Химера. Нижний уровень

— Не знаю, какие там двери. Если штатные — хватит. Если нет — всё равно не хватит, так зачем тащить. — Он застегнул клапан и добавил, не поднимая глаз: — Лишнее мешает работать. Отец так говорит.

Даниэль Сото, самый младший, разносил общий груз — воду, запасные батареи, сухпайки — и каждому, отдавая, говорил: «Взял? Скажи, что взял», — и ждал, пока скажут.

Остальные — Келлер, Новак, Моро, Бек, Штайн и Сото — шли с M4. Келлер проверил свой: магазин, затвор, прицел, фонарь. Семь магазинов в подсумках. Привычная тяжесть на груди.

Новак подошёл последним, на ходу затягивая поясной ремень. Протянул пряжку через петлю боком, придержал ногтем грубый светлый шов — сам зашивал, ещё на первом их общем контракте, — и встал у капота.

Келлер собрал их у машины.

— Слушайте. — Говорил он коротко, по-английски. — Объект — медицинская исследовательская площадка. Ночью там был вооружённый конфликт. Есть пострадавшие, сколько — неизвестно. Связи нет с трёх сорока. Задача: войти, установить, что случилось, найти ответственных, оценить угрозу, восстановить связь, вывести тех, кого можно вывести.

— Кто там стрелял? — спросил Рива.

— Неизвестно. Охрана в последнем сообщении пишет: «Конфликт внутри». Кто остался при оружии, кто заперт, кто сейчас держит вход — никто не подтвердил.

Рива перестал возиться с коробом. Келлер дождался, пока он поднимет глаза.

— Увидели человека — докладываете. До подтверждения сами не сближаемся. Особенно если зовёт на помощь. Моро, это и к тебе.

— Я услышала, — сказала она. Сумка стояла у её ноги, уже закрытая.

— А план? — спросила Штайн.

— Вот здесь кончается наш допуск. — Келлер показал на обведённые куски. — Что за ними — выясняем на месте. Пока прокладываем путь по тому, что есть.

Он посмотрел на часы. Пять пятьдесят одна.

— Тео остаётся у входа. С машиной, со станцией, на посту связи. Он не резерв и не штурмовая группа. Он — наша связь с поверхностью. Что-то меняется — он сообщает подрядчику и нам. Тео, слышишь?

Водитель, высокий тощий голландец за рулём, поднял руку.

— Слышу.

Перед тем как сесть в машину, Келлер ещё раз набрал «ответственного за площадку». Длинные гудки, никто не взял. Набрал дежурную службу.

— Келлер. Выдвигаемся. Контакт на площадке не отвечает. Передайте ему, что будем через час с небольшим.

— Принято, — сказала та же женщина. — Сообщение отправлено.

— Он его получил?

— Сообщение отправлено, — повторила она.

Келлер подождал. Было слышно, как она печатает. Он поблагодарил и убрал телефон, не закрывая страницу с номером: по дороге попробует ещё.

В машине Новак подвинулся, пропуская его. За окном светало — серо, медленно, без солнца. Где-то за горизонтом, далеко на юге, глухо ударило, и в машине никто не повернул головы.

Глава 7. Прежней дороги нет

Серов стоял у нижней ступени и смотрел вверх, на светлую щель.

Чтобы её увидеть, приходилось вжиматься плечом в стену: восемнадцать ступеней, площадка, ещё девять и поворот. Над поворотом на бетоне тамбура лежал косой прямоугольник дневного света. Серов несколько раз отходил к дежурке и возвращался сюда; свет оставался на месте — серый, неподвижный. Под ним сидел Шатов со станцией на коленях и передавал поддержке, что Мухина стабилизировали и группа ждёт подхода. Отсюда было видно, как связист наклоняет голову, вслушиваясь в ответ.

В луче ещё висела пыль от прошлых разрывов. Беседина стояла на две ступени выше, автомат у груди.

— Ближе кладут, — сказала она. — Не по нам. Но ближе.

