Химера. Нижний уровень

— Справа чисто, — сказал Холм.

Прибор она не опустила.

— Нина. Справа вижу стену. Дальше выступ, за ним не вижу.

— Да. Подожди.

Штайн посмотрела ещё раз и только тогда перевела прибор. Холм больше ничего не сказал. Когда Нина повернулась к другому краю прохода, он снова вслух назвал, что видит, и подождал, пока она закончит. Моро заметила, как Нина прижимает локоть к груди, чтобы удержать тепловизор неподвижно; на рукаве темнело пятно пыли — туда, где она лежала, когда стреляли.

Рива у Minimi тем временем пересчитывал остаток. Короб Сото он пристегнул рядом со своим поясным, но ремешок всё ещё держал в пальцах. Заговорил, глядя на него:

— Duecento…

Дальше быстро что-то по-итальянски. Келлер обернулся, и Рива замолчал, будто только сейчас его заметил.

— Маттео. На общем, пожалуйста. Для всех.

Рива посмотрел на Моро, потом на Новака и начал заново, по-английски:

— На пулемёте двести. В запасе четыреста. Двести у меня, сто вот тут. Ещё сто у Томаша.

На последнем числе голос выровнялся. Рива выпустил ремешок и положил руку на рукоятку.

— Принял, — сказал Келлер.

Моро вернулась к сумке. Нужно было пополнить то, что ушло на Сото: тампоны, бинт, перчатки, гемостатик. Расстегнула боковой карман и стала раскладывать упаковки на линолеуме, как раскладывала всегда: тампонирующие слева, давящие повязки посередине, жгуты справа. Руки работали сами.

Застёгивая карман, она увидела, как Рива перекладывает ленту, и заметила его правую руку: костяшки содраны о бетон, когда он ставил пулемёт на сошки, кожа висит лоскутами, в ссадинах серая пыль.

— Дай руку.

— Ерунда, Элиза. Царапина.

— Дай руку.

Протянул. Она промыла ссадины из флакона, вычистила пинцетом пыль — каждую крупинку, не торопясь, — обработала, наложила повязку, виток к витку, оставив пальцы свободными для спуска. На последнем витке вернулась к краю и поправила его ещё раз. Рива руку не отнимал. Когда она наконец подняла глаза, оказалось, что он смотрит на неё, а не на бинт. Моро отпустила его пальцы.

Рива пошевелил ими, проверяя повязку.

— Спасибо.

Моро кивнула и закрыла сумку.

— Элиза, — позвал Келлер. — Готова?

— Готова, — сказала она и встала.

Группа выстроилась у начала бокового прохода. Келлер первым, Новак вторым, Холм с SCAR третьим, Моро за ним, Штайн замыкающей, тепловизор назад. Бек остался у лестницы. Рива — у пулемёта, лицом к двустворчатой двери.

Келлер шагнул в проход. Под лампой, метрах в двенадцати, лежало то, что было Стефаном, накрытое его же курткой: Новак накрыл его, пока все были заняты другим, и никто не видел когда.

Шли медленно, вдоль стены. Проход был узкий, бетонный, без белых панелей: здесь медицинская часть кончалась и начиналось старое, серое. На голом бетоне лежала пыль, истоптанная следами. Много следов. Разных. Моро различала отпечатки ботинок — рифлёных, больших; отпечатки медицинских бахил — гладких, бесформенных; и ещё одни, которые сначала не поняла: широкие, плоские, без рисунка, с неровным краем, будто кто-то шёл босиком, а ступня у него была не человеческой формы.

Она ничего не сказала. Ещё не знала, что сказать.

У поворота, где проход уходил вправо, Келлер поднял руку. Группа встала. Моро глянула на часы: восемь ноль пять.

И услышала голос.

Он шёл сверху и сбоку, из квадратной ржавой вентиляционной решётки под потолком. Далёкий, искажённый жестью короба, но отчётливый. Мужской. Короткая фраза, отрывистая, по-русски:

— Взяли. Раз, два — подняли.

Пауза. Шорох. Чьё-то тяжёлое дыхание — будто поднимают груз. И тот же голос, тише:

— Ногу береги. Ровно. Пошли.

Через несколько секунд, ещё тише:

— Здесь. Ставь.

Моро замерла, дослушивая паузу после команды. Сначала взялись, потом подняли — голос ждал, пока все будут готовы. Ровно так всегда ждали её саму, когда приходилось подхватывать носилки со стороны ног. Она смотрела на решётку, представляя руки по ту сторону бетона, и ждала следующего слова.

Келлер тоже повернул голову.

— Несут раненого, — сказала она тихо. — В ногу. Слышал — «береги»?

