В плену уродливой тишины

— Умойся, давай.

Дин повернул кран и сел на бортик ванны, ожидая, что я подчинюсь. И я подчинилась. В тот момент он был единственным, кто здраво мыслил и кому можно было доверять. Кто лучше всего знал, что нужно.

Доверять себе, к сожалению, я не могла.

— Нет, нет. Холодной, — он перекрыл правую ручку крана и покрутил левую, откуда хлынула сразу же ледяная вода. Проверил пальцем температуру и встал позади меня. — Умойся холодной.

Я делала, как он говорил. У меня несколько раз перехватывало дыхание, когда моей кожи касалась холодная вода — казалось, это был ледяной айсберг, в результате столкновения с которым когда-то был потоплен величественный Титаник.

«Блин, это не „Титаник“, это кино о другом!»

В памяти всплывали воспоминания о ныне мертвой Маг, которая вечно выходила из себя и злилась, когда кто-то коверкал истинный смысл фильма, в котором она надеялась сняться. Или когда думал, что «Глубина чувств» — так назывался проект — это ремейк популярного на весь мир, оскароносного фильма с ДиКаприо и Кейт Уинслет.

Роль, которую она больше никогда не получит.

Никогда не получу уже и я. Паника вонзилась в меня мертвой хваткой, парализуя волю. Я знала свои состояния как свои пять пальцев: каждый уголок своего сознания, каждую мысль, и к чему она могла привести. Я знала о себе все. Или почти все. Но точно знала одно — поездка в Калифорнию отменяется. Страх вселился в мою душу подобно дьяволу, разрывая ее на куски своими острыми когтями.

Смерть друзей стала спусковым крючком. Щелчок — и мои демоны, дремлющие в подвале сознания, вышли наружу, всполошились. Теперь я не знала, что делать. Они пробудились и начали пережевывать мое сознание. Слой за слоем, как плоть с костей. И больше не хотели возвращаться в дрему. Они вышли на охоту. И добыча у них одна — я.

Я оперлась всем весом на раковину. Кран заскулил, когда Дин медленно перекрыл воду. Волосы липли к мокрому лицу. Несколько прядей я чувствовала во рту языком. Лицо горело, как если бы я весь день провела под прямыми лучами солнца.

Дин отодвинул пару прядей моего от лица.

— Не надо, я сама, — я отмахнулась от его руки и вышла из ванной на слабых, ватных ногах. Волосы, ниспадающие до локтей, снова рассыпались по плечам. Концы их были похожи на черные толстые иглы — болтались из стороны в сторону, когда я брела к дивану.

Я села и запрокинула голову назад, стукнувшись затылком о грубую спинку, аж зубы забились друг о друга. Дышала ртом, слушая, как по новостям говорили уже о чем-то другом. О климате этим летом, кажется; о том, что завтра будет +32° C. Пока не было слышно ничего о маньяке. А мог ли он быть причастен к смерти Магдалены и Феликса?

— Тебе принести воды? Или, может, хочешь поспать? Я принесу плед, — предложил Дин, но я изнеможенно покачала головой, не в силах вести диалог.

Смотрела в потолок и увидела там, в углу, дырочку. И в ней что-то блеснуло. Похоже на пулю. Такую же когда-то достали из виска моей матери. Выстрел произошел из «Магнума» сорок пятого калибра. Летним, жарким вечером.

— Дай отдохнуть желудку. Потом я приготовлю чего-нибудь легкого. И мы сядем и поужинаем, — заботливо сказал Дин, сидя в метре от меня и не сводя беспокойного, но сурового взгляда.

Его рука покоилась на подушке, и я заметила, что костяшки его пальцев были побиты — не торчали бугорками. А значит, ему приходилось много драться. Ломать кулаки. Помимо шрама, пересекающего его рот, на ключице красовался еще один — покороче. Можно было предположить — от ножа или стекла. А еще совсем мелкий шрам на брови. Этот прекрасный мужчина весь был в шрамах. Что с ним произошло?

— У тебя есть аспирин? Или что-то…

— Есть, — Дин понял без долгих объяснений. — Сейчас принесу. Можешь пока что-то поискать на телевизоре. Каналов не много, но уверен, ты сможешь что-то найти.

Как только он ушел, я потянулась к черному пульту в целлофане и сделала как раз все наоборот — нажала на красную кнопочку и вырубила телевизор.

Сразу стало блаженно тихо. Тишина — это лучшее, что придумала природа для людей с расстройствами. Она лечила не хуже, чем курс терапии. А иногда даже и лучше.

