Химера. Нижний уровень

Ростислав Тункин

Химера. Нижний уровень

Часть I. Отход

Глава 1. Последнее сообщение

Без десяти шесть над балкой начал проступать гребень. Внизу ещё стояла темень — лесополоса сливалась с руслом пересохшего ручья, — а небо над ней уже посерело. Серов лежал на мёрзлой стерне, подсунув под грудь свёрнутый коврик, и в который раз ловил себя на том, что различает дорогу на том склоне. Стоило задержать на ней взгляд — и дорога снова рассыпалась на пятна. Он опустил оптику, дал глазам отдохнуть. Холод за это время успел пройти сквозь коврик и добраться до груди.

К полудню они должны были вернуться. Четыре с небольшим километра, две точки наблюдения: глянуть, кто и с чем ходит по направлению, да подтвердить обратный маршрут. Ни объекта, ни пленных. Ещё на выходе Серов поймал себя на том, что мысленно уже вернулся на пункт. Теперь он заново, метр за метром, прошёл глазами всю полосу, которую предстояло пересечь восьмерым. Дольше всего смотрел туда, где им идти дважды — на обратном пути, уже по свету.

В двух метрах левее шевельнулась Беседина. Она лежала за невысоким валом давно выкорчеванных пней, и Серов видел только спину в маскировочной накидке, локоть да край бинокля. Бинокль она держала двумя руками, на землю не опускала — так держат вещь, которую жалко пачкать. Ручной тепловизор висел у неё на шнурке под подбородком; в сумерках она включала его коротко и скупо, будто заранее считала заряд.

— Насосная, — сказала она негромко, не поворачивая головы. — Командир, у насосной навал. Слева от будки, к дороге.

Серов поднял оптику. Насосная стояла в восьмистах метрах, у развилки старой грунтовки: кирпичная будка без крыши, ржавая труба, бетонный лоток, по которому давно не текла вода. В сообщении поддержки, принятом в четыре сорок, значилось: движения с вечера нет, грунтовка свободна, развилка не занята. Эту строчку Серов помнил наизусть — на ней держался весь их спуск к ручью.

Теперь слева от будки темнела куча земли, которой на вчерашнем снимке не было. Навал закрывал от них половину дороги. Серов сдвинул оптику вправо, вернул к будке. Земля никуда не делась. По нижнему краю насыпи белел иней, выше всё было чёрное.

— Что видишь.

Беседина не отрывалась от развилки. Заговорила медленнее, чем обычно.

— Навал земли, примерно по пояс, метров пятнадцать в длину. Колею, которая уходит за навал и с той стороны не выходит. Правая половина развилки мне открыта, левая — нет.

— Что думаешь.

— Думаю, колея свежая. Думаю, навал за ночь насыпали. Только свежесть колеи я отсюда не вижу. Иней на ней такой же, как везде.

— Вот, — сказал Серов. — Значит, участок не свободен и не занят. Он закрыт.

Брод на карте никуда не делся: ниже насосной, у камыша, в трёхстах метрах от развилки. Серов провёл по нему пальцем, хотя маршрут давно помнил. Спустись они туда — и люди один за другим уйдут за насыпь. Из посадки он уже не увидит ни того, кто вышел на дорогу, ни того, кто его там встретит. И с того берега не посмотришь, не высунувшись.

Он убрал карту. Обход к тригопункту съест время, к броду было бы быстрее. Руденко за спиной ждал и вопросов не задавал.

— Брод отменяем, — сказал Серов, не оборачиваясь, и знал, что Руденко уже кивнул. — Идём на высотку с тригопунктом, оттуда левая сторона целиком открывается. Шатов.

Шатов подполз, волоча станцию на коротком ремне, как волокут ведро, чтобы не громыхнуло. Ему было двадцать семь, а подползал он к командиру до сих пор с таким лицом, будто его вызвали по поводу неисправности.