— Слышу.

Следующего удара он не услышал. Он его увидел.

Светлый прямоугольник дёрнулся и исчез. Пол встал под ботинками, Серова швырнуло плечом в стену, а сверху уже хрустело и рушилось. Он успел заметить, как за поворотом на миг встал поперёк луча тёмный край, — и лестницу закрыло. Пыль ударила в лицо. Он зажмурился, прижал рот к рукаву; вдохнуть всё равно пришлось, и сухая известь сразу заскрипела на зубах.

Не отнимая рукава, он ждал. Секунда, две, пять. В ушах звенело, наушники шипели. Где-то наверху ещё сыпалось — мелко, часто, как песок в часах, — потом что-то тяжело осело и затихло.

Он открыл глаза. Фонарь Бесединой бил в пыль, как в молоко, и не освещал ничего, кроме собственного луча.

— Беседина.

— Здесь.

— Шатов! — Он повысил голос. — Шатов, отвечай!

Сверху не ответили.

За спиной, в коридоре, уже орал Руденко: «Перекличка! По порядку!» — и голоса отзывались один за другим, глухо, сквозь пыль: Зорина, Волков, Мухин — слабо, но внятно, — сам Руденко. Беседина рядом. Он. Шесть голосов. Седьмого не было.

— Шатов! — крикнул он ещё раз и шагнул на лестницу.

— Командир, не лезь, сыплется.

— Знаю.

Серов поставил ногу на следующую ступень. Беседина двинулась следом; он показал ладонью — стой — и снова позвал Шатова. Своего голоса почти не слышал. До площадки было рукой подать, но в белом луче не видно было даже перил. Он повёл левой рукой по стене, нащупывая поворот.

Пока он поднимался, пыль оседала, и фонарь понемногу начинал видеть: ступени, засыпанные бетонной крошкой; обломок величиной с табуретку поперёк пролёта; трещину в стене, которой раньше не было, — длинную, наискось, от потолка вниз.

На площадке сидел Шатов, привалившись спиной к стене. Станция на коленях, руки сцеплены поверх неё; из-под локтя торчал натянутый провод гарнитуры. Серов сначала увидел эти руки и съехавшую каску. От брови по серой пыли тянулась тёмная полоска.

— Егор.

Шатов поднял голову. Глаза открыты. Взгляд проходил сквозь Серова.

— Егор, слышишь?

— Не очень, — сказал Шатов громко, слишком громко, как говорят оглохшие. — Звенит. Командир, я станцию не уронил.

— Вижу. Встать можешь?

Шатов встал — сначала на колено, потом, держась за стену, на ноги. Его повело, Серов подхватил под локоть. Ноги держали, руки двигались. Кровь шла из рассечённой брови — неглубоко, просто кожа.

— Вниз. Зорина посмотрит.

Он передал Шатова Бесединой, поднявшейся следом, и только тогда посмотрел наверх.

Девять ступеней от площадки к тамбуру исчезли под горой обломков. Потолочные плиты тамбура сползли — одна целиком, другая, переломившись пополам, — и между ними набились земля, корни, куски арматуры. Стальную дверь, через которую они вошли, было видно только краем: её вдавило внутрь, перекосило и придавило сверху плитой. Светлой щели не было. Совсем. Ни единого просвета — только серое, тёмное, плотное, и где-то в глубине этой массы ещё что-то тихо потрескивало, устраиваясь.

Он поднял фонарь, ища просвет над плитой. Луч прошёл по рваному бетону, запутался в корнях и вернулся к перекошенному краю двери. Серов опустил руку. Минуту назад здесь был день.

Над нижним пролётом потолок держался. Внизу, за спинами Бесединой и Шатова, был виден коридор и свет в дежурке. Устояло всё, кроме тамбура. Серов прикинул, куда пришлось бы положить Мухина, пока двое лезут через завал, чтобы принять его сверху, — и бросил прикидывать.

