В плену уродливой тишины

— То есть вы не можете мне ничего продать?

— К сожалению, нет. Прошу прощения.

Девушка, худая как щепка, даже худее меня, сложила руки на столе и смотрела на меня с сожалением своими карими глазами.

— Даже одну упаковку? — взмолилась я. В горле першило от сдерживаемых слез. Так хотелось разреветься! Выпустить все наружу прямо здесь, среди этих лекарств.

Девушка печально покачала головой:

— Могу только предложить вам успокоительный чай с травами и валериановую настойку, — она указала на какую-то дешевую коробку с ромашкой.

Такое мне было ни к чему! Это для стариков со скверным характером, которые после целого дня ворчания на молодежь приходят домой, заваривают его и расслабляются перед сном, чтобы завтра снова кому-нибудь нагрубить. Вот для кого этот чай!

Но я все же купила его. Просто от отчаяния. И покинула аптеку, оттолкнув дверь, как ненавистного врага. Полупустынная улица снова встретила меня знойным воздухом. Подул ветер, и потная майка противно прилипла к спине. Я вся покрылась мурашками от контраста.

Я возвращалась одна, не дождавшись Честера. Мне не хотелось разговоров.

Ветер свистел в ушах и трепал волосы. Я стянула их в тугой пучок на макушке, чтобы не лезли в глаза. И тут же, остро и ясно, мелькнула мысль, которую я, конечно, ни за что не привела бы в жизнь: отрезать все к чертям. И плевать, что растила годами.

Дорога сужалась с каждым шагом. Воздух пах пылью и полынью, а по обочинам, будто случайные блики света, белели ромашки. Я вдруг свернула к ним, присела на корточки и стала срывать, словно принимая от каждой маленькую жертву. «Спасибо. Благодаря тебе у меня станет легче на душе», — подумала я, испытывая к ним необъяснимую жалость. Нормально ли это? Мне казалось — да.

Я побрела дальше. В руке мялся букет ромашек, а в пакете шуршала коробка с ромашковым чаем. Прямо ромашковая королева, с иронией подумала я.

За моей спиной что-то протяжно скрипнуло, а потом заревел мотор, набирая силу. Звук был угрожающим, очень агрессивным.

Я отошла к краю, но рычание нарастало. Когда шины зашуршали по щебню совсем рядом со мной, я замерла.

Машина в тот же миг дернулась и остановилась. Я обернулась и увидела, как оранжевое крыло блеснуло на солнце. А за стеклом — мужчина в кепке.

Честер.

Фух, всего лишь он, подумала я. И снова смогла дышать полной грудью.

— Эй, почему вы ушли? Я чем-то вас обидел? — Честер, обещавший меня подвезти, пригнулся к пассажирскому окну, чтобы лучше меня видеть.

— Нет. Просто хотела пройтись сама, — сказала я, желая, чтобы он уехал.

— Но на машине быстрее, — не оставлял попыток он, на что я закатила глаза.

На самом деле, мне совсем не хотелось топать пешком до дома Дина. До него отсюда километров восемь. Даже до фермы, куда идти было ближе — километра два с половиной, не меньше. Что случится за эти пятнадцать минут езды? Если он окажется маньяком, я выпрыгну из машины на ходу, пообещала я себе. Я на это способна. Лучше ссадины и травмы, нежели стать очередной жертвой, о которой снимут репортаж на одном из новостных каналов.

Я сдалась и села. Кулон качнулся как маятник, когда я устроилась поудобнее, поправив под собой вязанную подушку.

— У вас есть парень или… муж? — спросил Честер, когда мы неслись по проселочной дороге, поднимая за собой облака пыли.

— Нет, — ответила я без энтузиазма, склонив голову к потоку ветра.

Волосы разлетались по всему салону, поэтому мне снова пришлось их завязать.

— Как вас зовут?

Странно, что он спросил это только сейчас.

Я подняла окно со своей стороны, когда стало достаточно прохладно. Честер сделал то же самое, покусывая уголок нижней губы и каждую минуту прочищая горло, словно наглотался мошек.

— Райли, — ответила я так же безразлично, и мы на скорости пронеслись мимо фермы. Я думала, что он остановится здесь. — Не обязательно подвозить меня прямо к дому. Я могла бы пройтись сама. Я начала по-настоящему нервничать.