— Передавай: на развилке у насосной новое земляное сооружение, левая часть дороги не просматривается, занятость не подтверждена и не исключена. Меняем точку на высоту сто девяносто два. Время смены — шесть ноль пять.

Шатов повторил вполголоса, слово в слово. На «не подтверждена и не исключена» споткнулся, глянул на Серова и повторил ещё раз, уже в гарнитуру. Пока он передавал, Серов смотрел на насосную. Земляная полоса загораживала дорогу точно так же, как минуту назад, только теперь за ней всё время мерещилось движение. Он заставил себя смотреть на неподвижный край кирпичной стены.

— Отправил, — сказал Шатов и почти сразу, с досадой: — Отправил, а квитанции нет.

— Повтори.

— Повторяю.

С третьей попытки пришёл короткий двойной сигнал. Шатов выдохнул и только тогда начал сматывать кабель. Серов ещё несколько секунд прислушивался к затихшему наушнику, словно оттуда могли что-нибудь добавить к принятому. Больше ничего не пришло.

На смену точки ушло двенадцать минут. Шли по дну лесополосы, вдоль старой межевой канавы, пригибаясь там, где деревья редели. Иней хрустел так, что за каждый шаг хотелось извиниться. На одном повороте ремень станции зацепился за сухую ветку акации; у Шатова были заняты обе руки, он замер, не решаясь рвануть. Крылов, шедший следом, молча отцепил ремень, придержал ветку, пока связист проходил, и опустил её аккуратно, чтобы не хлестнула назад. Шатов даже не обернулся — не заметил. Крылов, похоже, на это и рассчитывал.

У поворота, где посадка ломалась под прямым углом и можно было на минуту встать, не показываясь ни с одной стороны, Руденко поднял руку, и группа легла.

Серов воспользовался паузой. Командирский терминал — плоский, тяжёлый, в резиновом чехле — висел у него на груди под накидкой; связь с пунктом давал медленно, кусками, но давал. Утреннее сообщение так и осталось открытым под картой. Перечитывать было незачем: Серов помнил каждую строчку и знал, что с первого раза в ней ничего не изменилось. И всё-таки сдвинул карту. Над текстом стояло его имя и пометка «лично».

Писал дежурный по пункту капитан Гаврилов — человек аккуратный и неловкий во всём, что не касалось бумаги. «Серову лично. Звонила Лазарева Наталья, жена. Ей в части сказали, что транспортный наряд по „Барсу“ закрыт. Спрашивает: значит, ребята вернулись? Просила передать тебе, раз ты в курсе. Что ей ответить?»

Наряд действительно закрыли. Серов знал это лучше Гаврилова: неделю назад, вернувшись с прошлого выхода, он полдня дозванивался до транспортников, чтобы выяснить, что стоит за этой отметкой. Ответ уложился в три фразы. Машину, высадившую «Барс» четырнадцать дней назад, в тот же день пригнали обратно. Пригнал её другой водитель — штатного сняли на другую задачу. Наряд закрыли, потому что техника вернулась в парк, а больше от наряда ничего и не требовалось.

Восемь человек, которые сошли с этой машины, не вернулись. Наряд про это ничего не знал и знать не был обязан. Его закрыли честно.

Серов упёрся локтем в землю и перечитал вопрос Натальи. Хорошее она уже услышала: машину вернули, наряд закрыли. Ему предстояло это хорошее у неё отнять и ничего не дать взамен. Он представил, как Гаврилов будет читать ей ответ по телефону со своими вечными паузами, и захотелось выругаться. Только на кого — так и не придумал. Гаврилов правильно сделал, что спросил.

Печатать в перчатке было неудобно, он стирал и набирал заново.

«Гаврилов. Передай дословно: наряд закрыт, потому что машина вернулась в парк после высадки. Ребят в ней не было. Связи с группой нет четырнадцать дней. Больше пока ничего не известно. Позвоню сам, когда вернусь».

