В плену уродливой тишины

Вспышки не прекращались.

Я проснулась от невыносимой духоты и резко села на кровати. В комнате висел странный коктейль запахов: персика, деревянных опилок и засахаренного жареного фундука. И едва уловимый запах коньяка. Так пахнет от Дина. Эта мысль странно возбуждала меня… Но все это было неудивительно — это ведь его дом, и дом пахнет своим хозяином.

Перед глазами плясали белые полосы и синие пятна, стоило мне только моргнуть. Словно и правда вот только что сошла со съемочной площадки, где меня щелкали со всех сторон.

Я вытерла пот с ложбинки, взбила подушку и закрыла глаза, позволив тишине вернуть все на свои места. Мне надо было поспать. Но как только мои веки сомкнулись, а руки сжались вокруг прохладной подушки — тут же послышался пронзительный женский крик, ворвавшийся в комнату и разрывая тишину ночи. Крик доносился с улицы.

Я судорожно вскочила с кровати и была уже готова бежать звать Дина, чтобы он посмотрел, что такое там происходит, но вовремя опомнилась.

Я подобралась к окну и вгляделась в темноту за стеклом. Никого и ничего, что могло бы привлечь мое внимание или заставить бояться. Лишь теплая ночь да порывистый ветер; кроны тоненьких деревьев мотало из стороны в сторону, по дороге скользил бумажный стаканчик из-под кофе, застрявший в траве. Ни одной кошки я не нашла, ни собаки.

Совсем никого.

Кто кричал?

Постояв там еще пару минут и изредка вылавливая нечеткие человеческие образы, которые оказывались обыкновенными тенями, я вернулась в постель и уснула.

Правда только через час или даже позже. Никак не раньше.

На утро из тяжелых, черно-белых сновидений меня вырвал глухой стук.

Бум-бум.

Бум-бум.

Я медленно открыла глаза, пытаясь понять, откуда идет этот звук. Послышался громкий чих, а через минуту тот самый звук стучащий повторился — приглушенный, но настойчивый. Он точно шел снизу.

Отыскала на тумбочке фиолетовый бюстгальтер, что захватила с собой вчера из ванной и надела. Спустила вспотевшие за ночь ноги с кровати и взглянула в зеркало: белки глаз — в тоненькой паутинке капилляров. Серые мешки. Щека с одной стороны — исполосованная и розовая после сна.

Поправила волосы и уже взялась за ручку, чтобы выйти, как вдруг замерла: на ковре у комода темнели размытые красноватые пятна. Такие же, как на подоконнике.

Я замерла, не зная, как реагировать. Но подумать об этом как следует мне не дали — за спиной у меня раздались три тяжелых удара.

Я вздрогнула, подавившись воздухом. Сдерживая кашель, пошла открывать дверь и приготовилась вести себя как обычно.

На пороге стоял Дин.

На нем была темно-серая, местами мокрая от пота и футболка. Подбородок и предплечья — в сухой пыли. Он тяжело дышал и смотрел прямо на меня прищурившись; яркий свет из окна бил ему в глаза.

Сжимал в руке резиновый молоток.

— Привет, — выдавила я, пытаясь скрыть дрожь в голосе и потерла локоть. Солнце приятно грело кожу.

— Привет, — ответил он и облизнул пересохшие губы. От него пахло свежим потом и цементом.

— Уже почти час дня. Ты благополучно проспала все утро. Я не стал будить. Думаю, пусть выспится. А теперь вот, — он почесал лоб большим пальцем свободной руки, — занялся делами по дому. В ванной отвалилась плитка, надо присобачить обратно.

Я лишь кивнула, не проронив ни слова. Голова пульсировала после вчерашнего.

— Ты же не собираешься снова спать?

— Нет. — Я потерла глаза и щеки.