— Да ерунда, — он почесал затылок под кепкой, а потом и красный нос, громко шмыгнув.

Дом, который стал мне уже таким родным, замаячил на горизонте. Тридцать метров, и я на месте. Дин, вероятно, уже приехал. Ждал меня. Купил чего-нибудь вкусного, хотя я ничего не просила. Я была в этом уверена. В этом весь Дин.

Двадцать метров.

— Передай, пожалуйста, вон ту газету, — попросил мужчина, указывая на торчащий из-под бардачка сверток. Его широкий лоб блестел от пота, а по виску скользнула крупная капелька. Грудь вздымалась от тяжелого дыхания.

Я всем своим существом почувствовала неладное, и не стала делать то, что он сказал. Только всматривалась ему в глаза, надеясь увидеть в них хоть что-то, что успокоило бы меня. Но нет, он сильно нервничал: сжимал и разжимал челюсти; в янтарных глазах бушевали злость и неподдельная паника.

— Газета, — нервно, чуть хохотнув, повторил он, но его просьба снова осталась невыполненной.

Оставалось десять метров.

Пять.

Ноль.

Мы проехали мимо дома Дина.

В груди словно взорвался шар с расплавленной медью — от страха все внутри обожгло. Мир сжался до размеров салона оранжевого «Ниссана», сердце заколотилось, пытаясь вырваться наружу.

Я схватилась за ручку двери. Как и обещала. Попыталась выпрыгнуть. Пусть умру. Но меня резко схватили за волосы, оттянув назад. За секунду до того, как в лицо ударил кулак, я успела почувствовать запах горелой резины, пота и костра. С каждым новым ударом вокруг становилось все меньше светлых тонов. Черных пятен — все больше, и после очередной удара меня поглотила беспросветная, густая темнота.

ГЛАВА 9

Первое, что я почувствовала, когда сознание ко мне вернулось — это жгучая боль в легких. Лицо казалось чужим. Стоило пошевелиться — и в голове что-то хрустнуло, будто череп был набит стеклом.

Я лежала на чем-то мягком. Воняло горячими тряпками. Правую ногу свело судорогой — я резко задергалась, и боль отступила. Дышать было больно. Каждый новый вдох резал легкие раскаленными иглами.

Зажмурившись, я приподнялась на локтях, но вдруг почувствовала — чьи-то липкие руки легли на мои щиколотки. Кто-то неразборчиво бурчал. Я прищурилась и склонила голову набок, пряча лицо от солнца. Голова сильно кружилась. Сквозь ослепительно-белое марево я смутно различила напротив своих ног мужчину.

Честер!

Он стоял на улице, разговаривая сам с собой. Явно нервничал. Сплюнул, поправил кепку и полез на заднее сиденье, ко мне, расталкивая мои поджатые в коленях ноги, словно пробирался через стебли кукурузы в знойную ночь.

— Отвали, отстань! — крикнула я, но на самом деле только прошептала.

Я попыталась перевернуться на живот и выползти с другой стороны салона. Не вышло — мерзавец сел мне на ноги и рванул со всей силы за волосы, накручивая их на кулак. Изо рта у меня вырвался сдавленный крик.

— Заткнись, просто заткнись! — прошипел он мне на ухо, пытаясь стянуть с меня джинсы, ширинка которых уже была расстегнута. — Перестань дергаться. Я же вижу, ты тоже этого хочешь. Разве нет? Хочешь, да.

Он сдавленно хохотнул, стаскивая мои джинсы до коленей. Его голос дрожал — то ли от напряжения, то ли от возбуждения. Каждое его слово обжигало меня, как если бы я стояла спиной к раскаленной печи.

— Не мучай себя, просто расслабься! Прошу тебя! Прошу! — последние слова он почти выкрикнул.

Ветер дул в промежность из открытой двери.

Когда мне удалось вздохнуть полной грудью, я попыталась закричать, но его грубая ладонь так плотно вжалась в мои губы, что крик мой был слышен только нам двоим. В ушах стоял невыносимый гул, когда я снова и снова вопила, мысленно умоляя небеса и господа спасти меня от этого психопата.

Я хотела к Дину. Вернуться в тот дом. Снова сидеть с ним на веранде, курить сигарету за сигаретой и обсуждать что-нибудь простое и незначительное.