Перечитал, стёр «пока» — и уставился на то, что получилось. «Больше ничего не известно». Вот так он ей и скажет, когда вернётся? Вернул слово на место. Палец задел соседнюю букву, пришлось исправлять ещё раз. Отправил и не сразу убрал терминал: Наталья могла ответить прямо сейчас.

Андрей Лазарев не выходил на связь две недели. Серов знал его пятнадцать лет и давно привык, что Лазарев объявляется, когда сочтёт нужным, и ни минутой раньше. Но две недели — это было больше, чем «не счёл нужным». За такой срок у семьи кончаются объяснения, а у сослуживцев — шутки.

— Командир, — сказала Беседина у плеча. — С высотки сейчас видно будет.

Он сунул терминал под накидку и пошёл за ней.

Высота сто девяносто два полого поднималась к бетонному тригопункту, облупленному, в рыжем лишайнике. Беседина выбрала промоину чуть ниже и правее знака, где склон прятал силуэт; Серов лёг рядом. Отсюда развилка открывалась почти целиком: будка, лоток, навал, а за навалом — то, чего снизу было не видно. Пусто. Колея уходила за насыпь и обрывалась у бетонной плиты, положенной поперёк дороги. Старая плита или новая — отсюда не разберёшь.

Светало медленно, без солнца. Небо над гребнем стало цвета разбавленного молока, лесополоса внизу из чёрной сделалась бурой, и в ней проступили отдельные стволы, поваленная опора ЛЭП, провод, свисающий с неё петлёй до самой земли. Где-то далеко справа, за горизонтом, глухо ударило — раз, другой. Серов, не поворачивая головы, отметил направление и время и больше к этому не возвращался: не их, и далеко.

Беседина, проверяя сектор, повела тепловизором дальше на север, за поле, куда маршрут вообще не шёл. Задержалась. Опустила прибор, посмотрела глазами, подняла снова.

— Командир. Север, за полем. Бугор, длинный, в кустах. Метров тысяча двести.

Серов нашёл его в оптике: пологий бурый горб в шиповнике, таких вокруг десяток. На карте — одна горизонталь.

— Вижу.

— На макушке, справа от куста, пятно без инея. Круглое, метра два. Кругом всё белое, а там трава мокрая, тёмная. В приборе оно светлее склона. Как крышка теплотрассы.

Серов смотрел. В оптику пятно едва угадывалось — тёмная проплешина на сером склоне. Ни дыма, ни пара. Хотел спросить, не скотина ли там ночью лежала, и не спросил: скотина оставила бы пятно, а не ровный круг, и снизу бы не грела.

— Люди?

— Людей нет. Просто земля там тёплая. Ровно. Не меняется.

— Отметь время и место. Не наше. Работаем развилку.

Беседина черкнула карандашом на манжете и вернулась к насосной. Серов ещё секунду подержал оптику на бугре. Пятно было там, где на карте не значилось ничего. Он отвёл оптику.

За спиной Руденко обходил людей. До Серова долетали короткие вопросы, шорох ремней, ворчание Мухина; кого-то заместитель заставил ответить по второму разу — не расслышал. Серов мог спокойно смотреть на развилку: всё, что творилось за спиной, Руденко сейчас соберёт по порядку и ничего не упустит.

Семь автоматов АК-12 — у всех, кроме Мухина, — по семь магазинов на брата, в подсумках на поясе и на груди. У Мухина ПКМ с коробом на сотню, остальная лента раскидана по людям: часть у самого Руденко, часть у Крылова, часть у Волкова — тому вечно доставалось больше всех, потому что он вечно больше всех и просил. Беседина тащила оптику и тепловизор. Зорина — расширенную медицинскую сумку, тяжёлую, неудобную, которую никому не доверяла, даже на подъёме. Шатов — станцию и запасные аккумуляторы. Вода, сухпай на сутки, активные наушники, у каждого фонарь, у каждого жгут на одном и том же месте, чтобы чужая рука нашла вслепую.