— Отлично. А то мне надо довести до конца дело. Люблю заканчивать дела, пока светло. — Он шмыгнул носом и сделал шаг назад. — Хочешь кофе? На столе тарелка с оладьями и пирог с вишней. Купил утром.

— Да, спасибо. Сейчас спущусь, — сказала я, крепко держась за дверной косяк и взглянула на него снизу вверх. Он был выше меня почти на голову. Меня нельзя было назвать низкой, мой рост составлял — 5’9. Но Дин, казалось, был все 6’3.

Он кивнул и скрылся в коридоре, уходя вниз.

«Что за кровавый след там у тебя, а?» — представила, что задала ему этот вопрос. Уже во второй раз про кровь. Уверена, он бы просто назвал меня сумасшедшей и послал куда подальше.

Я бросила последний взгляд на красное пятно — и меня осенило, будто током прошибло: вино! Ну конечно! Как я сразу не догадалась?

По лицу расползлась глуповатая улыбка. Нашлось объяснение: Дин мог пить тут вино и пролить. Или его какая-нибудь пассия. Он наверняка водил сюда кого-то. Дин был очень привлекательным мужчиной.

Я вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Потом уверенно направилась навстречу дню и всему, что он для меня уготовил.

Дин сидел на табурете и бил резиновым молотом по плитке. Нежно и аккуратно, чтобы не создать трещин. Предплечья и пальцы в цементе. Я невольно посмотрела ниже его крепко сложенной спины. Его зад, облаченный в узкие джинсы, выглядел так, словно он только и занимался тем, что приседал с грузом. Я не могла избавиться от мысли, что вид сзади напоминал мне персик.

— Что? Интересуешься ремонтными работами? — на выдохе спросил он, по-видимому, заметив, что я пялилась на него.

Я мигом выпустила губу из плена зубов и отвела глаза.

— Да нет, просто было интересно, сломаешь ты в итоге эту плитку или нет своим молотом Тора, — я развернулась на пятках и направилась на кухню. Ванная находилась вблизи кухни, поэтому я могла разговаривать с ним оттуда.

Налила кофе в оставленную им кружку. Бросила три кубика сахара. Ложка раздражающе зазвенела о стенки, когда я стала мешать.

— Если все делать аккуратно и знать свое дело, то проблем не будет, — донеслось из-за стены, под аккомпанемент пары ударов. Я не видела его, но хорошо слышала. Даже скрип табурета, стонущий под его немалым весом. — Запомни это, Райли.

Мне безумно нравилось, когда он произносил мое имя. Нравилось, как он это говорил: без пошлости, без излишнего флирта, без сексуальности. Я всегда с упованием мечтала, чтобы представитель мужского пола отнесся ко мне с достоинством, не видя во мне просто дырку, куда можно засунуть свой член. Такой был Дин. Он еще ни разу не отпустил комплимента по поводу моего тела. Одиножды только сказал, что волосы у меня прямо как из рекламы. И чтобы я не смела их отрезать.

— Я запомню, — отозвалась я. Отпила из чашки и закинула в рот мягкое оладье. Дин готовил как бог. Все, что делалось его руками — непременно было вкусным, так что недолго и лишний вес набрать. На интерес я попробовала пирог и объективно вынесла вердикт — оладьи Дина были намного вкуснее!

— Чем хочешь сегодня заняться? — в дверях появился Дин, вытирая руки лоскутом — куском пододеяльника, как мне показалось. Он подошел вплотную сзади, и его тело на миг прижалось ко мне, пока он протискивался к раковине.

Я почувствовала пятой точкой грубую ширинку на его джинсах, и по ногам сразу прошел разряд, рассыпавшись в паху миллионами искр.

— Извини, мне нужно помыть руки. В ванной нельзя пока, там стынет цемент. Да и бардак ужасный. Открой кран, пожалуйста.

Дин ждал и держал грязные руки поднятыми.

Поставив кружку на стол, я сделала то, о чем он попросил. Затылком чувствовала дыхание; волоски на затылке встали дыбом.

