Химера. Нижний уровень

— Держи его, — сказал Келлер Сото. — Не стрелять.

Человек под лампой повернулся. Сначала шлем, потом шея, плечи; под курткой выпер угловатый каркас. Глаза открыты. Келлер ждал, что они на ком-нибудь остановятся.

— Стефан. Это Томаш.

Левая рука подняла цевьё. Плечо пошло вверх, а локоть вывернулся наружу — с треском распоров рукав. Ствол провалился к полу и тут же метнулся поперёк прохода. Сото вжался в стену, держа прицел на груди.

— Ствол на нас идёт, — сказал он.

— Слышу.

— Огонь! — выкрикнул Сото.

Он выстрелил, не дождавшись команды. Две пули — в бронежилет. Человека качнуло на полшага назад, и Сото дал ещё две: в грудь и выше, в левое плечо. Сквозь хлопки пробился металлический лязг. Угловатый каркас дёрнуло, левая рука повисла.

Цевьё клюнуло вниз. На миг Келлер решил, что это всё.

Правая кисть продолжала разворачивать карабин. Приклад ушёл в сторону, ствол вернулся на линию Сото, и под лампой полыхнуло.

Три патрона, может, четыре. Келлер увидел, как Сото дёрнулся перед ним. Карабин выпал из рук и повис на ремне. Сото тяжело осел на пятки, спиной к стене, и прижал ладонь к горлу, над краем бронежилета.

Между пальцами сразу потекло тёмное.

— Сото ранен! — Келлер не узнал собственного голоса. — Холм! Холм, проход!

Келлер стрелял через голову Сото. Прицел шёл ниже лица, ниже белой пряди; он свёл его на бедро, потом на колено. Чёрная ткань дёргалась от попаданий. Ещё выстрел — левая нога подломилась, человек опустился на одно колено. Келлер ждал, что теперь-то он выпустит карабин. Карабин в правой руке качнулся, ствол на секунду ушёл в пол — и начал подниматься снова. Медленно, рывками, но подниматься.

— Холм!

— Не вижу! — заорал Холм из-за угла аптеки. — Ты на линии! Сото на линии! Сдвинься!

Келлер шагнул за угол влево, ухватил Сото за лямку и потащил за собой. Ремень врезался в ладонь. Ноги раненого остались в проёме; пришлось дёрнуть ещё раз, упираясь коленом в пол. Только когда Сото целиком оказался за стеной, Келлер отпустил лямку и дал Холму стрелять.

На линолеуме осталась полоса. Сото цеплялся ему за рукав.

— Рива! — крикнул Келлер, падая на колено рядом. — Дверь держи! Не проход — дверь!

— Держу дверь! — Пулемёт Ривы стоял на сошках у противоположной стены и смотрел на двустворчатую дверь зоны В. Рива не сдвинул его ни на сантиметр.

А Холм, получив чистую линию, выстрелил.

SCAR ударил тяжело, басом; с потолочной панели посыпалась пыль. Один выстрел. Пауза — Холм смотрел в прицел. Второй. Пауза. Третий.

Келлер лежал рядом с Сото, прижимая свою ладонь поверх его ладони к горлу. Проход остался за спиной; перед ним было лицо раненого. Сото смотрел широко открытыми глазами — внимательно, с усилием, как смотрят, когда очень хотят услышать ответ.

— Моро!

— Иду!

Холм выстрелил в четвёртый раз. Потом доложил — громко, отчётливо, как на стрельбище:

— Цель на полу. Правая рука перебита. Оружие выпало. Цель двигается.

— Как двигается?

— Шевелится. Головой. Левой рукой. Ползёт к оружию.

Моро упала на колени с другой стороны, отпихнула руку Келлера, рванула застёжку бронежилета, разодрала ворот. Келлер освободил руки и посмотрел в проход.

Человек под лампой лежал на боку, наполовину на спине, раскинув ноги; одна вывернулась в колене назад. Шлем слетел и откатился к стене. Ткань, закрывавшая лицо, сползла на шею. Правая рука, перебитая выше локтя, лежала неподвижно, пальцы ещё сжимали воздух там, где минуту назад была рукоятка. А левая — та, у которой локоть гнулся не туда, — медленно, по сантиметру, тянулась по линолеуму к карабину, лежавшему в метре. Пальцы шли по полу, не выбирая опоры. Локоть выворачивался всё дальше, кожа над ним натягивалась, а движение не замедлялось. До карабина оставалось меньше ладони.