— Гвоздь, — сказал Руденко где-то позади. — Короб на месте, а крышка?

— Крышка на месте, — проворчал Мухин. — Крышка всегда на месте. Это ты вечно не на месте.

— Я на месте. Я у тебя за спиной.

— Вот и я про то.

Крылов прыснул в рукав и сразу затих. Серов не обернулся. Он и так знал, как они лежат: Мухин с пулемётом на сошках у корня одинокой груши, Крылов на шаг правее, прикрывает ему сектор, Волков на обратном скате, Зорина рядом с Шатовым, чтобы не бегать к нему, если что. На мгновение взгляд зацепился за медицинскую сумку: Зорина подтягивала её к себе, освобождая место под локоть Шатову. Потом снова дорога. До полудня — эту часть приказа пока никто не отменял.

— Командир, — сказала Беседина. Голос не стал громче, но сделался уже и точнее, как прицельная марка. — Движение. Грунтовка, от лесополосы к развилке. Не с нашей стороны.

Серов поднял оптику. Сначала ничего, потом — не люди даже, а перемена в тени у края дальней посадки: тень там вдруг оказалась гуще, чем положено. Из неё вышли двое. Пешие. Шли по бровке вдоль колеи, не торопясь, на расстоянии друг от друга.

— Двое, — сказала Беседина. — Оба с оружием. Идут к развилке. — И через секунду: — Третий. За ними. Несёт что-то длинное. Не вижу что.

Шесть восемнадцать. Последнему сообщению поддержки было уже больше полутора часов. Серов посмотрел за третьим: край посадки снова стал ровным, больше оттуда никто не выходил.

Можно было поднять группу прямо сейчас. Только на обратном пути всё равно пришлось бы разбираться, кто эти трое и что им надо у дороги, — и разбираться уже с худшего места. А здесь пока были и обзор, и отход по обратному скату. Серов нашёл взглядом Руденко и подождал, пока тот повернётся.

— Слушай, — сказал он, не повышая голоса, и знал, что Руденко передаст тем, кто не слышит. — Работаем с этой точки. Мне нужны три вещи: сколько их всего, куда идут, встанут ли у насосной. Беседина смотрит, я дублирую. Остальным не отсвечивать. Гвоздь держит развилку, огонь только по команде. Если повернут к балке, на нашу дорогу назад, — сворачиваемся и уходим вторым маршрутом. Если к шести сорока не будет ответа на все три вопроса — тоже сворачиваемся. Полной ясности не ждём.

— Понял, шесть сорок, — сказал Руденко. И тише, только ему: — Хорошо, что время назвал.

Серов не ответил. Он смотрел, как третий выходит из тени. Длинное, что тот нёс на плече, оказалось трубой — или стволом, отсюда не разобрать, — а первые двое дошли до насыпи и присели, будто заранее сговорились.

Терминал под накидкой коротко дрогнул. Серов не стал бы смотреть, если б не догадывался, от кого; догадывался — и глянул краем глаза, на полсекунды.

«Гаврилов: передал. Она просит сказать тебе: „Спасибо, Рома. Про машину я поняла. А сам ты что думаешь?“»

«А сам ты что думаешь?» Слова ещё стояли перед глазами, когда рядом затихло дыхание Бесединой. Он сунул терминал под накидку. Беседина подалась вперёд, прижала бинокль к бровям; Серов снова поднял оптику и поймал в ней третьего у насыпи.

— Есть, — сказала она. — Встали. Третий ставит трубу на треногу и разворачивает на балку. На нашу дорогу назад. Командир, это не проход. Это пост.