Я выпрямилась. Дин стоял и смотрел на меня в упор. На губах — призрак улыбки.

— Ага, спасибки, — сказал он, затем сунул руки под теплый напор воды и начал смывать серую гадость с рук.

Я смотрела, как завороженная, на вращающуюся воронку в центре раковины. Вот бы можно было так же смыть с себя травмы и пороки, а слив просто унес бы все это с собой в канализацию.

Пока Дин возился у раковины, я невольно заострила взгляд на его заднице. Не потому что она была настолько аппетитна (но и этого нельзя было отрицать), а потому что утонула в недрах своего сознания, ничего перед собой не видя и не имея возможности выбраться. Лазейкой стал — низкий голос Дина.

— Чувствую себя дамочкой легкого поведения в местном баре, — бросил через плечо Дин. До меня не сразу дошел смысл его слов, но когда поняла — чуть не умерла от стыда. Стыд обжег меня изнутри.

Приложив ладонь козырьком ко лбу, я стояла в высокой траве. Кузнечики играли в догонялки у моих ног, прыгая и рассекая разгоряченный воздух, пахнущий сегодня овсом и чем-то маринованным.

Я рассматривала амбар в отдалении: жгучее солнце слепило глаза, высокая трава ласкала щиколотки. Сделала несколько шагов вперед, чтобы рассмотреть получше, стоит ли замок на дверях или нет. И увидела — стоит.

Я обернулась в поисках Дина. Высмотрела собачью будку и саму собаку — она нюхала землю и вылизывала остатки еды из железной миски.

Никого не было. Чисто.

Меня переполняло любопытство, и я решилась пойти к амбару. Нельзя было допустить, чтобы Тэлута меня заметила. Дин бы обязательно пришел бы на зов своего питомца. Страх останавливал меня, тянул обратно в дом незримыми нитями, но я все равно не сдалась и двинулась вперед. Около ржавого грузовика я снова оглянулась и подбежала к двустворчатым дверям.

Рука сама потянулась к железной ручке в форме кольца. Я дернула массивную створку на себя. Цепь ответила громким, издевательским звяканьем, заставив сердце сжаться в ледяной ком.

Я снова обернулась, проклиная предателя — шум. Ветер шумел в ушах, передние пряди волос, выбившиеся из низкого хвоста, танцевали перед глазами.

Громкое стрекотание кузнечиков мешало настроить слух на частоту: «приближающиеся шаги». Мне нужно было быть начеку. Если Дин найдет меня здесь, это будет больше, чем любопытство. Это будет вторжением. Последуют вопросы. «Что тебе могло понадобиться в старом, запертом амбаре?» — спросит он, а ответа у меня не будет. И что тогда?

«А вдруг тот маньяк — это Дин?» — снова вспыхнула старая мысль — холодная, пугающая и отвратительная. Я не верила в это, но ведь каждый убийца был чьим-то сыном, мужем и соседом.

Я прижалась виском к шершавой, горячей древесине и заглянула внутрь через узенькую щель.

В полосе света различались стога сена, вдоль стены — сложенные друг на друга стулья и темные пустые ящики. Дальше — стойла, за которыми стояли две лошади: одна белая, другая черная. Они тихо фыркали, били копытами, будто чувствовали мое присутствие.

Ух ты, у него и вправду есть лошади, с восторгом подумала я, ловя себя на том, что улыбаюсь как ребенок.

На земле что-то лежало: шерстяное, рыжее. Толстенный плед. У дальней стены. Я пригляделась получше — и улыбка вмиг покинула мое лицо; пыльцы на ногах сжались от увиденного.

Это был не плед.

Там лежала мертвая собака.

Я резко выпрямилась до боли в пояснице и поморщилась. Зашагала прочь, как вдруг врезалась во что-то твердое лицом.

— И что ты здесь забыла?

Сердце на секунду забыло, как биться.