Он грубо сдернул с меня и трусы, и я вздрогнула — ткань больно резануло по коже. Мои ляжки, казалось, горели огнем. Я обливалась потом: капельки срывались с подбородка и разбивались о кожаную черную обивку с противным стуком.

— Вот это да! Такую красотку, как ты, нельзя было упустить! Ничуть не жалею, знаешь? Что пригласил тебя на это свидание! — задыхаясь проговорил, он, и его сухие пальцы оказались у меня между ног.

Меня начало трясти так сильно, словно меня бросили голую в сырую темницу.

Я потеряла последнюю крупицу надежды на спасение, как вдруг услышала где-то поблизости рев машины. Такой, словно водитель отчаянно что-то искал, разъезжая по местности, по ухабам. И если не найдет в скором времени — пиши пропало. Я надеялась, что это Дин, но понимала, что это невозможно.

Ублюдок на секунду отвлекся, нервно оглядываясь по сторонам. Его хватка на моих волосах ослабла, и я мгновенно воспользовалась этим моментом — выпрямила одну ногу, а другой со всей силы оттолкнулась от пола. Честер ударился головой о потолок — раздался глухой стук — и зарычал.

Я, воспользовавшись моментом, как бешеная, начала пытаться вылезти из машины. Я выползла и рухнула в грязь. Ладони шлепали по холодной жиже. Я кричала, судорожно выискивая опору ступнями. Вокруг были колючие кусты, мусор да высокий овес. Больше ничего. Высокая трава окружала нас повсюду.

— Помогите! На помощь! — закричала я и почувствовала резкую боль в ноге, утопая локтями в песке.

Нога заныла сильнее. Тогда я обернулась через плечо, давясь паникой и густой слюной — на моей икре зияла глубокая рана от ножа, из которой хлестала кровь. Ублюдок попытался снова воткнуть мне нож в икру, но я оттолкнулась от сиденья и вывалилась из машины раньше. Он кинулся следом и упал на меня сверху. Перехватил мои запястья. Воздух вырвался из моих легких — Честер был слишком тяжелым и сильным. Я не могла дышать.

Он перевернул меня на спину и начал душить. Его пальцы впивались мне в кожу. Из глаз брызнули слезы. А может, и кровь.

Я увидела за его спиной кого-то — синие джинсы, высокий рост. Человек бездействовал, просто стоял там и выжидал. Не спасал меня. В глазах мутнело. Казалось, вот-вот выскочат из орбит. Я не могла четко рассмотреть лицо человека. А может, это были галлюцинации, и там никого не было?

Пока я раздумывала над всем этим, ублюдок одним резким движением полоснул меня ножом по лицу. Я начала мотать головой из стороны в сторону. Хотела схватиться за лицо, но не могла — мои руки не принадлежали мне.

Честер занес руку для следующего удара, как вдруг кто-то ударил его ногой по лицу. Он слетел с меня, словно тряпичная кукла.

В глазах двоилось, все белело. Хотелось спать. Тело изнутри ломило, как при высокой температуре. Я начала уходить в небытие, но успела увидеть Дина. Он бил ублюдка кулаком по лицу снова и снова, осыпая его ругательствами и тряся, как игрушку. Затем снова раздались звуки ударов. Только звуки. Зрение мое пропало.

«Дин такой сильный», — подумала я, и зелень вокруг начала вращаться, превращаясь в одно цельное полотно.

В панике я глубоко вздохнула, и мне в ноздри ударил резкий запах спирта и лекарств. Голова раскалывалась, болело все тело. Тошнило так, что приходилось постоянно глотать кислую слюну. Я подняла руки и сильно потерла глаза. Они были такие сухие, словно я целый час держала их под струей горячего воздуха из фена.

Я привстала на локтях, и белая дверь справа от меня распахнулась. Я не знала, где нахожусь, а подумать об этом мешало головокружение. Дин широкой походкой подошел ко мне в сопровождении темнокожей женщины в медицинском халате. На груди у нее был бейджик, согласно которому ее звали Зои.

Я была в больнице.

Все вокруг было стерильным и бесцветным. Но я находилась не в палате. В небольшом кабинете. Слева было окно с видом на улицу — на проезжую часть. Внизу сновали автомобили и раскачивались на ветру провода.

— Как ты, Райли? — спросил Дин, садясь рядом. Взял меня за руку. Его ладонь была потной и горячей. — Выпей таблетки. — Он сгреб две желтые пилюли с тумбочки себе в ладонь и протянул мне вместе со стаканом воды.

