Павел назвал дом. Отец начал одеваться.

— Я схожу.

— Не надо. Она уйдёт уже. Там ничего такого.

— Ты откуда знаешь?

Павел сел на тумбочку, хотя мать всегда запрещала. В голове шумело, и стоять стало трудно.

Отец всё-таки вышел. Вернулся через некоторое время, промокший и злой. Сказал, что в доме темно, дверь закрыта снаружи, никто не отвечает. У Лапиных Веры тоже нет. Людмила Алексеевна решила, что она у Виктора.

— Значит, ушла, — сказал Павел.

Отец посмотрел на него, расстёгивая куртку.

— Ложись. Завтра разговаривать будем.

Мать принесла сухую одежду. Рубашку Павел не отдал. Сказал, что сам постирает, и бросил в таз в ванной. Включил холодную воду, потом выключил, потому что не смог найти мыло, хотя оно лежало перед ним.

В комнате Иринка делала вид, что спит. Он слышал, как она слишком ровно дышит за стеной.

Лёг не раздеваясь до конца. Закрыл глаза и снова увидел белую салфетку. Вера сидела на диване, прижимала её ко рту, смотрела прямо на него. Он пытался вспомнить, что сказал последним, но фраза каждый раз получалась разная.

Потом ему приснилось, что он всё ещё у двери. Никак не может открыть, тянет на себя, толкает, а Вера зовёт из комнаты. Он проснулся, сел и долго слушал тишину квартиры.

Было ещё темно.

Глава 9

Никто не видел

Утром Павел долго смотрел на свои руки.

На одной костяшке засохла кровь. Под ногтями темнела грязь, которую он не смог вымыть ночью. Правая ладонь болела у основания большого пальца. Он вспомнил удар о косяк, потом — Верину руку, которую схватил слишком сильно, и накрыл кисти одеялом.

Хотелось ещё поспать. Проснуться позже, когда уже можно будет прийти, извиниться, узнать, всё ли у неё нормально. Пока лежал, казалось, ещё ничего окончательно не случилось и достаточно правильно распорядиться утром.

На кухне отец пил чай. Мать стояла у плиты, резала хлеб прямо над тарелкой. Оба посмотрели на него, не поздоровавшись.

— Что вчера было? — спросил отец.

Павел сел.

Рассказал. Не сразу всё, сначала про деньги и бумагу. Потом про руку, кружку, край полки. Пока говорил, отец ни разу не перебил, и это мешало больше вопросов.

— Врач ей нужен был?

— Губу разбила.

— Я не про губу. Ты видел, что с ней потом?

— Она сидела. Разговаривала.

Отец провёл ладонью по лицу.

— Ну и чего ты ушёл?

— Она сама сказала.

Мать поставила перед ним тарелку. Он посмотрел на кашу и отодвинул.

— Не могу.

— Поешь хоть немного.

— Мам.

На этот раз она не настаивала.

Павел оделся и пошёл к Лапиным. Взял деньги, которые Вера отдала, потом оставил половину дома: не знал, на что понадобятся, но идти совсем без денег почему-то боялся.

Дверь открыла Людмила Алексеевна. Волосы у неё были непричёсаны, глаза красные. Павел сразу понял, что отец вчера не рассказал ей всего.

— Не приходила, — сказала она, ещё до его вопроса. — Я думала, у него. Ты к нему ходил?

— Нет.

— Сходи. Может, опять телефон не берут. Мне ж некуда звонить.

— А на работе?

— Сейчас сама пойду. Она там должна быть.

Павел постоял в прихожей. На крючке висел старый Верин плащ, который она перестала носить весной. На табуретке лежала маленькая клеёнчатая сумка матери. В квартире было тихо, даже радио не работало.

— Я с ней вчера виделся, — сказал он.

Людмила Алексеевна посмотрела на него внимательнее.

— Знаю. Она говорила, что деньги отдаст. Отдала?

— Часть.

— Ну и всё. Что вы ещё будете друг друга мучить?

Он не нашёл, что ответить.

На рынке Веры не было. Светлана Ильинична сама развешивала кофты, сердито дёргала за плечики.

— Опять не вышла. Я её вчера отпустила пораньше, а сегодня сама отдувайся. Если увидишь, скажи: пусть не думает, что я до вечера сидеть буду.

Павел спросил, куда та пошла накануне. Хозяйка пожала плечами.

— Откуда знаю. К тебе, наверное. Всё про деньги говорила.

За соседним прилавком женщина поправляла шапки на верёвке. Услышав, подошла ближе.