Дин развернул меня к себе лицом, впиваясь большими пальцами в ключицы. На голове у него — та самая шляпа, в которой он был, когда мы заглохли на дороге.

— Я хотела…

— Что хотела? Хотела убедиться, что я не прячу там сотни трупов?

Я ничего не сказала. Не знала, что сказать.

Он покачал головой и отошел. Достал из кармана связку ключей, нашел нужный — золотистый, потускневший — и вставил в замок. Тот щелкнул и упал, увлекая за собой заржавевшие от влаги цепи. Дин потянул на себя тяжелые двери, и внутрь хлынуло море солнечного света

Я зажмурилась, когда в нос ударил отвратительный запах мертвечины, и инстинктивно обхватила себя за локти, будто от внезапного холода. Зашагала неуверенно за Дином, но почти сразу же остановилась. Идти дальше не было желания — мертвая собака воняла так, будто копченую рыбу изваляли в навозе и оставили томиться на солнцепеке.

— Ты искала что-то жуткое? — Дин ухмыльнулся и двинулся к трупу бедного пса. — Так вот, тебе это удалось найти.

Он подтолкнул носком сапога бездыханное тело бедняги, и меня затошнило. Я резко развернулась, стараясь не думать о мухах, летающих у его глаз.

— Бедняга, кажись, помер от болезни.

Не это я рассчитывала обнаружить, но даже это было лучше, чем мои ужасные предположения о Дине.

Я уже собралась поспешно уйти, проклиная себя за любопытство, как взгляд мой зацепился за что-то в дальнем углу. Под бочкой. Там лежала пара женских туфель: черные, в пыли, на высоком, изящном каблуке. На вид — совсем не старые.

Я обернулась на Дина. Он смотрел на меня — пристально, морща мокрый лоб от вони и стараясь дышать ртом. Руки — сложены на узкой талии, глаза оценивающе бегали вдоль моего тела.

— Можешь забрать их, если они тебе так нравятся. — Дин ухмыльнулся своей же шутке.

Мне пришлось приложить усилия, чтобы выдавить в ответ что-то колкое:

— Твои? Размерчик маловат для тебя.

Ничего лучше я не смогла придумать.

Я вышла из амбара, наконец вдохнув свежего воздуха. Уходила не оглядываясь, но в памяти навязчиво всплывали эти туфли. Подкладка со стороны пятки была испачкана — коричневое, застоявшееся пятно. Я точно знала, как выглядит застарелая кровь. Но тут же включился механизм и мозг стал придумывать более безопасные варианты: кровь могла пойти от натертой мозоли, к примеру.

Кто был владелец этой пары обуви?

— Ты хотела посмотреть лошадей! — прокричал Дин из глубины амбара, а затем послышался тихий, нежный лепет, словно он сюсюкался с детьми. Его лошади и были его детьми. Я слышала, что если прикипел к питомцу — это уже на всю жизнь.

— Да! — бросила я через плечо. — В другой раз. Очень жарко сегодня! Хочется немного прилечь.

— Как скажешь! — пропел он. И пробыл в амбаре после моего ухода еще около часа. Разбирался с трупом собаки, никак иначе. И ухаживал за своими лошадьми. Он часто уходил рано утром куда-то и возвращался через часа два. Теперь ясно, зачем.

ГЛАВА 7

— Ну, и как тебе? — Дин ждал моего вердикта.

Он сидел напротив, неторопливо потягивая пиво. Между нами потрескивал небольшой костер, а ветер шелестел в кронах деревьев над головой. Под крышей веранды горели маленькие прожекторы, и их желтое свечение мягко окрашивало землю, смешиваясь с оранжевыми отсветами пламени.