Я сделала, как он сказал.

Женщина что-то быстро написала в большой папке, подошла и спросила меня, помню ли я что-то. Я ответила, что да, но внутренне сомневалась, не сон ли это: картинок было так много, что грех было не подумать о дурном сновидении. Но перевязанная нога и не дающий покоя страх за свою жизнь — опровергали это.

Я коснулась пластыря на лице — и боль пронзила всю скулу. Но прежде чем я успела понять, что это, в игру снова вступил Дин и спросил:

— Зачем ты вышла из дома? Куда ты шла? — его голос был обвиняющим и полным переживания. Брови сильно сошлись на переносице, что еще чуточку — и соединились бы. — Кто был тот…

Честер. Мужчина с фермы. Он хотел меня изнасиловать, а потом убить. Я хорошо помнила, как он свирепо полоснул меня ножом по лицу. Больно тогда не было — шок отнял у меня возможность чувствовать хоть что-то, кроме дикого страха.

Я снова провела пальцем по пластырю на щеке.

— Не трогайте, у вас там… швы. Рана свежая, — тихо предостерегла женщина.

— Швы? — Я растерянно посмотрела на Дина. Он отвел глаза и шумно выдохнул.

Через несколько минут меня пришли навестить полицейские. Начали расспрашивать о том, что я помнила. Я рассказала то же самое, что уже рассказала врачу, только более подробно. Они записали показания и ушли. Сказали, что Честер — это, скорее всего, тот самый маньяк, о котором трубят в новостях. Когда дверь закрылась, я наконец смогла выдохнуть.

Медсестра также добавила, что следов изнасилования не было, внутри не было разрывов и кровотечений. «Вам повезло», — заключила она, и в этом не было сомнений. Полицейские поблагодарили меня и пожелали скорейшего выздоровления. Женщина-офицер сказала: «Как морального, так и физического, милая». Они собрали свои вещи, крепко пожали Дину руку за содействие и помощь в задержании убийцы и удалились.

— Точно не хотите остаться здесь на день? Вдруг что.

Медсестра проводила нас вплоть до регистрационной, шаркая громоздкими тапочками по кафелю.

Я ответила темнокожей девушке с блестящими и синими, словно авантюрин, тенями на веках, что справлюсь, и дома мне будет куда лучше.

Жарко уже не было. Температура на улице опустилась на несколько градусов за то время, что я пролежала в больнице без сознания.

День клонился к закату. И через пару минут, когда мы с Дином уже сидели в его голубом пикапе и ехали домой, — не так уж близко находился его дом к больнице, — я увидела за холмами багровый закат — темный и густой, как запекшаяся кровь.

— Райли, — сдержанно, но недовольно произнес Дин. Я прикрыла глаза от блаженства, ведь опять слышала его голос. — Какого черта ты вышла из дома? Ты ведь знала, что неподалеку погибают молодые девушки! Здесь опасно. Так скажи мне тогда, ради всего святого, — зачем?!

— Я уже сказала.

Он бросил на меня гневный взгляд, не забывая следить за дорогой. Прилагал все усилия, чтобы не кричать и разговаривать со мной нормально. Не хотел усугублять мое и так ужасное состояние. Нога болела при каждом движении. Разномастные царапины на руках должны были быстро зажить, одежду я собиралась застирать, тело — можно вымыть. А вот…

Я снова поднесла пальцы к щеке, вспомнив о швах:

— Моя щека. Там что-то серьезное?

Дин на минуту отложил свой допрос, стал более терпеливым и сказал мне уже менее взвинченным тоном, что нет, ничего страшного. Но шрам, скорее всего, все же останется — порез был слишком широким и глубоким. Ублюдок вложил в этот удар всю ненависть. Он хорошо постарался, ничего не скажешь.

— Черт. — Мне хотелось плакать, но я так устала и хотела спать, что на это не оставалось сил. И я просто болезненно улыбнулась. — Я теперь буду уродкой. Как же прекрасно! Словно жертва сутенера, которая отказалась выплачивать процент со своей работы. — Плотно прижала ладонь ко лбу и зажмурилась, чтобы при тряске мозги не вытекли. — Где-нибудь в Венесуэле, — едко добавила я.