— Вот, — Дин вернулся со стаканом воды и таблеткой, лежащей на его грубой ладони.

Я закинула белое колесико в рот и почувствовала горький вкус на языке. Сразу запила водой, с трудом сглотнув.

— Спасибо, — я вернула стакан его законному владельцу, который положил его на низкий прямоугольный столик, обшарпанный

по краям. — И еще спасибо за то, что помог. Ну…

— Да, я понял, — он коротко улыбнулся. — Не стоит благодарности. Людям нужно помогать. Да и вообще всем. Этим я занимался почти всю жизнь.

— Как это? — я уже подумала, что он врач или работал в доме престарелых.

— Всю молодость я провел на ранчо у деда, в центральном Техасе, в Бренхеме. Животных там было больше, чем рабочих рук. Так что я ухаживал за ними. Мне нравилось. Хотя работа была изнурительной.

Он присел на подлокотник дивана, очень близко к моему плечу. Бедрами, обтянутыми джинсой, коснулся моего колена. По желудку пронеслась волна — мое тело вело себя странно рядом с ним: хотело, чтобы он был близко. Неосознанно. В нем было что-то, к чему меня тянуло, вопреки разуму. Как глупого мотылька к раскаленной лампе.

— А потом? — я поменяла положение на диване, чтобы лучше его видеть. — Переехал сюда?

— Да, верно. — Дин почесал пальцем переносицу, а потом его ладонь шлепнулась на бедро. Он поковырял ногтем какое-то белое пятнышко на колене. — Я уехал оттуда. После смерти деда. Он завещал все мне.

На эти деньги я и купил этот дом.

Он скромно улыбнулся.

— Но даже после этого я продолжил ухаживать за братьями нашими меньшими. Вон там, не так далеко, — он указал в сторону двери, — есть очень красивое ранчо. Может, ты видела. Там я подрабатываю иногда, кормлю телят, жеребчиков, свиней и…

— Да, я поняла, — перебила я, посчитав, что если он скажет хоть что-то еще, я потеряю голову и влюблюсь в этого невероятно привлекательного простака. — Ты очень добрый. Я это уже поняла.

Мои губы дернулись в улыбке. Он ответил взаимностью.

— У меня, кстати, у самого лошади имеются. В том амбаре, который ты, вероятно, могла уже видеть, — он указал в сторону окна.

— Правда? — почему-то мне показалось это удивительным. Я очень давно не видела лошадь живьем. Только на картинках и фильмах. Однажды мне довелось погладить жеребчиков в зоопарке, и все на этом. — Покажешь потом?

— Конечно.

— На счет того, что я добрый… — после минутного молчания заговорил он, скромно улыбаясь и разглядывая свои джинсы. — Ты об этом знать не можешь. Не спеши с выводами о людях. Кому как ни тебе должно быть это известно, учитывая недавние обстоятельства.

Он подхватив со столика стакан, из которого я пила и за пару секунд осушил его. И ведь даже не побрезговал, как бы это сделали многие другие. Даже я сама часто не пила после себя, если посуда стояла на столе много часов.

— Ты знаешь меня совсем мало времени Райли, — предостерегающе заверил он, затем поднял нижнюю частью футболки, на секунду открывая моему взору полоску загорелой кожи.

— Зато могу предположить, — возразила я, пытаясь прогнать из головы вид его шикарных кубиков на животе.

В памяти вспыхнуло, как он пекся надо мной, когда меня трясло и рвало. Он действительно переживал за меня. Так поступают только достойные, хорошие люди.

— Можешь? — Он прищурился, тихо рассмеявшись. — Ну ладно, пусть будет по-твоему. В таком случае, хочу заверить — я могу и куда больше. Забота и понимание — мое второе образование. — Он самодовольно вскинул бровь.

— А какое первое?

— Ох. — Он покачал головой и закатил глаза. На лице мелькнула тень стеснения. — Только не смейся! Это прозвучит очень банально.

— Не буду, — пообещала я.

— Сельское хозяйство.

Он сощурил один глаз, ожидая, что я нарушу обещание.

— Да, действительно, — я кивнула, сдерживая улыбку. — Банальнее было бы только, если бы ты сказал, что твой любимый жанр фильмов — вестерны, а потом выкрикнул «Йи-хааа!», при всем при этом поправляя большим пальцем свою ковбойскую шляпу!

Дин потер ладонями лицо, затем от души рассмеялся — раскатисто и тепло.