Глава 2. До следующего выхода

В шесть тридцать три у насосной появился четвёртый. Поставил за навалом ящик и больше оттуда не показывался. Двое устроились у развилки. Третий стоял за треногой: труба оказалась оптикой — большой, старомодной, объективом вдоль балки. Человек нагибался к ней, выпрямлялся, нагибался снова. Осматривал тот самый склон, по которому группе к полудню подниматься.

Беседина продолжала смотреть. Серов выждал ещё несколько секунд, хотя всё, ради чего оставались, уже получил. На дороге никто не появился; объектив смотрел на балку.

— Уходим на второй, — сказал он. — Тихо, обратным скатом. Беседина последняя, держит развилку, пока не скроемся.

Второй маршрут уходил с высоты на север, к заброшенному саду, и дальше низиной — к точке, где их должны были подобрать. Он был на полтора километра длиннее и хуже просматривался, зато обходил насосную стороной. Шатов передал смену маршрута, дождался квитанции и только тогда поднялся с земли.

Спускались по одному, с интервалом, прижимаясь к склону. Северный скат оказался сырее южного — солнце сюда и летом не заглядывало, — под инеем раскисала скользкая, перетоптанная скотом глина. Ботинки уходили в неё по рант и выходили с чмоканьем, оглушительным в тишине. Мухин на спуске дважды поехал вниз вместе с пулемётом и оба раза удержался, выставив приклад, как лыжник палку. Зорина, шедшая за ним, молча взяла правее, на траву, и на третий раз сама съехала на боку метра на два, прижимая к себе сумку. Через четыреста метров вошли в неглубокую складку: у одного края тёрн, у другого плоский камень, а за перегибом склона пропала насосная. Руденко поднял руку. Серов оглянулся: люди уже опускались на колени, Мухин придерживал болтающийся короб. Лёг и сам, почувствовал, как отпустило ремни на плечах, — и только сейчас понял, как туго затянул их перед спуском.

Мухин сразу перевернулся на бок и полез в короб: на спуске крышка разболталась и на каждом шаге постукивала — тихо, но ровно, как метроном. Подтянул ремешок, проверил ленту, недовольно хмыкнул и подтянул ещё. Крылов тем временем снимал с Волкова скатку маскировочной сети, которая сползла на спуске и колотила инженера по бедру. Волков отнекивался; Крылов, не споря, перецепил сеть себе на рюкзак и лёг, будто так и было.

Руденко прошёл по краю складки, присел у тёрна и посмотрел назад, на гребень, с которого они ушли.

— Северный склон закрыт, — сказал он, вернувшись. — Если кто пойдёт по нашему следу, увидим только на гребне. Беседина, тебе оттуда видно?

— Гребень вижу. Что за ним — нет.

— Вот и смотри гребень. Волков — обратное направление, на сад.

Волков развернулся к саду, Беседина выбрала место у тёрна. Руденко на Серова не смотрел, подтверждения не ждал: закончил и лёг рядом, оставив между ними место под карту.

Он стянул левую перчатку и достал жвачку. Пошуршал обёрткой, пожевал, глядя в небо.

— Рома, — сказал он потом. — Мне до пятницы ответ нужен.

Серов посмотрел на него. Руденко лежал на локте и ждал. Три недели назад они уже начинали этот разговор в курилке у столовой; с тех пор каждый раз находилось дело, которое никак не могло подождать. В учебном центре открылась должность старшего инструктора — пополнение, полигон, расписание. Руденко позвали по имени. Ответ им был нужен в пятницу, и тянуть дальше пятницы Серову было уже нечем.

Знал он и то, о чём Руденко прямо не говорил. Жена его, Оксана, сцен никогда не устраивала и уйти со службы не просила. Она просто однажды повесила на холодильник большой календарь и стала обводить красным дни, когда муж дома, а синим — когда нет. К концу лета синего набралось вдвое больше. Сын пошёл во второй класс, а на линейку отец не попал. Руденко рассказал про календарь как анекдот, со смехом, и Серов тогда тоже посмеялся. А потом долго помнил, как заместитель, досказав, на секунду перестал улыбаться — будто споткнулся о собственную шутку.