Он кивнул, не отрывая взгляда от решётки. Это был другой голос — не тот, что велел им ждать у двери.

Команды смолкли; донеслись далёкий шорох, скрип и короткий выдох.

— Персонал? — шёпотом спросил Новак.

— Не знаю, — сказала Моро. — Но этот человек раненых уже носил. Мне так кажется.

Глава 12. Следы внутри

Свет командного уровня Беседина увидела ещё на спуске. Из зала с мёртвой вентиляцией вёл короткий крутой марш, за ним открывался широкий бетонный коридор. Между железными каркасами старых плафонов висела светодиодная панель на четырёх стальных тросиках; под ней по стене тянулись оранжевый кабель и маркированный короб. Фонари можно было выключить. Серые следы, трещины, потёки под потолком — всё проступило разом, без привычного обрыва за краем светового пятна. Серову пришлось заставлять себя смотреть дальше освещённого участка.

Он остановил группу у подножия лестницы и долго смотрел вдоль коридора.

Через каждые пять-шесть метров по обе стороны стояли тяжёлые стальные двери. Над ними сохранились эмалированные таблички: «Оперативный дежурный», «Узел связи — 1», «Узел связи — 2», «Шифровальная», «Командный пункт. Вход по списку». Серов читал их подряд. В таком коридоре он бывал — только там двери открывались, из-за них звали, кто-то сидел на связи в ожидании смены. Здесь зелёная краска выцвела, как наверху в тамбуре. Часть створок застыла на ржавых петлях, приоткрытая на ладонь, часть стояла на засовах. За эти засовы, судя по пыли, давно никто не брался.

Три двери — две справа и одна в конце коридора — были другими. Новые полотна, серые, гладкие, вставленные в старые проёмы на новых коробках, с врезными замками и маленькими чёрными считывателями карт рядом. На одном считывателе горела красная точка. Два других не светились вовсе.

— Переделали, — негромко сказал Волков, остановившись у ближней новой двери. Провёл лучом по коробке, не касаясь. — Старую коробку вырезали, новую посадили на анкера. Швы свежие. Гражданская, противопожарная. Хорошая дверь. — Он поднял фонарь к коробу над проёмом. — Похоже, вместе с кабелем ставили.

— Что за ней?

— Не знаю. — Волков посветил на табличку: старая эмаль, «Узел связи — 2». — Была связь. Теперь что-то другое. Таблички не меняли. Плевать им было, что тут написано.

Серов кивнул и пошёл вдоль левой стены. Мухина несли сзади Руденко и Шатов на плащ-палатке, Зорина шла у головы. Беседина — впереди Серова, автомат у плеча, фонарь погашен: здешнего света хватало.

Метров через тридцать коридор расширялся в небольшой холл — квадратный, с колоннами по углам, — и в этом холле Серов увидел то, от чего поднял руку и остановил всех.

Поперёк холла, от колонны до колонны, стояла баррикада.

Два металлических стола на боку, между ними повален шкаф. Промежутки забиты серыми пластиковыми ящиками с английскими надписями. Серов видел ножки столов, распахнутый шкаф, изнанку щитов. Здесь стояли те, кто оборонялся. Дальше, за линией столешниц, холл сужался в коридор, уходивший вниз и вправо. Все щиты были развёрнуты туда. Серов всё ещё держал руку поднятой; за спиной Руденко вполголоса попросил Шатова опустить носилки. Они вышли к баррикаде с тыла — а за ней надо было смотреть в глубину объекта.

— Беседина. Смотри. Только с этой стороны. За баррикаду не суёмся.

Беседина легла у колонны, положив автомат перед собой. Отсюда баррикада открывалась сбоку, а поверх неё — дальний коридор. До столов было метров десять. Она подняла бинокль.

— Столы пробиты, — сказала она через полминуты. — Много. С той стороны в эту. Били из коридора по столешницам. Некоторые насквозь. — Пауза. — За баррикадой гильзы. Много. Латунь, мелкие. Пять пятьдесят шесть, похоже. Ещё покороче несколько — пистолетные, может. Оружие: вижу один карабин, на полу за столом. Ещё что-то длинное у шкафа — не разберу, может, гладкоствол. Магазины пустые, россыпью.

— Люди?

— Нет. Крови много. На полу за баррикадой, на шкафу, на стене у колонны — брызги, высоко. Полосы — от баррикады в сторону дальнего коридора. Будто волокли. Тел нет.