Внизу Зорина уже усадила Шатова на ступеньку и светила ему в глаза.

— Сотрясение, — сказала она Серову, когда тот спустился. — Лёгкое, наверно. Бровь потом зашью, сейчас заклею. Слух через полчаса вернётся, может, через час. Не уверена. Не тряси его.

— Мухин?

— Мухин в порядке. Насколько к нему это слово сейчас подходит. Не задело, только пыль. Капельница стоит.

Серов кивнул. Новых раненых, кроме Шатова с его бровью и звоном в ушах, не было. Новых погибших не было. Он позволил себе выдохнуть — коротко, один раз — и позвал Волкова.

Волков поднялся к завалу с фонарём и долго стоял, водя лучом по краям. Серов остался внизу. Он знал этот взгляд: инженер задерживался на местах опоры — что на чём лежит, что держит, что держится, что поедет, если тронуть.

— Плохо, — сказал Волков, спустившись. — Верхняя плита лежит на обломке второй, обломок — на земле, а земля продолжает сползать. Начнёшь разбирать снизу, вытащишь хоть кусок — может сесть всё. И сесть сюда, на площадку. Ручным инструментом я это не разберу. Монтировкой, лопаткой — нет. Тут кран нужен, или домкраты, или разбирать сверху, снаружи.

— А пролезть? Одному. Без груза. Между плитами, по краю. — И добавил: — К поддержке. С точными координатами.

Волков оглянулся на лестницу. Серов ждал, пока тот ещё раз переберёт в голове уже осмотренное, и сдерживал себя от следующего вопроса. Раз инженер ещё не сказал «нет», хотелось помочь ему найти ответ. Но Волков смотрел на трещину над площадкой и молчал.

— Слева есть щель, — сказал он наконец. — Сантиметров тридцать. Только она под плитой, которая на честном слове держится. Человек туда полезет, дёрнется, заденет — плита сядет на него. И на всех, кто внизу. Я бы не полез. И никого бы не пустил.

— Понял.

Серов это принял. Про носилки спрашивать не стал.

— Шатов, — сказал он громко, повернувшись к связисту. — Связь есть?

Шатов не услышал. Зорина тронула его за плечо и показала на станцию. Он кивнул, поднялся, всё ещё держась за стену, и полез наверх, на площадку.

— Куда? — крикнул вслед Серов.

— Там вентиляция, — обернулся Шатов, снова слишком громко. — Я видел. Решётка в стене. Может, через неё.

На площадке, в стене у самого завала, и правда была решётка — квадратная, ржавая, сантиметров сорок, — а за ней уходил вверх вентиляционный канал. Когда-то он выводил воздух из тамбура наружу, через оголовок где-то на поверхности бугра. Шатов отжал решётку, сунул в канал гибкую антенну, одной рукой прижал гарнитуру к уху — второй держался за стену — и начал вызывать.

Серов ждал. Минута. Две.

— Есть! — Шатов почти кричал. — Есть, слабо, но есть! Квитанция!

Передавал он долго. Серов разбирал отдельные слова: «вход завален», «тамбур», «семь, повторяю, семь», «один тяжёлый», «внутри сооружения», «другого выхода не знаем». Потом Шатов слушал ответ, морщась и вдавливая гарнитуру в голову.

— Командир, — сказал он наконец, спустившись на две ступени, чтобы было слышно. — Говорят: по этой стороне бугра сейчас работают. Огонь плотный. Подойти к нам — никак. Расчистить вход — тем более, не сейчас. Говорят: держитесь, сколько можете, ищите внутри. Найдёте другой выход — сообщите координаты. Будут ждать на связи. Всё.

— Сроки?

— Не говорят. Говорят — не знают.

— Оставайся на приёме.

Шатов кивнул не сразу — пришлось повторить, глядя ему в лицо. Потом вернулся к решётке и снова прижал гарнитуру. Серов ещё постоял под лестницей. Сверху не доносилось ничего, кроме шороха провода по бетону.