— Я не разрешения спрашиваю, — сказал Руденко. — Я спрашиваю, отпустишь ли ты меня после этого периода. Если нет — так им и скажу, и закроем тему.

— Подожди, — сказал Серов. — Давай по порядку. Уходишь ты — мне нужен зам. Шатов связист, его не трогаем. Волков… Волков нормальный, но он инженер, он будет думать про двери, когда надо думать про людей. Значит, со стороны. Значит, месяц притирки минимум, а у нас в декабре…

На декабре стало легче. Декабрь был расписан, людей там правда не хватало — можно открыть план и показать. Серов уже потянулся к нагрудному карману, хотя никакого плана с собой не брал. Руденко всё это время смотрел в небо и медленно жевал.

— Рома, — сказал он, когда Серов остановился вдохнуть. — Ты мне сейчас рассказываешь, кем меня заменить.

— Я рассказываю, как это будет.

— Ты рассказываешь, как это будет у тебя. А я спросил, отпустишь ли. Это другой вопрос. Ты меня даже не спросил, хочу ли я на самом деле.

Серов уставился на гребень. Хотелось сказать: нашёл время. Хотелось спросить, кто выведет людей, если самого Серова снимут на первом же подъёме. Руденко услышал бы и то и другое правильно: как просьбу остаться, которую командир опять выдаёт за приказ. Серов сцепил пальцы. Сказать «уходи» тоже не получалось. Слишком ясно он видел чужого человека на этом месте — рядом, когда решать надо быстро и некогда объяснять почему.

— А ты хочешь? — спросил он, и вышло суше, чем хотелось.

Руденко открыл было рот, но тут Мухин с другого края складки сказал:

— Командир, у меня лента на правом звене цепляет. Гляну — минута.

— Гляди, — сказал Серов и обрадовался этому сильнее, чем следовало. — Руденко, проверь, у кого вторая банка с лентой, чтоб в саду не искать.

— Знаю я, у кого, — сказал Руденко, но всё-таки приподнялся. Похоже, и ему эта минута пришлась кстати.

Он стянул вторую перчатку, правую, и Серов, как всегда в таких случаях, мельком увидел шрам. Старый, белый, неровный: начинался на тыльной стороне ладони, между костяшками указательного и среднего, загибался к запястью и уходил вверх по предплечью крюком, похожим на кочергу. По краям ещё различались точки от швов — редкие, кривые, будто шили в темноте. Лейтенантом Руденко сорвался на учениях с натянутой колючки; рассказывал об этом один раз, коротко и без интереса, и больше не возвращался. Шрам стал такой же частью его руки, как обручальное кольцо. На выходах кольцо висело у него на шнурке под футболкой.

Пока он перекладывал банку с лентой из одного подсумка в другой, Крылов перегнулся через Шатова и протянул Зориной свёрнутый кусок чистой бязи.

— Елена Сергеевна. У вас сумка в глине.

Зорина глянула на сумку. На спуске она съехала по мокрому склону, и боковой карман, где лежали жгуты и бинты в упаковках, был в рыжей грязи до самой молнии.

— Откуда у тебя чистое?

— Лишнее взял. Всегда беру.

Зорина вытерла молнию, раскрыла карман, проверила упаковки, вытащила из складки грязный комок и только тогда вернула бязь.

— Спасибо, Крылов.

Он уже отвернулся к своему сектору и взял тряпку не глядя. Зорина на секунду придержала его руку, чтобы грязная сторона не легла на перчатку. Крылов неловко перехватил комок и сунул в карман.

Мухин тем временем справился с лентой, перевернулся на спину, расстегнул нагрудный карман и вытащил сложенный вчетверо пакет с застёжкой.

— Гвоздь, ты чего, — сказал Волков, не оборачиваясь.