В нем было столько жизни, что я невольно замерла, наблюдая за ним и завидуя, что он может вот так искренне смеяться, не боясь, что смех скоро может перемениться слезами.

— На самом деле, это круто, — сказала я. Желудок потихоньку уже успокаивался. — Правда. Здорово, что ты работаешь там, где чувствуешь себя на своем месте.

Улыбка сбежала с его лица, как пороховой дым после выстрела из ружья — остался едва уловимый фантом. Что-то в моих словах задело его.

— Ага. Чертовски верно, — его глаза прыгали вверх-вниз. Вверх — на мои глаза, вниз — на губы.

— Хорошо, когда все на своем месте. Там, где должно быть, — проговорил он задумчиво.

Он часто о чем-то размышлял — уходил с головой в мысли, — но никогда не хотел этим делиться. И я не настаивала. Каждому из нас было что беречь для себя. Думаю, у всех нас имеются особенные мысли — те, что навсегда останутся за семью печатями. Некоторые тайны не просто живут с нами — они становятся частью костей и крови, а потом тихо ложатся рядом с нами в могилу. Где им, возможно, самое место. Там их вечная обитель.

Ночью мы не спали. Дин видел, что мне страшно засыпать и оставаться одной после сегодняшних событий, и почти до самого рассвета мы провели на кухне, играя в карты и выпивая.

— Эй, ты только посмотри! — Дин со стуком поставил ярко-зеленую бутылку на стол. Пиво вспенивалось у горлышка; он наклонился и слизал белую пенку. И затем, с легким щелчком, скинул мне три карты.

Я снова выиграла.

— Оо, ну нет! — Дин побеждено застонал. — Это уже совершенно не смешно. Я и так проиграл дважды. И, похоже, третий раз — не за горами.

Дин сощурил один глаз, глядя на меня с усмешкой. Он был изрядно пьян. Шрам на его щеке скрутился в неглубокую ямку.

Я изо всех сил старалась выкинуть из головы картины сегодняшнего дня: телефонный звонок, а затем Феликса и Маг, которых мой мозг представлял в крови, почти без лица.

Я хотела думать, что они сейчас в лучшем мире. Пусть земля им будет пухом. Мы не были особенно близки, но я любила их.

— Ты определенно прав, — сказала я и не спеша вытянула две карты. Бросила их на стол с легким, почти насмешливым шлепком, накрыв его комбинацию. — Вот и все. Вы, мистер Хардинг, снова повержены. — Склонила голову набок, а губы сжались в жалостливую линию. — Надеюсь, вы не будете ночью плакать в подушку.

Но я знала, кто точно будет. Я.

— Не беспокойся, я закрою дверь, чтобы ты не слышала, — он скинул оставшиеся карты на стол, зная, что эти три несчастные карты в его руках ему уже никак не смогут изменить положение игры. — Кто тебя научил так играть? Сама научилась?

Дин положил локти на стол, схватил бутылку пива и сделал два огромных глотка, издавая усладный звук.

— Отец. Очень давно, — ответила я без улыбки.

— Да? — Дин начал собирать карты, пристально взирая на меня и покусывая уголок губы. — И что, у вас хорошие отношения?

Я потянулась за бутылкой пива. Не столько чтобы смочить горло, сколько чтобы выиграть несколько лишних секунд на раздумья. Нейролептик я запила недавно этим же пивом, хотя мой психиатр советовала мне так никогда не делать.

— Нет, — сказала я, дав щелбан сахарнице в форме подсолнуха. — Я бы их такими не назвала. Натянутые. Часто ссоримся.

Дин кивнул, не переставая изучать меня.

— И… это все? Или есть еще что-то, что ты бы хотела мне рассказать? — Дин ухмыльнулся, но потом вскинул руки в знак капитуляции. — Если ты хочешь, конечно. Или вообще, если есть что еще рассказать. Я ни на чем не настаиваю.

Алкоголь сделал меня спокойнее. Тело снова расслабилось, как всегда бывало. Мысли замедлили ход, и теперь не скреблись наружу из черепной коробки, а тихо, как придорожная пыль, осели на дно.

— У нас довольно плохие отношения, на самом деле, — призналась я, коснувшись пальцами желтых бегоний, растущих в горшке. На кухонном подоконнике было столько всего интересного, что мне хотелось все рассмотреть получше. — Иногда он мог поднимать на меня руку, а я терпела. Так продолжалось много лет.