Он подумал о Крылове — впервые с тех пор, как они оставили его на плите. Перед глазами встали поле за бугром, канава, разошедшийся бетонный лоток, рука над чёрной лужей. До плиты отсюда было метров двести — двести метров, которые ещё час назад можно было проползти, а теперь между ними лежал слой бетона, земли и огня. Отползая тогда от плиты, Серов оставил себе одно: потом вернёмся. Вслух людям этого не сказал, но укрытие выбирал так, будто сможет из него выйти и вернуться по канаве. Теперь он смотрел на лестницу и никак не мог совместить её с той короткой обратной дорогой.

Серов повернулся к двери дежурки. В комнате стоял тот же стол, а на нём лежал другой человек — которого ещё можно было вынести.

Мухин застонал в дежурке — громко, и Зорина ушла к нему. Через минуту вернулась.

— Его перекладывать надо. Лежит на железе, холодно, трясти начинает. И стол неудобный, если быстро уходить придётся. Мне перестелить, повернуть, ногу проверить. Минут десять. Двое на руки.

Серов посмотрел на лестницу, на завал, на Шатова, вжавшегося в стену у решётки с гарнитурой.

— Подожди. Шатов ещё раз запросит. Может, по времени уточнят, тогда решим, куда его — сюда или дальше.

— Рома, — сказал из коридора Руденко. Он стоял у поворота с пулемётом на сошках, как стоял всё это время. — Уточнят — хорошо. Не уточнят — потеряем десять минут. Давай одно и другое сразу. Зорина с Мухиным, Волков с дверью в конце коридора. Я держу коридор, Беседина — Волкова. Шатов на связи. Ты — где нужнее.

Серов посмотрел на Зорину. Она не ушла — стояла с раскрытой сумкой, и ждать приходилось ей. Он уже открыл рот, чтобы велеть Шатову поторопить поддержку, но связист наверху как раз отнял гарнитуру и потёр ухо. Серов повернулся к Руденко.

— Согласен. Только так. Зорине двоих на перекладку, сразу, потом один уходит. Волков к двери не один, Беседина с ним, и чтоб я их видел из коридора. За поворот никто в одиночку не уходит.

— Принято.

Разошлись. Серов с Волковым сначала помогли Зориной: подняли Мухина со стола, пока она стелила на железо плащ-палатку, сложенный вдвое ватник и собственный бушлат из рюкзака; потом опустили обратно — на бок, ногой в шине наружу, — и Зорина подложила под шину свёрнутый вкладыш от спальника. Мухин молчал, только дышал сквозь зубы. Когда его опустили, открыл глаза.

— Командир. Выход завалило?

— Завалило.

— Ясно. Значит, меня теперь тащить ещё дальше.

— Значит, дальше.

— Извини, — сказал Мухин и закрыл глаза.

Серов убрал руку из-под его плеча и зачем-то поправил край ватника — Зорина только что уложила его ровно.

Под ватником, под разгрузкой должен был лежать пакет с кухней. Восемьдесят сантиметров под мойку. «Закажешь, как вернёмся» — фраза была готова, Серов почти её произнёс. Мухин лежал с закрытыми глазами. Разговор про кухню ему сейчас был не нужен: он извинился за то, что его придётся тащить. Серов стоял у стола, пока не нашёл, что на это ответить.

— Не за что извиняться. Лежи.

Мухин не ответил. Только пальцы, торчавшие из-под ватника, чуть разжались на краю стола.

Волков ушёл к двери в конце коридора. Серов пошёл следом и встал у поворота, чтобы видеть и его, и Руденко с пулемётом. Беседина держалась на шаг сзади Волкова — автомат в руках, фонарь на дверь.

Дверь была стальная, низкая, с запорным рычагом посередине — длинной ручкой, которая проворачивалась на оси и загоняла засовы в косяк. Ось затянуло ржавчиной. Волков попробовал руками — не пошло. Тогда достал из рюкзака монтировку, загнал её в щель между рычагом и полотном, проверил, во что упирается, — и только потом навалился.