Мы приятно проводили время во дворе, наслаждаясь последними лучами заходящего солнца. Утром Дин наконец предложил мне прокатиться на лошадях, закончив чистить стойла. Посадил меня на красавицу по кличке Охинджила и сказал, что мы подружимся. Ее имя на языке лакота означает: «неистовая», «бурная», «неудержимая». Дин был, как обычно, прав — она действительно оказалась благосклонна ко мне: приняла сразу и даже не пыталась сбросить седока.

И никакая она не неистовая.

А могучего черного коня, чьи ноги напоминали стволы молодых деревьев, звали Мато, что на языке многих индейских народов означает «медведь».

Ощущения были непередаваемые. Гладкая шерсть под ладонью, тепло кожи, приятное слуху фырканье и мелодичный перезвон поводьев. А еще, что доставляло мне не меньшее удовольствие — пристальное внимание Дина. Его зоркий взгляд, ловивший каждое мое движение, чтобы я не оступилась, не упала. Ощущение его сильных рук на талии, когда он меня спускал.

— Это просто невероятно! — Я смотрела на деревянную рамку в своих руках, где на небольшом полотне была вышита нитками прекрасная картина: черная лошадь паслась на лугу цвета сливочного мороженого. Дин использовал нитки приятного молочного оттенка. — Суровый парень, всю жизнь зарабатываешь тяжелым трудом, добиваешься всего потом и кровью… и ты вышиваешь? С ума сойти. Ты умеешь удивить!

— Не такой уж и суровый, — хохотнув Дин, поправляя на затылке ковбойскую шляпу.

Я правда была удивлена. Приятно удивлена. Никогда бы не подумала, что Дин способен на такое кропотливое искусство. Картина была аккуратной до невозможности — ниточка к ниточке. И нитки были какие-то особенные, с шелковистым блеском. Я прежде таких не видела.

Мы были сокрыты от чужих глаз. Сидели на белых, деревянных стульях, что Дин притащил из сарая, сказав, что в них не было нужды, вот и пылились. Теперь нужда появилась — у него был гость. Впервые за долгое время. С родственниками он не общался, а своих немногочисленных друзей называл просто собутыльниками.

— А ты? Чем-то занимаешься? — спросил Дин и выудил из ведра с ледяной водой еще одну бутылку пива, протягивая мне.

Я осторожно отложила его творение в сторону.

Ко мне подбежала Тэлута — «кроваво-красная» на языке лакота, как объяснил мне Дин. Я часто спрашивала у него перевод того или иного слова, а он с нескрываемым удовольствием отвечал. Это уже превратилось в нашу собственную игру.

Тэлута — это черная сука ротвейлера, которую я дико боялась и лучшая подруга Дина. Сегодня она не была на цепи и свободно разгуливала по двору, гоняясь за пчелами и прочими насекомыми, прячущимися в густой траве.

Я рефлекторно подняла ногу на стул. Дин, заметив это, коротко и строго велел собаке подойти к нему. Та безропотно повиновалась.

Я любила животных, но эта собака внушала настоящий страх. Одного глаза у нее не было. Дин сказал, что Тэлута потеряла его в драке несколько месяцев назад.

— Я пишу стихи иногда. Сочиняю, — вернувшись к теме, проговорила

я. Уперла горлышко бутылки о край толстого бревна, как он меня учил, и подняла на него глаза в предвкушении маленького чуда.

Он кивнул, наблюдая за мной взглядом, каким смотрят на ребенка, делающего первые, но уверенные успехи в школе.

Я ударила ладонью по крышке, и та слетела с тихим шипением. Тэлуты рядом уже не было, можно было не бояться, что резкий звук спровоцирует ее, и она накинется на меня.

— Успех, успех! — Дин рассмеялся и потянулся ко мне через край костра, чтобы чокнуться бутылками. В свете пляшущего пламени его лицо, рассеченное длинным шрамом, напоминало лицо древнегреческого воина, участвовавшего в ожесточенных боях насмерть.