— Вы что, опять повздорили?

— Не ваше дело, — сказал Павел и сразу пожалел.

Женщина отступила. Светлана Ильинична посмотрела на него иначе.

Он поехал на Советскую. Нажал звонок, подождал, нажал ещё раз. За дверью было тихо. Из соседней квартиры выглянула пожилая женщина, узнала его и нахмурилась.

— Опять к ним?

— Вы не видели, девушка приходила?

— Какая девушка?

Он описал Веру. Женщина выслушала, но отвечать не спешила.

— Не видела. Я за всеми не смотрю.

Дверь закрылась.

Павел спустился вниз. Простоял возле подъезда несколько минут, потом пошёл к старому дому. Ему хотелось, чтобы Вера оказалась там: сидела злая, упрямая, не желающая никого видеть. Пусть бы накричала на него. Пусть бы попросила ещё денег. Лишь бы можно было закончить вчерашний разговор иначе.

Калитка была закрыта, но не заперта. На мокрой земле отпечатались следы. Павел посмотрел на собственные ботинки: рисунок подошвы оказался похожим. Он переступил на траву, потом понял, как глупо это выглядит, и вернулся на дорожку.

Дверь на веранду закрыли на висячий замок. Окна темнели. Павел постучал, позвал Веру. Никто не ответил.

За оградой появилась соседка в ватнике. В руках держала охапку выдранной травы.

— Чего надо?

— Веру не видели? Здесь вчера была.

Женщина прищурилась.

— Была. А ты с ней?

— Да.

— Это ты орал?

Он почувствовал, как лицо налилось жаром.

— Мы разговаривали.

— Слышала я, как вы разговаривали.

— Когда она ушла, не видели?

Женщина помолчала. У неё на щеке прилип сухой лист, но она не замечала.

— Не видела. Темно уже было. Дождь. Я дома сидела.

— А кто закрывал?

— Откуда знаю. Вы хозяева, вы и закрывали.

Он хотел сказать, что не хозяин, потом махнул рукой и вышел за калитку.

На дорогу спустился медленно. У старого причала никого не было. Ступенька, на которой он сидел ночью, блестела от воды. Павел постоял над ней, пытаясь восстановить вчерашний вечер по порядку. Встреча, деньги, кружка, кровь, дверь. Потом река. Между двором и рекой — короткий провал, как если бы пропустил несколько страниц. Он знал, что прошёл это расстояние, но не видел его в памяти.

Пошёл вдоль берега, хотя не мог объяснить, зачем. Смотрел на кусты, на пустые бутылки в траве, на привязанную лодку. Вода была тёмная, непрозрачная. Он вдруг подумал, что Вера могла тоже прийти сюда, поскользнуться, упасть. Отогнал мысль, но уже стал внимательнее смотреть вниз.

Домой вернулся к обеду. Сказал, что нигде нет. Мать вытерла руки о фартук.

— Людмиле сказал?

— Сейчас пойду.

Отец снял с крючка куртку.

— Вместе.

Павел не возражал.

У Лапиных уже был Игорь. Ходил по комнате, курил, хотя мать просила не курить в квартире. На столе лежал Верин старый блокнот с адресами. Людмила Алексеевна перебирала страницы, возвращалась к началу, снова перебирала.

— От соседей подруг обзвонили, — сказал Игорь. — Никто.

— Гордин где? — спросил Павел.

— На работе, где. Я передал. Сказали, свяжется.

— Вчера где был?

Игорь остановился.

— Ты меня спрашиваешь?

Отец положил ладонь Павлу на плечо.

— Не сейчас.

Людмила Алексеевна вдруг заплакала. Не громко, без слов: лицо просто сморщилось, и она зажала рот концом полотенца. Игорь отвернулся к окну. Павел смотрел на неё и чувствовал себя виноватым в том, что не может сказать ничего полезного.

Отец усадил её, налил воды. Сам спросил у Игоря, подали ли заявление об исчезновении. Тот ответил, что собираются, надо фотографию найти. Николай Иванович сказал, что ждать нечего, и они стали искать снимок.

Павел знал, где лежат фотографии: в комнате, на верхней полке, в коробке из-под обуви. Несколько месяцев назад Вера показывала ему школьный выпускной. Она смеялась над собственной причёской, а он сказал, что и такая красивая. Теперь коробку достал Игорь. Снимки рассыпались на столе, один упал под стул. Павел поднял.