Я отвернулась от черного окна — за ним, где-то там, вероятно, до сих пор скрывался маньяк. Новости мы до сих пор не включали. Надеялась, его поймали и взяли под стражу. Пока я здесь, я хотела чувствовать себя в безопасности, если это еще вообще возможно: моя тревожность разрослась до такой степени, что теперь мне стоило больших усилий даже заставить себя думать (вернее, уже мечтать) о работе своей мечты, что еще недавно казалось вполне осуществимым. Я хотела стать известной актрисой, покорившей своей игрой зрителей по всему миру. Я стремилась к этому весь последний год. Упорно работала. И теперь все летело в тартарары.

— А теперь?

— Теперь нет, — монотонно сказала я, избегая, насколько это возможно, мыслей, что мне снова придется вернуться в родной дом.

— Я рад это слышать, — произнес он так тихо, что слова едва долетели до меня, и поднялся на ноги. Достал из холодильника несколько яиц, репчатый лук, банку со смесью различных трав и огромные помидоры.

Рубашка натягивалась на его спину, когда он тянул руки вперед. Даже в плотной одежде, каждый мускул его тела был хорошо очерчен. И отвести взгляд было почти так же невозможно, как от большого огня.

— И больше не буду надоедать тебе вопросами, — пропел он. — Лучше давай я приготовлю нам омлет. По моему любимому рецепту.

— Да? И что особенного в этом твоем рецепте?

— Я не говорил, что он особенный. — Уголки его губ стремительно потянулись вверх. — Я сказал, что это мой любимый рецепт.

Он снял со стены старую нарезную доску с картинкой веселого цыпленка, в лапке у которого был половник, и начал ловко кромсать лук. Цыпленок был весь изрезан глубокими царапинами — эта доска много лет верой и правдой подвергалась частому использованию. В этом не было сомнений. Это было хорошо видно.

Мерный, шипящий звук жарки овощей на сковородке мягко убаюкивал. Хотелось спать: я с трудом держала веки открытыми, то и дело обхватывая ладонями холодную бутылку пива, чтобы хоть как-то взбодриться. Не помогало. За окном стало почти светло: небо покрылось тонкой голубой пленкой, предвещая скорое утро. А мы просиживали штаны на кухне и готовили омлет.

Ночь была прекрасна.

Я зевнула, прикрыв рот ладонью. Поставила бутылку на стол после очередного глотка, протерла глаза и с леденящим ужасом заметила, что Дин стремительно несется ко мне с огромным, острым ножом в руке. Широкое лезвие ножа сверкнуло в свете люстры. Душа мигом покрылась инеем. Я чуть не подавилась слюной и замерла, готовясь получить удар в горло и захлебнуться кровью.

— Порежь мелко сыр, ладно? — Дин поставил кухонный нож рядом со мной и вручил мне кусок сыра, перемотанный пищевой пленкой. — А я пока за плитой присмотрю. — И убежал к плите.

Я остолбенело пялилась на нож, который теперь лежал в моей ладони, и просто хлопала глазами, стараясь успокоиться.

Господи, надеюсь он не заметил…

Я сняла с сыра пищевую пленку — до половины — и начала медленно резать с дрожью в руках, превозмогая злость за то, что я такая законченная паникерша. Еле удерживалась от того, чтобы не стукнуть себя этим сыром по голове.

— Ого, не хотелось бы мне оказаться на месте этого сыра, — Дин обернулся. Лениво крутил в пальцах лопаточку, широко. Но его улыбка вмиг слетела, когда он неуклюже обжегся о накаленные края черной сковороды

— Черт! Твою мать! — Он резко стиснул зубы и поморщился. Пристально стал разглядывать место повреждения, дуя на покрасневшую кожу.

Я кичливо ухмыльнулась, продолжая делать свое дело.

— Аккуратней, малыш, иначе придется тебе довольствоваться поздним ужином с перебинтованными руками, как у древней мумии.

«Малыш? Вот же бред. Зачем я это вообще сказала?»

— Малыш? — с неподдельным изумлением переспросил Дин

— Забудь. Это… было странно, — с усмешкой отмахнулась я, убирая волосы за спину и сгорая от стыда, который решил начать меня испепелять с лица.

Дин сказал, что ему понравилось. Я ничего на это не ответила, лишь поспешно спросила следующее, лишь бы эта тема осталась позади:

— Так хватит? — Я указала кончиком ножа на доску.

Нарезая ароматный сыр Чеддер, я не упустила шанса полакомиться им в чистом виде, пока нарезала — идеально соленый, идеально сливочный.