У ближнего стола Серов различил рукоятку карабина. До неё можно было дотянуться, встав на колено за щитом: человек бросил оружие там, где стрелял. Серов посмотрел на шкаф, на высокие брызги у колонны. Дальше, вдоль коридора, шли только полосы по полу. На стенах там не было ни отпечатка ладони, ни следа, за который можно было бы зацепиться взглядом и довести до выхода.

— Беседина. Это свежее?

Она долго не отвечала.

— Подсохла уже. Похоже, недавно. Часы, может, сутки. По виду точно не скажу. — Бинокль задержался на колонне справа. — А вот это другое. Видишь выбоины? В них пыль. Края выкрошились, внутри осело. Рядом свежие, белые. Эти старше. Насколько — не знаю. Может, неделя. Может, больше.

Серов посмотрел на колонну. Выбоины и правда были разные — круглые, неглубокие, с размытыми краями, будто припорошённые. А рядом свежие, яркие, острые, белые изнутри. Одно поверх другого.

— Здесь стреляли дважды. Раньше — и сейчас.

— Здесь стреляли минимум дважды, — поправила Беседина. — Может, больше. Я вижу две разных давности. Когда было первое — не скажу. По пыли точно не скажешь.

— Понял.

Он снова посмотрел на старые выбоины. Неделя, сказала Беседина. Может, больше. Наверху, в зале с вентиляцией, след тоже уходил к двери — от лестницы к запертому боковому проёму. Кто-то тащил туда тяжёлое и обратно не вернулся.

Две недели назад пропал «Барс».

Хотелось спросить Беседину ещё раз, могла ли эта пыль осесть за две недели. Она лежала у колонны, не опуская бинокля, и он уже знал, что она ответит. Спросить сейчас — значит назвать срок вслух, при Руденко. Серов перевёл взгляд на коридор за баррикадой. Названия группы он тоже не произнёс.

— Командир, — позвал Волков.

Инженер стоял у стены холла, справа от входа, и светил на большой лист пластика, привинченный к бетону. Серов подошёл. Это была схема эвакуации — современная, напечатанная на пластике и прикрученная четырьмя саморезами поверх старой, выцветшей, военной. Стрелки зелёные и красные, значки огнетушителей, надписи на двух языках. «Вы находитесь здесь» — красная точка в квадрате холла.

— Смотри, — сказал Волков. — Это мы. Отсюда два пути. Вот этот, — он провёл пальцем по зелёной стрелке, уходившей из холла направо, — «Переход к приёмному блоку». Короткий, метров сорок. Через одну дверь. Приёмный блок — это, судя по всему, их вход. Которым они ходят. Выход наружу, к служебным воротам. С другой стороны бугра.

— А второй?

— Вот. — Волков повёл по красной стрелке, уходившей из дальнего конца холла — оттуда, куда смотрела баррикада, — вниз. — «Технический уровень. Только для персонала». Вниз, к техническим помещениям. Куда дальше — на схеме не нарисовано. Обрывается.

Серов смотрел на две стрелки. Зелёная — направо, сорок метров, одна дверь, выход. Красная — вниз, в глубину, туда, откуда стреляли в баррикаду.

— Для Гвоздя — верхний переход, — сказал за спиной Руденко. Он подошёл вместе с Шатовым, оставив Мухина с Зориной у стены. — Сорок метров по ровному — это два раза перехватить. Вниз — лестница, потом неизвестно. Лучше верхний.

— Лучше верхний.

Серов провёл взглядом зелёную стрелку до служебных ворот. За бугром могли ещё стрелять, но там хотя бы была земля под открытым небом и можно было вызвать машину. Он отступил от схемы, пропуская Шатова к Мухину, и снова повернулся к баррикаде. Красная стрелка уходила в тот самый коридор, куда вели тёмные полосы. Если пройти за поворот — только глянуть… Мухин у него за спиной втянул воздух сквозь зубы. Серов отвернулся.

— Шатов. Интерком?

На колонне у входа в переход, на высоте плеча, висела ещё одна серая коробка. Табличка: «П-3». Шатов подошёл, нажал кнопку. Знакомый писк, знакомое табло: «ВЫЗОВ: ДЕЖ.». Гудки.

Один. Два. Три.

На четвёртом щёлкнуло.

— Да, — отозвался мужчина. Последний звук сорвался в хрип. — Кто это? Какой пост?

Говорил по-русски, растягивая гласные, смягчая согласные. Южный говор — точнее Серов не взялся бы сказать. Мужчина замолчал, но из динамика ещё доносилось его дыхание.

Шатов посмотрел на Серова. Серов шагнул к коробке.

— Пост «П-3». Кто со мной говорит?

Пауза.

— Это… дежурный техник. Вы кто? Откуда вы на «П-3»?