Я точно знала, что завтра буду весь день рыдать, что мой внешний вид, который я и так не любила, теперь стал еще уродливее. Но мой мозг пока отдыхал. Реальность затаилась, чтобы нанести удар в самый неподходящий момент.

— Не болтай глупостей! — рявкнул Дин, заворачивая за угол и чуть не сбивая старого пса, переходившего дорогу. Тот залаял и побежал за нами, но быстро отстал.

— Прости, я не имела в виду тебя, — я ощутила укол вины и стыда. — Не подумай, что я назвала тебя уродом из-за твоего шрама. Это не так.

Солнце окончательно село, все вокруг стало серым, как сигаретный пепел. Температура стала идеальной для того, чтобы провести время с Дином во дворике, но сегодня нам будет точно не до этого. Ни ему, ни мне.

— Да не об этом речь! Плевать на мой шрам! — вспыхнул он, нервно поправляя шляпу на голове и снова кладя ладони на кожаный руль. Когда он щурился, его глаза становились похожи на глаза ящерицы. — Ты подвергла себя опасности. Ты безрассудная, глупая девчонка. Ты могла умереть! Тебя могли изнасиловать, черт!

Он хлопнул ладонью по рулю. Дин начал выходить из себя, метать молнии взглядом по лобовому стеклу. И так сильно стискивал руль, что ногти побелели.

— И все это по твоей вине! Ты же знаешь, тебе стоило оставаться дома! Почему ты вышла? Почему не поступила разумно?

Дин, казалось, даже не видел ничего вокруг себя, пока кричал на меня. Это настораживало, но я могла понять его. Нет, ни разу в мой разум не прокралась мысль, что Дин может ударить меня. Но его поведение действительно пугало.

— Послушай, — начала я, но не договорила.

Дин остановил машину. Резко дернул за ручник.

Его пальцы с липким чавканьем сжались на руле, и он резко потянулся ко мне. Сердце замерло.

Но как только он коснулся моей кожи, он стал таким нежным, что в голове всплыл образ коржа, который смазывали сладким кремом. Вот и его поглаживания были подобны этому.

Дин приподнял мою голову за подбородок для лучшего вида. Очертил большим пальцем линию скулы, прямо над свежим шрамом.

— Куда ты хотела пойти? Почему ты оказалась в машине у черт знает кого? — требовал стальным тоном он.

— Мне нужно было купить лекарства.

— Я же спрашивал тебя, нужно ли тебе что-то. Ты сказала нет.

— Я вспомнила уже потом.

Глаза Дина налились густой зеленью. Лицо напряглось, став похожим на морду льва, почуявшего запах раненой добычи.

— Просто пойми, — он выдохнул, отвел взгляд, и его рука упала между наших бедер. — Я беспокоюсь о тебе. Очень беспокоюсь. И, как видишь, — он скрипнул зубами, — не просто так! Тебя же могли… Дин не закончил. Покачал головой.

— Да, я поняла. Убить. Ты уже говорил.

Он вздохнул и надавил на педаль сцепления, а затем газа. И больше не заговорил со мной до самого приезда. Складка между его бровей не разгладилась даже тогда, когда мы остановились у дома. И тогда, когда он поднял меня на руки и занес внутрь.

Когда я оказалась под крышей — в доме, где мне спокойно и безопасно, — мое самочувствие улучшилось само собой. Дышать стало легче; запах этого места и моего спасителя были для меня кислородной маской, так необходимой мне в тот момент.

Дин открыл дверь в комнату ногой.

— Я справлюсь сама, — пробормотала я, держась за плечо Дина, когда он опустил меня на пол. На правую ногу было больно переносить вес, и я, наверное, походила на подстреленного в ногу медведя.

— Ага, как справилась утром, — Дин саркастически фыркнул в полутьме и уложил меня на кровать.

Свет он не включил.

Я хотела поднять ноги на кровать, но Дин сделал это раньше. И накрыл меня пледом, который раздобыл где-то в нижнем ящике старого трельяжа. Отказывался слышать меня, когда я сказала, что мне будет жарко. Теперь он воспринимал мои слова как пустой лепет. И в этом была виновата я. Нужно было быть разумнее. Иногда я могла увидеть даже в больном старичке, ждущем очереди на кассе, смертельную опасность, а тут села в машину к незнакомцу. Идиотка. Я не пыталась оправдать свой глупый поступок, но мои расстройства так обострились, что в тот момент меня устроил бы любой вариант, только чтобы получить помощь.