И голова. Голова поворачивалась к ним — к проёму, к Келлеру, — и глаза с белой прядью над левым смотрели прямо на него. Не мигая.

Келлер встал.

Он поднял руку Холму и остановился. Надо было показать, чтобы стрелял, — одно движение ладонью. За спиной Моро работала над горлом Сото; слышно было, как она зовёт его по имени. Келлер опустил руку и перехватил карабин.

— Холм. Держи. Я сам.

Он шёл по проходу медленно, держа карабин у плеча, глядя через прицел на левую руку, всё ещё тянувшуюся к оружию. Десять метров. Семь. Пять. Рука дотянулась до цевья и сжалась. С пяти метров он разглядел пальцы: толстые, короткие, с широкими квадратными ногтями. Сначала показалось — распухли. Потом увидел, как коротко сходятся фаланги, когда кисть обхватывает цевьё. У Стефана пальцы были длинные: когда-то играл на гитаре и шутил, что поэтому никогда толком не мог сжать кулак.

Рука начала подтягивать карабин к себе.

Келлер выстрелил в запястье, дважды, и пальцы разжались. Карабин остался лежать. Тогда он перевёл прицел на голову.

Лицо Стефана было совсем близко. Келлер видел его до мелочей: неровную короткую щетину на щеках; сухие губы, чуть приоткрытые; тонкий шрам на подбородке, которого у Стефана не было. Белую прядь в брови. Открытые глаза. Голова всё ещё поворачивалась к нему — медленно, рывками, — и рот открылся шире, но звука не было. Ни дыхания, ни стона, ни хрипа. Только где-то внутри, под жилетом, под рёбрами, тихо и ровно щёлкало, как реле.

— Prepáč, — сказал Келлер. Единственное слово, которое знал по-словацки: Стефан говорил его всякий раз, когда в тесной машине наступал кому-нибудь на ногу.

И выстрелил.

Щёлканье под жилетом стихло не сразу. Ещё два, три раза — с паузами, всё длиннее, — потом затихло. Вывернутая левая нога дёрнулась и замерла. Больше ничего не двигалось.

Келлер стоял над телом и ждал. Десять секунд. Двадцать. Не позволил себе отвернуться, пока не убедился: ни движения, ни звука. Потом сказал в общую связь, ровно, по-английски:

— Цель не шевелится. Повторяю: цель больше не шевелится.

Последние слова повторил тише, уже отпустив кнопку. Потом повернулся к коридору. Возле Сото было слишком тихо.

Моро сидела на коленях рядом с Сото. Руки красные до запястий. Она смотрела, как подходит Келлер, и он замедлил шаг, остановившись в двух метрах.

— Сонная артерия. И трахея, — сказала Моро. Она всё ещё держала у его шеи окровавленный бинт, хотя уже не прижимала. — Я пыталась, Мартин.

Келлер посмотрел на её руки.

— Он ушёл быстро, — добавила она. — Почти сразу.

Келлер кивнул.

Сото сидел у стены, свесив голову на плечо, глаза открыты и смотрят в пустоту. Рука ещё лежала у горла — теперь расслабленно, будто он просто устал и прислонился поправить воротник. Карабин висел на ремне. Келлер снял его, поставил на предохранитель и положил рядом.

Выпрямляться он не стал. «Ствол на нас идёт». Сото сказал это ровно, ещё оставляя ему время. А он ответил: «Слышу».

У машины Сото тоже ждал ответа от каждого, кому отдавал груз: «Взял? Скажи, что взял». Келлер пытался вспомнить, ответил ли тогда. Помнил короб у Новака, ремень в руках Ривы, собственный взгляд на часы. Своего ответа не помнил. Зато «слышу» отдавалось теперь отчётливо, той самой интонацией, с какой он произнёс его в проходе.

— Рива. Дверь?

— Чисто. Никого.

— Держи дальше.

— Держу.

Он поднялся и обвёл глазами коридор. Новак стоял у двери процедурной, опустив карабин, и смотрел в боковой проход — туда, где под лампой лежало тело. Келлер видел, как его правая рука медленно поднялась к нагрудному карману, к тому месту, где лежал конверт. Пальцы коснулись клапана — и замерли. Новак постоял так секунду, глядя в проход, потом опустил руку и застегнул кнопку, которая и так была застёгнута.