— Хватит, — он стукнул лопаткой о сковородку и подошел, чтобы забрать доску. Высыпал все это равномерно на блюдо и накрыл крышкой. — Вот так! Осталось подождать.

На кухне снова воцарилась тишина. Все звуки жарки остались запертыми под крышкой.

— А это что? — я заметила стеклянную банку в углу подоконника. Внутри — сухая земля, окурки и… пара сим-карт? Они были прижаты к стенкам стеклянной банки: красные и розовые, все сломанные. А еще что-то красное на банке.

Отпечатки пальцев.

Это была кровь. Никак иначе.

— О чем ты? — Дин посмотрел в том направлении, куда смотрела я, но не сразу понял, о чем именно я говорила.

— Ты… про это? — он потянулся и схватил банку. И разглядывал ее так, будто и сам впервые ее видел.

— Да, и на банке… — я замялась.

— Кровь, — без колебаний, закончил за меня он.

Я непроизвольно вскинула брови на столь прямой ответ

— Да. Это кровь, — Дин поставил банку на стол и смотрел на нее, как на пламя свечи, что приковывает внимание. — Но не моя. Это кровь рыбы. Неделю назад я купил рыбу, чтобы приготовить себе ужин.

Разделал ее и схватился, видимо, кровавыми руками за банку.

Пожал плечами.

— А внутри… это мои старые сим-карты и прочая чепуха.

Дин поднес пальцы к губам и провел по ним в задумчивом жесте. Рот приоткрыт.

— О чем ты задумался? — спросила я после минутной паузы. Дин все еще смотрел на банку.

— Что? — Он взглянул на меня пустым взглядом. — О, нет, нет, — простодушно улыбнулся он.

— Вспоминал кое-что.

— Что-то важное?

На его лице сохранялась улыбка, но уже другая — больше похожая на хитрый оскал лисицы.

— Уже нет.

Он встал, оставляя банку на столе, и пошел накладывать нам омлета.

Будто этого разговора и не было.

ГЛАВА 6

Перед сном, ближе к четырем часам утра, когда мы вдоволь наелись — омлет и вправду был невероятно вкусным, — мне захотелось принять душ.

Я привыкла, что спальня и ванная — соседи, но здесь все было иначе: приходилось спускаться на первый этаж, в тишину спящего дома, даже если хочешь просто помыть руки.

Горячая вода приятно обжигала кожу, когда я медленно погрузилась в нее, держась за прохладные бортики. Откинувшись, я положила на лоб горячую мочалку. Пар медленно поднимался к потолку, подобно привидениям. В какой-то момент его стало слишком много, и меня накрыла легкая дурнота. Я испугалась — не хотелось терять сознание здесь, в чужом доме, чтобы Дину пришлось вытаскивать меня из воды, беспомощную и обнаженную.

Я втиснула бутылку пива, прихваченную с кухни, между бутылками с шампунями и всякими гелями для душа.

Я прополоскала рот яблочным пивом и резко проглотила; холодная жидкость приятным ледяным клинком пронзала горло и стремительно уходила вниз, прямо по пищеводу.

За шторкой послышался странный стук.

Приподнявшись с чувством волнения в животе, я протянула руку и отодвинула штору. Вглядывалась в каждый угол, в каждую тень, пытаясь найти источник звука. Я заглянула за старое деревянное корыто — там ничего не было. Хотя зачем она ему была нужна — неясно. У него была стиральная машина, причем очень хорошая.

Ничего не обнаружив, я задернула шторку, но в тот же момент послышался хлопок двери, словно кто-то только что закрыл дверь. Я не стала больше ничего проверять и просто перекрыла кран, позволив остаткам напряжения утечь вместе с водой. Может, Дин зашел на секунду и что-то быстрое взял, подумала я.

По окончании водных процедур я вытерлась огромным, ворсистым полотенцем и сбросила его на пол, натягивая шелковое белье. Взгляд упал на ноги: педикюр еще держался, в отличие от ногтей на руках — они отросли, старый гель-лак покрылся безобразными сколами.

Одевшись, я в последний раз провела пальцами по волосам перед зеркалом и вышла. Температура в доме, казалось, упала на несколько градусов — последствия томительных объятий с горячей водой.

— Эй, — донеслось откуда-то сверху.

Дин стоял на втором этаже, облокотившись на покрытые лаком перила. Они сияли так, будто были покрыты не лаком, а тонким слоем меда.