Серов глянул на верхний угол косяка. Волков заметил.

— Стену не трогаю. Только рычаг. Сломается — с ним и разберёмся.

Он ещё раз проверил упор и перенёс вес на монтировку.

Рычаг не сломался. Поддался — сначала на сантиметр, со скрипом, от которого заныли зубы, потом ещё, потом пошёл. Засовы с лязгом вышли из пазов. Волков отложил монтировку, взялся за ручку и потянул на себя.

Дверь открылась тяжело, на полметра, и во что-то упёрлась. Волков посветил вниз: у самого порога лежал деревянный кабельный барабан — старый, рассохшийся, с остатками чёрного провода на оси. Кто-то когда-то откатил его сюда и бросил. Волков откатил барабан к стене, освобождая место под носилки, и распахнул дверь до конца. Из проёма пошёл ровный холодный поток. Серов почувствовал его даже у поворота, за семь метров: так тянет в метро перед поездом. И в потоке был запах — сырой бетон, машинное масло и снова тот, сладковатый, едва уловимый. Теперь Серов знал, откуда он: с высоты, с бугра, из тёплого круга без инея.

Беседина вошла в проём первой, боком, автомат у плеча. Луч ушёл вглубь.

Серов ждал. Тишина. Ни шагов, ни голосов, ни движения.

— Коридор, — сказала Беседина изнутри. — Метров десять, дальше поворот. Что за поворотом — не вижу. Людей не вижу. Движения нет. Тихо.

— Держи поворот. Сейчас пойдём.

Он вернулся к дежурке, где Зорина заканчивала с Мухиным, где на ступенях сидел только что спустившийся от решётки Шатов и где Руденко по-прежнему стоял у поворота с пулемётом. Все смотрели на него.

Он встал так, чтобы слышно было и в дежурке.

— Поддержка остаётся на связи. Вход пока не расчистят. Через завал никого не посылаем — Волков посмотрел, не пройдём. Дальше идём этим коридором, с Мухиным. Воздух тянет — значит, где-то выход. Будем искать, откуда тянет.

Он посмотрел на Шатова и повторил последнее громче. Связист кивнул. Обещать другой выход Серов не стал.

Никто не возразил. Руденко кивнул. Зорина начала собирать сумку.

Серов посмотрел на дверь в конце коридора, на тёмный проём, из которого тянуло холодом, и подумал, что всего полтора часа назад лежал на мёрзлой стерне у края посадки и проверял, свободна ли грунтовка у насосной.

Он поднял автомат и пошёл к двери.

Глава 8. Работающий воздух

С этой стороны массив выглядел совсем иначе.

Последние два километра Тео вёл машину вдоль хребта. На снимках Келлер видел вытянутую возвышенность — а с дороги склон занимал всё боковое окно, и кусты на гребне казались игрушечными. За ним лежали южные поля и канавы. Оттуда весь последний час доносился бой — то затихал, то накатывал, — а здесь звук глох за массивом земли. Келлер опустил стекло, несколько секунд слушал ветер и шины по разбитой дороге, потом поднял.

Служебный подъезд начинался с асфальта — узкой, но новой полосы, отходившей от грунтовки. Через двести метров асфальт упирался в ворота: сетка с колючкой поверху, будка поста, опущенный шлагбаум. За воротами, вплотную к склону, стояло длинное приземистое здание из серых сэндвич-панелей — приёмный блок, как значилось на плане, — а за ним, врезанный прямо в тело хребта, торчал бетонный портал. По старому бетону шли рыжие потёки. Новая пристройка почти закрывала его снизу; над её лёгкой крышей виднелся край портала — толще всей стены приёмного блока. Келлер сверился с планом. Входить предстояло через пристройку.

Табличка на воротах, по-английски и по-русски, сообщала название медицинской компании — длинное, из «био», «клиник» и «рисёрч», — и номер лицензии. Ниже, мельче: «Посторонним вход запрещён. Объект охраняется».