Он ничего не сказал. Келлер тоже.

— Элиза, — сказал Келлер. — Скажи, что это. Сейчас. Пока мы здесь и пока никого нет.

Моро вытерла руки о бинт, поднялась и пошла с ним в проход. Штайн — следом, с тепловизором на шнурке и камерой в руке; она уже снимала: проход, лампу, тело, лицо. Холм остался на своём углу. Бек встал у начала прохода, держа направление у Моро за спиной.

Моро присела над телом и долго его не трогала — смотрела. Потом надела свежие перчатки, расстегнула жилет охраны, отстегнула пластины.

Подняла край куртки — и замерла. Келлер сперва увидел свежие пулевые раны, потом длинную линию между ними. Он ждал, что она перевернёт тело, осмотрит спину, сделает что-нибудь обычное. Она только отвела ткань дальше.

Линия оказалась швом. Старым, грубым; пули его повредили, но выше и ниже стежки уходили под края жилета. Келлер наклонился, проследил до конца. От ключицы вниз по груди тянулся длинный ровный рубец, грубо стянутый толстой нитью, и по разные стороны от него кожа была разной: с одной стороны тонкая, гладкая, с редкими светлыми волосками, с другой — грубее, толще, в старых мелких шрамах, с густым жёстким волосом. Левое плечо — то самое, где пуля Сото лязгнула о металл, — было открыто: под разорванной кожей виднелась стальная пластина, привинченная прямо к кости шурупами с широкими шляпками, а от неё вниз, к локтю, уходил блестящий стержень с шарниром, не имевшим ничего общего с тем, как устроен человеческий локоть. Вдоль стержня, на пластыре, тянулись две тонкие прозрачные трубки; в одной розоватая жидкость.

Рука, тянувшаяся к карабину, — левая, с толстыми квадратными пальцами — была пришита выше локтя. Шов шёл по кругу, как манжета. На предплечье под кровью синела татуировка: якорь и кривые домашние буквы. У Стефана никогда не было татуировок. Он их не любил.

— Это не одна травма, — сказала Моро очень тихо. Говорила по-английски, но так медленно, будто переводила с языка, который сама только что выучила. — Это вообще не травма. Здесь как минимум два человека. Может, три. Кожа разная, волосы разные. Рука — другого человека. Плечо — искусственная опора, на кости. Трубки — для чего-то… Не знаю для чего. Может, питание тканей. Может, препараты. Я не знаю.

— Как оно двигалось?

— Не знаю.

— Элиза.

— Я не знаю, Мартин, — сказала она, подняв голову, и он впервые за день увидел, как у неё дрогнуло лицо. — Я вижу швы. Вижу металл. Вижу, что этому телу… что голове Стефана… что этому телу должно быть очень плохо, а оно стояло и стреляло. Как это работает — я не знаю. Я медик. Я не… не тот, кто это сделал.

На новой перчатке уже была кровь — там, где она придерживала край куртки. Келлер отступил, давая ей место, и больше не спрашивал.

Она приподняла голову тела — бережно, двумя руками, как приподнимают голову живому пациенту — и посмотрела на затылок. По линии роста волос, от уха до уха, шёл тонкий хирургический шов. Края сведены ровно; Келлеру пришлось наклониться, чтобы различить мелкие стежки.

Моро опустила голову обратно и долго сидела молча.

— Нина. Снять всё. Каждую деталь. Шов на груди. Плечо. Руку с татуировкой. Затылок. Лицо.

— Снимаю, — сказала Штайн. Голос ровный, но рука с камерой дрожала.

Новак встал у Келлера за плечом и посветил на карабин в метре от тела.

— Оружие?

— Оставь.

— Магазин почти полный. Наш калибр.

— Оставь. Не знаем, откуда оно и что с ним делали. Не наше.

Новак разрядил карабин — так же аккуратно, как тот, наверху, — и положил к стене.

— Я видел, как его убило, — сказал он, глядя в стену. — Мартин. Я видел. Пуля в грудь, он упал и не шевелился. Я был в двадцати метрах. Я видел.

— Я знаю.

— Значит, его убило. Значит, это… — Новак замолчал. — Значит, его подобрали. Мёртвого. Привезли сюда. И сделали… вот это.

— Мы не знаем, что они сделали.

— Мы видим, что они сделали.

Он отошёл к началу прохода, к телу Сото. На часах было семь пятьдесят три.