— Я уже собирался на боковую. Тебе что-нибудь нужно? Постель я перестелил. Сумки твои занес наверх, сложил у кровати. Если что, ты просто…

— Да, — встряла я, — могу к тебе прийти и обратиться за помощью, — договорила за него я, надеясь, что оттуда ему не видно мою грудь. Я решила не надевать перед сном лифчик. А какой смысл, если все равно иду спать.

— Верно. — Он кивнул и оттолкнулся от перил. — И вот еще что: ты можешь оставаться здесь сколько надо. Не думай о том, что мешаешь мне тут. Все равно в этом доме никогда никого не бывает.

Я хотела его поблагодарить, но он уже двинулся по коридору к двери своей спальни, напевая смутно знакомую мне веселенькую песню с присвистом.

Я вздохнула и пошла искать свой телефон. Нашла его в мусорном ведре в компании яичной скорлупы и жидкой мякоти испорченного помидора, который растекся по всему дну мусорного пакета.

Я поморщилась.

«Снова позволила эмоциям взять над собой верх и теперь лишилась телефона. Как я уеду отсюда без него?» — рассуждала я, и вдруг меня перебили другие, более неожиданные мысли: «А хочу ли я вообще уезжать? Дин вроде не против. Смогу ли я после всего пережитого оставаться одна? Безопасно ли это для меня? Разве не могу я здесь еще немного задержаться?..»

С этими же мыслями я рухнула на чистые, прохладные простыни. Их запах — тонкий, нежный, с нотками лаванды, свежести и сладких лимонов — мгновенно перенес меня в детство; в один из тех дней, когда мама развешивала простыни и пододеяльники на заднем дворе на толстую веревку, цепляя их разноцветными прищепками. Она говорила, что самые большие из них — стремные, грязно-молочного цвета, — достались ей от бабушки в приданое. Мне тогда было не понять, почему она не выбросит эту древность и не купит новые. Теперь я понимала — в новых не было памяти.

Перекатилась на бок. Поджала к животу колено. На мне были короткие шорты и, когда я двигалась, постель приятно холодила начисто выбритую кожу. На лице непроизвольно растянулась улыбка — мне было хорошо.

Приподнявшись на локте, я заметила, что окно, в которое я вчера стучала, отчаянно пытаясь до кого-нибудь докричаться, теперь было приоткрыто. В комнату заливался бледный, сизый свет — на улице уже почти рассвело. Весь мир стоял на пороге пробуждения.

Странно. Я усердно пыталась его открыть накануне, а оно не поддавалось, словно было заколдовано. Или заклеено наглухо. Гвоздей, во всяком случае, которыми оно могло быть приколочено, я нигде не заметила.

Встав коленями на мягкие подушки, я потянулась через подоконник, чтобы прикрыть створку. Окно легко поддалось. Но вдруг мой взгляд зацепился за красноватые разводы на нижней части рамы.

Давно высохшие. Такие, будто их отчаянно хотели оттереть.

«Кровь», — мелькнула мысль.

Я отпрянула от окна, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, липкая тревога. Та самая, что уже однажды заставляла меня видеть угрозу там, где ее не было. Старая история: однажды я хотела купить вина, и вдруг мне показалось, что за мной следит мужчина, подосланный моим бывшим парнем, который водился в опасных кругах. И обещал после расставания меня прикончить. В итоге я бросила в него бутылку, велев ему отвязаться от меня. А он оказался лишь бродягой.

Я заставила себя отойти от окна. Это точно не кровь. Просто какие-то пятна на старом дереве, в которое легко впитывается любая жидкость.

Я решила не засорять себе лишний раз голову ужасными догадками и лечь спать. Вряд ли это была кровь. Дин и так смотрит на меня с легким недоумением, когда я задаю неудобные вопросы. Устало вздыхает, видимо, считая меня немного не в себе, но всегда отвечает.

Я задернула плотные коричневые шторы и укуталась в одеяло. Уснула быстро и даже без таблеток — тяжелый день сделал свое дело, сегодня они были ни к чему. Лучше приберечь волшебные пилюли, пока я здесь. Они, к сожалению, еще мне пригодятся. А запас их не бесконечен.

Мне снилось, что я — фотомодель. Вокруг непрекращающаяся суета, вспышки софитов, важные люди снуют как в ускоренной съемке. Я слышала громкий, отчетливый щелчок затвора. Меня слепило. Пространство взрывалось красками. Люди смеялись, обнимались, целовали друг друга в щеку. Меня обожали. Я старалась не щуриться, застывая в искусственной улыбке, когда меня просили смотреть прямо в объектив камеры.