— Мы вошли через старый вход, с южной стороны. Его завалило. — Серов говорил коротко, отчётливо, взвешивая каждое слово. — Нам нужен выход. У нас раненый, тяжёлый. Нужна медицинская помощь.

— Сколько вас? — спросил голос сразу, будто этот вопрос был важнее раненого.

Серов посмотрел на носилки. Зорина уже расстегнула сумку. Техник всё ещё ждал числа; про медицинскую помощь придётся спрашивать снова.

— Семеро. Один идти не может.

— Семеро, — повторил голос. Потом шорох — трубку прикрыли ладонью — и что-то неразборчивое, кому-то другому. Потом снова: — Кто вы? Военные?

— Военные, — сказал Серов. Одно слово.

Ещё пауза.

— Не могу сказать, что здесь безопасно. Ни здесь, ни дальше. Я не знаю. После ночи… Я не знаю. Подождите. Я спрошу.

— У кого?

— Подождите, — повторил голос, и щелчок оборвал его на полуслове.

Табло погасло.

Серов остался у коробки. Шатов потянулся к кнопке, и Серов перехватил его запястье. Техник собирался кого-то спросить. Значит, сейчас про семерых военных у «П-3» узнают те, кто до этого звонка, может быть, и не знал.

— Дай ему время.

Он отпустил руку Шатова. Прежде чем называть число людей, стоило ещё раз спросить про врача. Теперь это казалось очевидным — а тогда ему просто хотелось, чтобы на том конце наконец поняли: один человек сам не дойдёт.

— Шатов. Не перезвонит — попробуй ещё. Ответит — зови меня.

— Понял.

— Идём верхним, — сказал Серов остальным. — Сейчас.

— Сначала переход проверим, — сказал Руденко. — Лена сейчас Гвоздя смотрит, у него повязка промокла, пока несли. Пока она работает, мы с Волковым проходим переход до двери. Смотрим, что там. Чисто — возвращаемся, берём Гвоздя, идём все. Не чисто — тоже возвращаемся, и думаем. Не тащить носилки в коридор, который не видели.

— Это дольше.

— Лена его всё равно перевязывает. А мы успеем глянуть, куда понесём.

Серов посмотрел через плечо Руденко в переход. Хотелось самому дойти до конца светлого коридора и оттуда позвать остальных. Он уже начал поворачиваться, но за спиной Мухин снова втянул воздух сквозь зубы. Зорина ещё держала ножницы у промокшей повязки. Руденко стоял перед ним и ждал разрешения.

— Я хочу знать маршрут до конца. До самого выхода. Не до двери — до ворот.

— Я тоже хочу, — сказал Руденко. — Рома, мы до двери дойдём, пока Лена с ним возится. Если дальше можно — скажу. Но я не поведу Волкова за поворот и не буду тебе оттуда орать, что у нас стряслось.

Он кивнул на носилки и ждал, жуя свою вечную жвачку. Серов наконец отвернулся от перехода. Руденко держал фонарь голой правой рукой, и в больничном свете отчётливо был виден шрам — белый крюк от костяшек к запястью.

— Ладно. Ты и Волков. До двери, не дальше. Беседина держит баррикаду, я — переход с этой стороны. Шатов у интеркома.

— Принято.

Руденко с Волковым ушли направо, в переход. Серов встал у входа так, чтобы видеть их спины и одновременно холл с баррикадой. Беседина у колонны держала дальний коридор — красную стрелку.

Зорина работала у стены. Серов подошёл, не выпуская переход из поля зрения. Она срезала промокший бинт; Мухин морщился, закусив губу.

— Командир, — сказал Мухин. Слабо, но внятно. — Вы из-за меня не стойте. Слышите? Если там выход — идите. Я тут полежу, потом за мной вернётесь. Если из-за меня не успеете — мне потом с этим жить.

— Никто из-за тебя не стоит. Руденко проверяет переход.

Мухин помолчал. Потом скосил глаза на Зорину.

— Лен. Как мне лечь, чтоб им легче было? Скажи — я лягу. Сам не буду.

Зорина глянула на него поверх бинта — коротко, с удивлением, которое тут же спрятала.

— Руки на грудь. Здоровую ногу не напрягай, когда поднимут, — пусть висит. Голову не задирай, смотри вверх. Остальное мы сами.

— Понял. — Он сложил руки на груди, неловко, как складывают на казённой койке, и закрыл глаза.

Зорина подняла голову.

— Рома. Повязка насквозь. Рана опять кровит — не сильно, но кровит. Надо всё переделать, перетампонировать, жгут проверить. Нужно ровное место у стены. Здесь, у баррикады, работать не хочу.