— Пусть командир глянет. Командир, вы ж разбираетесь.

В пакете была распечатка — цветная, паршивенькая, с домашнего принтера: голая кухня, стены под штукатурку, вывод воды, розетки на разной высоте, по полу мелом размечены какие-то линии. Поверх шариковой ручкой мелко выведены размеры.

— Столешницу заказывать, — объяснил Мухин. — Мужик сказал: до сантиметра, иначе не возьмётся. А я вот думаю — под мойку шестьдесят оставлять или восемьдесят. Жена говорит восемьдесят, а я говорю — на хрена ей восемьдесят, мы ж не столовая.

Серов взял пакет за чистый угол. В кухнях он не понимал ничего — свою оставил вместе с квартирой. На снимке белели два вывода воды; между ними Мухин втиснул мелкие цифры и одну обвёл, чтобы не перепутать. Серов провёл пальцем по плёнке. Мухин терпеливо ждал, будто здесь, в глине, командир и вправду мог уберечь его от дорогой ошибки.

— Восемьдесят, — сказал Серов. — Жена права.

— И вы туда же, — расстроился Мухин.

Зорина тихо засмеялась — впервые за утро.

Серов вернул пакет и отвернулся к гребню. Пустая кухня с выводами воды ещё секунду стояла перед глазами. Лазарев в своё время принёс ему чайник — даже не спросив, есть ли куда поставить.

Когда Серов разводился, ему было тридцать два, и единственное, что он умел хорошо, — это работать. Всё остальное умела жена, а когда она ушла, оказалось, что у него нет ни посуды, ни дивана, ни малейшего понятия, где покупают шторы. Лазарев пришёл в первую же субботу после того, как Серов съехал в однушку на окраине. Ни о чём не спросил — ни как он, ни что случилось, ни кто виноват. Принёс две сумки — кастрюли, полотенца, электрический чайник — и сказал: «У тебя на балконе шкаф стоит. Давай занесём, пока не отсырел».

Шкаф был старый, лакированный, тяжелее, чем казался. Дотащили до середины комнаты и сели на пол передохнуть. Серов, чтобы не молчать, вспомнил ночной выход двухлетней давности. Тогда пропал боец из соседнего взвода, и Серов держал свою группу в поиске лишние сорок минут, хотя приказ был отходить, — а бойца к тому времени давно нашли другие. Серов считал, что поступил правильно, и рассказал это как пример: лучше перестраховаться.

Лазарев выслушал и сказал, глядя на шкаф:

— Последние двадцать минут ты искал уже не его.

— А кого?

— Себя. Чтоб оказаться правым. Ты же знал, что его, скорее всего, нашли, — по связи слышал. Но тебе надо было, чтоб нашёл его ты.

Серов тогда разозлился так, что слова застряли. Он и сейчас помнил эту злость — горячую, обиженную, на человека, который принёс ему чайник. Лазарев смягчать ничего не стал. Встал, правой рукой дважды коротко стукнул себя по левому предплечью, чуть выше часов — тук-тук, как стучат в дверь, проверяя, заперто ли, — взялся за угол шкафа и сказал: «Взяли».

Этот жест Серов потом видел сотни раз: перед подъёмом, перед прыжком, перед тем как первым войти в дверь. Сам Лазарев, кажется, его не замечал. А тот разговор у шкафа Серов ещё долго прокручивал, находя ответы получше того молчания. Через полгода, ночью, один, дошёл до тех последних двадцати минут — и больше ответа не нашёл. Лежал в темноте и слушал, как гудит новый холодильник.

Потом они ещё не раз встречались и говорили о другом. Что согласен, Серов так и не сказал.

— Командир, — позвал Шатов. — Поддержка. Точку подбора меняют.

Серов поднял голову. Руденко был рядом; Шатов лежал у его локтя, палец на гарнитуре. На щеке у связиста отпечаталась мокрая травинка.