— Да. Спасибо, что научил. — Я сделала глоток холодного, горьковатого напитка и откинула назад длинную прядь волос, лежащую на плече. — Это поистине полезное умение. Не всегда можно отыскать открывалку, а пить хочется часто.

— Часто? — Дин прищурился, когда я пригладила свои угольно-черные волосы. — Много пьешь?

— Ну, скажем так, иногда приходится чаще, чем хотелось бы, — я толкнула носком красно-белых «конверсов» полено, торчащее из костра. Искры взметнулись вверх, и огонь вспыхнул ярче.

Не знала, имело ли это значение, но сегодня я накрасилась, и Дин стал примечать каждую деталь чаще обычного. Благодаря своим расстройствам я научилась безошибочно различать, по какой причине на меня смотрят. Дин смотрел оценивающе, словно что-то хотел спросить. Его взгляд скользил по моему лицу, будто стремился запомнить каждую морщинку.

— Кажется, у нас здесь завелась врунишка!

Дин устроился поудобнее и поднял с земли старую гитару. Уложил ее на колени, коснулся пальцами струн. Летний ветер и треск костра создавали полное ощущение летнего лагеря. Не хватало только жареного зефира, который я на дух не переносила.

— Почему это? В чем я соврала?

«Кроме того, что не рассказала тебе и половины того, что из себя представляю. О семье, о моем прошлом…» — пронеслось у меня в голове, пока я ждала его ответа.

— Что ты пьешь крайне редко и только для расслабления.

Дин на мгновение поднял на меня глаза. А потом из-под его пальцев полилась тихая, гармоничная мелодия. Он играл негромко, чтобы не перебивать меня.

Я покачала головой, принимая очевидное.

— Ладно. — Я смущенно подняла руки и отвела взгляд: на сосновых вырубках, прибитых к стене сарая, сушились несколько пар ковбойских сапог, надетые на них сверху. — Я пью чаще, чем хотелось бы. И не только чтобы расслабиться. Пыталась бросить, когда начала принимать препараты от тревожности.

Я посмотрела на него. Он кивнул, продолжая негромко перебирать струны.

— Голубенькие таблетки, — с улыбкой сказал он.

Я нахмурилась — откуда он знает? Уже видел?

В траве назойливо трещали цикады, где-то неподалеку, у пруда, перекликались лягушки. А чуть позже я услышала глухое, короткое ржание лошади — Мато звал свою подругу. Это был живой, восхитительный звук.

— Я заметил пластинку на столе, — пояснил он. — Прочитал название и понял, что это точно не мое. — Он поставил гитару около стула и достал из кармана пачку сигарет. — А значит, они или твои, или твоих… друзей. Скорее твои, как мне показалось. Что мы и выяснили, — заключил он, затянулся и откинулся на спинку стула. Выпустил струйку дыма во все еще теплый воздух.

Несколькими часами раннее он извинялся, что вечно курит мои сигареты, и даже в шутку предлагал за них деньги. Говорил, нигде не может найти такие же — обыскал все табачные лавки в округе. Я попросила его не беспокоиться об этом и брать, когда надо.

— Ты наблюдательный, — я усмехнулась и указала на гитару. Мне отчаянно хотелось свернуть тему моих расстройств, уйти от этого разговора. — Не споешь мне? Что-нибудь классное. Теперь мне известно, что у тебя шикарный голос, и отвертеться не получиться. Так что давай.

Отпила из бутылки, чувствуя холодную горчинку на языке.

Дин провел ладонью по щетине и неохотно взялся за гитару. Запрокинул голову, взглянув на звездное небо и начал мягко водить по струнам — звучала гитара сипло, словно простудилась, — а затем все увереннее. И громко запел про девушку по имени Райли, что звучит почти как «гонки ралли», про длинные ее волосы как у Рапунцель, и про глаза цвета дорожной пыли в бескрайних прериях Техаса.