В будке никого не было видно, когда машина остановилась в тридцати метрах. Шлагбаум никто не поднял, навстречу никто не вышел.

— Пост, — сказал Келлер в рацию на общей частоте из пакета документов. — Пост, группа реагирования по договору, мы у ворот. Ответьте.

Отпустил кнопку, подождал. За стеклом будки ничего не шевельнулось. Повторил вызов на запасной частоте, назвал номер договора. Ни голоса, ни щелчка.

— Нина.

Штайн развернула лучи беспилотника и проверила винты. Через несколько секунд «мавик» с тонким злым жужжанием поднялся с капота и повис над воротами, медленно поворачиваясь.

Келлер встал у неё за плечом, глядя в экран пульта. Сверху территория выглядела маленькой и аккуратной: забор, будка, площадка перед приёмным блоком, на ней два внедорожника и микроавтобус. У одного внедорожника были распахнуты обе передние двери. Под задним колесом второго лежало что-то тёмное, бесформенное — то ли брезент, то ли куртка. Штайн переключила камеру на тепло, и тёмное стало таким же холодным, как асфальт под ним.

— Не человек, — сказала она. — Или давно уже не тёплый. Отсюда не скажу.

— Двери?

Она подвела аппарат ближе. Главный вход в приёмный блок — стеклянный, двойной — был закрыт; одна створка пошла белой паутиной трещин, будто по ней ударили чем-то тупым. Боковая служебная дверь, металлическая, стояла нараспашку, подпёртая огнетушителем.

— За дверь не заглянуть. — Она подвела аппарат к краю крыши, задержала и отвела. — Во дворе людей нет. Тёплых следов нет. Машины холодные, стоят давно.

Холм по другую сторону молча кивнул, не отрываясь от прицела: держал будку, потом открытую боковую дверь, потом снова будку.

— Облети портал.

«Мавик» прошёл над приёмным блоком и завис над бетонным порталом. Тот был закрыт: огромные стальные створки, когда-то выкрашенные в защитный цвет, выглядели так, будто их не открывали лет двадцать. Перед створками лежал асфальт, а на асфальте — свежие, хорошо различимые по инею следы шин. Они уходили от ворот к углу приёмного блока и дальше, за угол, к какой-то двери, которую сверху было не видно.

— Грузовой вход, — сказал Бек, заглядывая в экран. — На плане есть. Широкий ход для снабжения, под уклон. Ворота портала старые, ими не пользуются. Пользуются вот этим, сбоку.

— Закрыто?

— Отсюда не видно.

— Хватит. Сажай.

Пока аппарат снижался, по экрану ещё раз проплыли распахнутые двери внедорожника. Никто так и не вышел их закрыть. Келлер сунул план под куртку и пошёл к машине.

Тео подогнал машину к самым воротам. Сото поднял шлагбаум руками — тот оказался не заперт, — и они въехали на площадку, встали у глухой стены приёмного блока кормой к выезду. Пока остальные выгружались, Келлер с Новаком и Холмом проверили будку.

Стул отодвинут от стола; перед тёмными мониторами — журнал, открытый на вчерашней дате. Келлер посмотрел на последнюю запись, перевернул страницу. Дальше пусто. Кружка с чаем стояла на самом краю; он задел её рукавом, потянувшись к стенной панели, и по мутной плёнке на чае пробежала складка.

Панель была новая, серая, с трубкой на рычаге и подписями под кнопками на двух языках. Два зелёных огонька горели ровно, не мигая.

— Объектовая связь работает, — сказал Новак. — Питание есть.

— Откуда?

— Резерв, наверно. Внизу генератор, по плану.

Келлер снял трубку и нажал первую кнопку с зелёным огоньком. Гудок — первый, второй, третий, десятый. Никто не ответил. Нажал вторую — то же самое. Положил трубку и прочёл подписи: «ПРИЁМ». «ЛЕСТН. Н». «ЛАБ-1». «ТЕХ». «А». «Б». «П-4». Зелёным горели «ЛЕСТН. Н» и «П-4». Остальные молчали.