На фотографии Вера стояла у реки. Ветер раздувал волосы, она держала туфли в руке. Снимал Павел, упросив Валерку дать на день фотоаппарат. Плёнку потом проявляли долго, два кадра засветили, зато этот получился.

Он протянул фотографию Людмиле Алексеевне.

— Вот. Недавняя.

Она посмотрела и заплакала сильнее.

В отдел поехали Игорь с матерью. Павел хотел с ними, но отец сказал, что лучше дождаться, если понадобится. По дороге домой шли молча. Возле магазина Николай Иванович остановился.

— Ты всё рассказал? Мне?

Павел посмотрел на него.

— Всё.

Отец кивнул, но не пошёл сразу.

— Если что-то не помнишь, так и говори. Не выдумывай, чтобы приличнее было.

— Я не выдумываю.

— Я не сказал, что выдумываешь.

После обеда Павел вернулся к нижней дороге. Там уже ходили люди: Игорь, двое его знакомых, мужчина из соседнего двора. Смотрели за сараями, вдоль забора, звали Веру так, будто она могла сидеть где-то и не слышать. Павел включился сразу, с облегчением: наконец можно было делать хоть что-нибудь.

Он обошёл берег до насосной станции. Раздвигал кусты, заглядывал под мостки. В одном месте увидел в воде светлую ткань, полез вниз, промочил ботинок. Оказался старый мешок. Он стоял с этим мешком в руке и не понимал, куда его деть. Бросить обратно было почему-то нельзя. Отнёс к куче мусора.

Игорь подошёл, посмотрел на мокрые штаны.

— Ты чего туда полез?

— Показалось.

— Что показалось?

Павел не ответил.

К вечеру его уже спрашивали, не знает ли, где искать. Сначала нормально, потом с другим выражением. Он сам говорил: здесь можно пройти, тут я вчера сидел, там берег ниже. И только позднее заметил, что после каждого такого объяснения на него смотрят всё внимательнее.

Гордин появился, когда начало темнеть. Вышел из машины возле дороги, поговорил с Игорем, потом подошёл к Павлу.

— Ты последний её видел?

Павел выпрямился.

— Не знаю. Я вчера видел.

— Во сколько?

— После восьми.

— До скольких?

Он посмотрел на воду. Время нужно было точное, а точного не было.

— Не помню. Недолго.

Гордин наклонил голову.

— Пили?

— Я до этого.

— Здесь тоже?

— Нет.

— Ссорились?

Павел облизнул пересохшие губы.

— Говорили. Про деньги.

— Соседка слышала другое.

— Мы поссорились, — сказал он. — Потом она ударилась. Губу разбила. Я хотел врача, она не дала.

Гордин некоторое время молчал. Потом посмотрел на его руку.

— А это?

Павел спрятал кисть в карман и сразу вынул обратно.

— На мотоцикле. Днём.

— Понятно.

Он произнёс это без выражения. От этого Павел впервые почувствовал, что разговора уже не получается. Он что-то сообщает, а Гордин складывает рядом другие вещи, которых Павел не видит.

— Она от вас ушла? — спросил Гордин.

— Я ушёл.

— И оставил?

— Она сказала.

— Ясно.

Павлу захотелось схватить его за рукав и заставить смотреть прямо.

— Вы где были вчера?

Гордин перевёл взгляд с его руки на лицо.

— Работал. В отличие от некоторых.

Он отвернулся к дороге. Павел остался на берегу. Далеко за водой зажглись первые огни, кто-то на другом берегу сигналил с машины. Возле кустов Игорь разговаривал с незнакомым мужчиной и несколько раз показывал в сторону Павла.

Домой пришёл с мокрыми ногами. Мать поставила ботинки к батарее, сама сняла с них шнурки, чтобы просохли быстрее. Павел сидел на табуретке и смотрел, как она это делает. Хотел сказать, что не надо, он сам, но сил не было.

Ночью несколько раз вставал. Подходил к окну. У подъезда стояла чужая машина, потом уехала. Может, просто кто-то приезжал к соседям. Он вернулся в кровать и лёг на бок, повернувшись к стене.

В понедельник пошёл на работу.

Мастер увидел его, ничего не спросил про выходные. Дал мелкую работу, которую можно было делать сидя. Павел разбирал крепёж, складывал отдельно годное и сорванное. Всё время ловил себя на том, что смотрит на дверь.

В десятом часу вызвали в контору.

Гордин стоял возле стола. Рядом с ним — ещё один мужчина, старше, в серой куртке. Табельщица сидела, прижав к груди папку. Мастер смотрел в окно.