Я надорвала живот, смеясь над этими нелепыми, но удивительно милыми сравнениями. А он с тихим наслаждением наблюдал за мной и улыбался той самой улыбкой, какой обычно смотрят на тех, кто тебе стал небезразличен. Позже признался мне, что ему нравится мой смех. Назвал его красивым, заразительным.

Вечер был прекрасен. Почти идеален. Здесь, в Карсон-Сити, я словно заново училась дышать полной грудью. В этом отдаленном от городского шума доме, под одной крышей с этим молчаливым, но добродушным парнем, в моей душе наступила долгожданная оттепель. Сквозь внутренние, накопленные тучи пробился первый, робкий свет.

Дин Хардинг — парень из глубинки, который готовил самые вкусные блюда по рецептам из интернета, сделал мою жизнь чуточку светлее, счастливее.

Мне все меньше и меньше хотелось уезжать. Мне здесь нравилось. А вдруг здесь, в этом самом доме, на самой окраине Лахонтана, где обрывается асфальт и начинается тишина, — мое настоящее место?

Эти мысли совсем не пугали меня.

— Знаешь, а здесь не так плохо, как я думала. Всегда считала, что в подобных местах до ужаса скучно, а люди — очень злые и набожные, — проговорила я, стоя на пороге дома.

Я ввалилась внутрь, вытерев ноги о потрепанный махровый коврик.

— Так и есть! — Дин рассмеялся и скривился, словно я заявила, что из коровьего навоза можно сварить неплохое варенье. — Но если нашел свое счастье, а оно у каждого свое, то не так важно, в городе ты или в глуши. Ты так не считаешь?

Я уже собралась ответить, но вдруг споткнулась о забытую в спешке швабру — сегодня Дин весь день убирался. Мы устроили генеральную уборку и забыли убрать чертову швабру на место.

Я потеряла равновесие. Дин молниеносно ухватил меня за талию, не давая рухнуть на старый трельяж с зеркалом в прихожей.

— Да, думаю, ты прав, — я положила ладони ему на грудь. Под пальцами я чувствовала ровное, спокойное биение его сердца. Дин совсем не нервничал.

Интересно, когда у него в последний раз была девушка? Я об этом даже не думала, не спросила. А вдруг я строю воздушные замки, когда его сердце занято?

И решила спросить его об этом. Нагло, без слов.

— Что? — Дин прищурился, его взгляд стал пристальнее. Его сильные руки скользнули чуть выше, к ребрам, и это прикосновение обожгло сквозь ткань. Я вся покрылась мурашками, в голове пронеслись грезы о том, чтобы он избавил меня от этой тесной, слегка влажной от вечерней жары футболки.

Я закусила губу и положила ладонь ему на затылок, запуская пальцы в жесткие волосы. Дин не сопротивлялся, не отстранился. Я восприняла это как молчаливое позволение и, набравшись смелости, притянула его к себе, коснувшись его чуть приоткрытых губ своими. И замерла в поцелуе — трепетном, отрывистом, полном вопроса.

Дин опустил глаза. И ответил — лишь разок, коротко и неуверенно. Он колебался, это читалось в каждом напряженном движении.

Я нежно поцеловала его в подбородок, а затем мои губы скользнули по широкому, чуть бугристому шраму.

Дин издал сдавленный, глухой стон и сглотнул — в горле дернулся кадык.

Внизу живота все сжалось в тугой, горячий комок желания. Я прижалась к нему всем телом, заставляя посмотреть на меня, наклониться, сдаться. Возбуждение растекалось по венам, заполняя каждую клетку. Я хотела его. Прямо сейчас. Всего, без остатка.

— Райли…

Дин положил широкую ладонь мне на плечо и сжал — не больно, но твердо.

На мгновение мне показалось, что сейчас он набросится на меня, с диким жаром прижмет к стене, увешанной трофейными оленьими рогами. Но вместо этого он медленно, почти нежно, отвел мою руку. В его глазах не было отвращения — только глубокое, непонятное мне сожаление.