Что такое «П-4», он не знал. На его плане такого обозначения не было.

Тео ждал в дверях будки.

— Это твоё место, — сказал ему Келлер. — Здесь или в машине, где удобнее. Наружная станция в машине, отсюда — внутренняя связь объекта. Если кто-то изнутри ответит или позвонит сюда — принимаешь, записываешь, передаёшь мне. Кто-то подъедет к воротам — сообщаешь мне и подрядчику. Изменится что-то снаружи — стрельба ближе, машины, люди — сообщаешь мне и подрядчику. Если от нас больше двадцати минут ничего — докладываешь подрядчику, что ничего. Повтори.

Тео повторил по пунктам, загибая пальцы. На последнем остановился.

— Двадцать минут от вашего последнего доклада?

— Да. Даже если вокруг тихо.

Тео глянул на часы и кивнул. Подвинул журнал на столе, освобождая себе место.

— Оружие при тебе. Но ворота ты не держишь. Придёт кто с оружием — не геройствуй, докладывай. Понял?

— Понял.

Штайн принесла кейс с беспилотником и поставила на стол поста.

— Пусть тут стоит, — сказала она Тео. — Внизу он мне не нужен. Пульт у меня, так что никуда не улетит, — просто пусть будет под рукой, когда выйдем.

Пульт она убрала в нагрудный карман вместе с маленьким носителем, на котором осталась запись облёта, а тепловизор повесила на шнурке на шею. Тео отодвинул кейс от края. Штайн вышла к остальным.

Семь восемнадцать. Келлер вызвал дежурную службу подрядчика через наружную станцию и доложил: прибыли, пост пуст, на вызовы никто не отвечает, внутренняя связь под питанием, но не отвечает, на площадке признаки поспешного ухода, людей снаружи нет, входим через боковую служебную дверь приёмного блока. Ему ответили: «Принято». Ничего другого он и не ждал.

— Порядок, — сказал он группе у боковой двери. — Новак первый, Сото с ним. Холм и Рива держат площадку, пока мы не внутри, потом заходят. Моро в середине. Бек и Штайн со мной. Проверяем приёмный блок, и только его. Вниз пока не идём. Обо всём, что изменится, — сразу.

Новак откатил огнетушитель ногой. Дверь осталась открытой.

Изнутри приёмный блок оказался таким же, как снаружи, — новым, лёгким, чужим старому бетону, к которому его прилепили. Тамбур с двумя дверями. Турникет со считывателем карт, стойка охраны, ряд шкафчиков для одежды вдоль стены, крючки, на крючках несколько курток. Указатели на двух языках: «Персонал — направо». «Посетители — ожидайте у стойки». «Вход в зону В только в спецодежде». Светильники горели через один — тусклым экономным светом.

И следы. Келлер увидел их, едва переступив порог, и чем дальше, тем их становилось больше.

Стеклянная перегородка у стойки пробита в трёх местах: аккуратные круглые дырки, вокруг каждой звёздочка трещин. Под перегородкой несколько латунных гильз мелкого калибра. Один шкафчик распахнут, дверца висит на одной петле, внутри пусто. На полу у турникета длинный тёмный мазок — будто волокли по линолеуму что-то мокрое. Мазок вёл к двери с надписью «Персонал», а дверь была закрыта.

— Стреляли отсюда, — сказал Новак, присев у гильз. — Изнутри блока — туда. — Он показал на «Персонал». — Или здесь отвечали тому, кто бил от двери.

— Стреляли, — согласился Келлер. — Кто в кого — не знаем.

Моро присела над мазком, не трогая, посветила фонарём.

— Кровь. Подсохла. — Она провела лучом до порога. — Человека тащили. Края ровные, ладоней нет. Сам бы он здесь руками упирался.