— Спи, — сказал Дин, стоя надо мной. — Поговорим, когда проснешься. Наберись сил. — И ушел, тихо закрыв за собой дверь. Половицы в коридоре заскрипели под его весом.

Я слышала, как он прочистил горло и что-то неразборчиво бормотал. Тяжелый стук его каблуков, когда он спускался по лестнице, действовал на меня как тиканье метронома, вводящего в транс.

Тук. Тук. Тук.

Тело расслабилось, словно до этого я была туго связана подарочной лентой, и кто-то неожиданно потянул за нее. Мысли исчезли из головы, веки сомкнулись, боль в ноге отступила.

ГЛАВА 10

Весь вчерашний день, а точнее его остаток, когда Дин спас меня от маньяка и привез домой, я проспала. Сил не было даже встать и поужинать. Дин мне в этом помог: принес утром большой йогурт, шоколадные вафли и стакан молока. На обед — сэндвич с куриным мясом. Сказал, что мне нужно обязательно это съесть, ведь я потеряла много крови.

Как обычно, я ему доверилась и делала, как он просил. От этого я действительно начала чувствовать себя гораздо лучше.

С чувством благодарности к нему, я перевернулась на бок и снова поддалась сну, оказавшись в блаженном небытии.

Я резко распахнула глаза. Моргать было больно. Я лежала на кровати. От меня ужасно воняло. За окном темнело, но было еще довольно светло. Цвет неба отлично сочетался с моим прикидом: такое же грязно-голубое, как и мои джинсы, испачканные грязью после яростной схватки за жизнь.

Я села на кровати и приложила ладонь к лицу. В мозг врезались события вчерашнего дня, заставляя зажмуриться. Меня начало тошнить от голода и злоупотребления сном. Я так много спала, что рот стал ватным, а голова стала очень тяжелой и постоянно болела.

«С высокой вероятностью у тебя останется шрам» — вспомнила я, стоя под ярким свечением люстры.

Я осторожно отклеила пластырь, оголяя шов на щеке. Это было неприятно, но не сказать, что больно. Когда я увидела уродливый порез, зашитый нитью, в животе разросся страх, становясь все больше, пока не заставил меня приклеить пластырь обратно. Я была похожа на монстра Франкенштейна. И ведь даже не удосужились зашить кожу белой или бежевой ниткой, чтобы не было видно. Зашили какой-то темной. Хотя, может, так надо.

Присутствия Дина в доме я не заметила, поэтому сразу поплелась на улицу. Внутри чувствовала сжимающий живот комок волнения, боясь, что когда найду его, Дин снова наорет на меня и начнет обзывать.

Нашла его во двор. Он чинил машину. Позади него, в самодельном кострище из блоков и кирпичей и разномастных камней, разгоралось пламя.

Он работал без верхней одежды, в сине-зеленых садовых перчатках. Исполосованная шрамами спина поблескивала от пота, когда костер начинал дико приплясывать на ветру. Вся представшая предо мной картина напоминала индейский вечер, по завершении которого каждый расходился по своим вигвамам, чтобы обсудить насущный день.

Интересно, бывал ли Дин когда-нибудь на праздниках своего народа?

На днях я спросила, кровь какого гордого племени течет в его жилах. «Из северных шайеннов», — ответил он.

С первого взгляда Дин Хардинг казался обычным парнем из глубинки, пока взгляд не цеплялся за резкие скулы — точные, как линии каньонов на карте Вайоминга. Даже его молчание было каким-то плотным, наполненным, а движения — неторопливыми и значительными, будто каждое из них уже было обдумано заранее. А когда он шагал, казалось, он не просто шагал — он нес с собой часть тишины прерий, той самой, что витает между ударами барабана и пронзительным криком ястреба.

«Tsitsistas» — «наш народ», — как-то сказал он, когда разговор зашел о корнях. И ведь правда — с первого взгляда так и не скажешь, что Дин — индеец. Русые волосы, темно-зеленые глаза — больше похоже на выходца из Шотландии, чем на сына коренных американцев. Отец его, чистокровный шайенн, объяснял это чужой кровью, затесавшейся в их род где-то на изломе 19 века. Но стоило внимательно присмотреться к его лицу — и сомнения исчезали.