Серов глянул на вход в переход.

— Вон там места хватит?

Зорина обернулась, прикинула расстояние до стены.

— Если мусор убрать. И оставить место по бокам.

— Шатов, расчисти. Носилки туда.

— Рома. Поднимать будете, когда я скажу.

— Слышал, Лен.

Шатов начал сгребать ногой обломки, обрывки изоляции, сгнивший картон. Крупный кусок бетона ногой не шёл — нагнулся и отнёс к стене. Серов проверил, где встанет голова Мухина. На стене напротив дрогнул свет: возвращались Руденко с Волковым. Серов шагнул навстречу, ожидая, пока лица станут видны за фонарями.

Руденко прикрыл ладонью стекло фонаря.

— Переход сорок метров, как на схеме. Чистый. Ровный. Пыль, но свежих следов много, разных, туда и обратно. В конце толстая стальная гермодверь. Новая. Открыта. Створка отведена к стене, на фиксаторе. За ней ещё коридор, светлый, современный, белые стены. Дальше не ходили.

— Открыта.

— Открыта. Только, Рома… Фиксатор механический, рычаг. С той стороны снимается. И у двери привод. Электрический, со щитком. Щиток живой, лампочка горит. Закрыть её можно. С той стороны. В любой момент. И ещё — сбоку в стене окно. Остекление, толстое, в какое-то помещение. Тёмное. Кто там — не видно.

— Понял.

Серов посмотрел на расчищенный Шатовым пятачок — двадцать шагов, у входа в переход.

— Гвоздя туда. Лена работает там. Потом идём.

Руденко пошёл к носилкам. Присел у головы Мухина, взялся за углы плащ-палатки. Шатов — у ног. Зорина — сбоку, придерживая шину. Волков встал впереди с фонарём на переход.

— Взяли, — сказал Руденко. — Раз, два — подняли.

Мухин коротко застонал, когда плащ-палатка оторвалась от бетона.

— Ногу береги, — сказал Руденко Шатову тише. — Ровно. Пошли.

Пошли. Серов шёл последним, вполоборота назад, держа холл и баррикаду, пока Беседина отходила от своей колонны и догоняла.

— Здесь. Ставь.

Носилки опустили на расчищенное место у стены. Зорина сразу встала на колени и раскрыла сумку. Шатов выпрямился, вытер лоб рукавом и пошёл обратно к интеркому.

И тут Серов услышал звук.

Тяжёлый металлический лязг пришёл сбоку и снизу, из глубины служебной части. Сквозь бетон потянулся скрежет запора, который сдвигали с места; потом глухой удар. Под подошвами прошла слабая дрожь.

Потом тишина.

— Командир, — сказала Беседина, остановившись рядом. — Слышишь?

— Слышу.

— Это не наш переход. Это где-то там. За стенами. Ниже.

— Знаю.

Серов слушал, пока не начали мешать звуки ближе — шорох упаковки у колен Зориной, короткий вдох Мухина. Он поднял ладонь, хотя никто не говорил. Лязг не повторился. Беседина всё смотрела на стену, за которой его услышала.

Гермодверь в конце перехода стояла открытой. Серов видел край створки у стены и тёмное окно рядом. За стеклом по-прежнему было темно. Кто-то только что сдвинул тяжёлый запор совсем в другой части объекта. Техник так и не перезвонил.

Он обернулся к носилкам. Зорина срезала очередной слой бинта, бережно отводя его от ноги, и Серов не стал её окликать. Снова посмотрел на дверь. Фиксатор могли снять раньше, чем она закончит, а до него было сорок метров. Серов стоял у начала перехода и ждал, не сводя глаз со створки.

Часть IV. Общий проход

Глава 13. Чужой провод

Шатов вызывал «ДЕЖ.» в третий раз, когда Серов к нему подошёл.

Связист стоял вплотную к колонне, склонившись к решётке, — так он работал на рации, когда связь еле держалась. Здесь гудки шли чётко, один за другим; можно было отойти на шаг и слышать так же. Шатов не отходил. Над его рукой на табло горело: вызов дежурного.

— Не отвечают. Гудки идут. Не берут.

— Ещё раз.

Позади, у стены, Зорина работала над Мухиным. Руденко и Волков стояли рядом: Руденко держал фонарь, Волков — край плащ-палатки, приподнимая его, когда Зориной надо было подлезть под ногу. Они уже прикидывали, как понесут его через переход — кто спереди, кто сзади, где перехватить. Долетали обрывки: «на сороковом метре порог», «нет, порога нет, ровно», «тогда без остановки». Серов не вмешивался.