Келлер пересчитал людей в коридоре. Семеро, считая себя. Задание требовало найти пострадавших и установить характер происшествия. Он посмотрел на Сото, на кровь у стены, потом на план, торчавший из нагрудного кармана. Серая часть листа начиналась сразу за дверью, которую им не велели открывать.

До этой минуты находки можно было передавать дежурной по порядку. Теперь первой строкой доклада шла фамилия его человека.

Он вызвал Тео.

— Тео, Келлер. Слушай внимательно и записывай. Первое. Потеря: Сото. Убит. Повторяю — Сото убит. Второе. Противник: человек в форме охраны объекта, вооружён, на оклик не отвечал, открыл огонь. Опознан как Стефан Ковач, погибший две недели назад на нашем прошлом контракте. Повторяю: опознан как Ковач. Тело — не человек в обычном смысле. Сшито из нескольких тел, с металлическими имплантами. Медик подтверждает. Ведём съёмку. Третье. Объект — не то, что заявлено. Как слышишь?

Пауза. Долгая. Потом голос Тео — тихий, сбитый:

— Слышу. Повтори про Ковача.

Келлер повторил.

— Принял, — сказал Тео. — Сото убит. Противник — Ковач, сшитый, импланты. Объект не соответствует. Передаю.

— Передай ещё. Слово в слово. «Руководитель группы требует подтвердить: кто именно со стороны оператора дал сведения об объекте. Фамилия, должность. Кто подписал описание „медицинская исследовательская площадка, особо опасных материалов нет“. Кто подписал план помещений. До получения ответа группа работает только в пределах установленного и сведения оператора достоверными не считает».

Тео повторил — медленно, по частям, дважды переспросив.

— Передал, — сказал он наконец. — Ответили: «Принято. Запрос передан руководству оператора».

«Принято. Передан». Келлер этот ответ знал. Сегодня он слышал его уже дважды.

Он ещё секунду смотрел на Сото у стены, с рукой у горла. Потом повернулся к двустворчатой двери в конце коридора — той, за которую увезли каталку, — и к боковому проходу, где под лампой лежал человек с белой прядью в брови и чужой рукой.

Снова посмотрел на интерком. Можно было позвать техника, потребовать ответственного, ещё раз услышать «подождите». Келлер провёл большим пальцем по кнопке на рации и убрал руку. Ему нужен был человек, который стоял над этой головой и сделал ровный шов от уха до уха. С ним он хотел поговорить без трубки и без посредников.

Глава 11. После выстрелов

Моро закрыла Сото глаза.

Пальцы убрала не сразу: подержала ещё, потом отвела руку и посмотрела, останутся ли веки на месте. Остались. Сото сидел у стены, склонив голову к плечу; с закрытыми глазами он стал похож на себя утреннего — когда ждал у машины, пока остальные соберутся. Моро поправила ему воротник, хотя закрыть им рану уже было нельзя.

Потом достала из кармана маленький блокнот в непромокаемой обложке и записала: время — семь сорок девять, примерно; причина — огнестрельное ранение шеи, повреждение сонной артерии и трахеи; помощь — прижатие, тампонада, без эффекта. Подпись. Рядом со временем поставила значок «приблизительно» и задержала карандаш. «Без эффекта» заняло меньше строчки. Перечитала, проверила, не пропустила ли чего, и закрыла блокнот раньше, чем захотелось дописать.

— Его надо убрать из прохода, — сказал Келлер у неё за спиной. Голос обычный, рабочий; Моро, наверно, одна слышала, чего ему стоило сделать его таким. — Здесь простреливается. Пойдём дальше — не хочу идти мимо него.

— Склад, — сказала Моро. — Склад расходников. Там дверь, стеллажи, там не стреляют.

Перенесли вчетвером — Келлер, Новак, Бек и она сама. В дверях пришлось остановиться и развернуться боком. Моро попросила поднять повыше; голова Сото откинулась, и Келлер перехватил его, прижав голову к своей руке. Никто не торопил. На складе было тесно, пахло картоном и спиртом. Моро освободила нижнюю полку у дальней стены, сдвинув коробки с перчатками, расстелила одноразовую простыню из чьей-то упаковки, и они положили Сото головой к стене. Руки она сложила ему на груди. Подумала — и сняла с его шеи арафатку: Сото носил её на каждом выходе, говорил, что от холода, а Риве однажды признался, что вязала мать. Накрыла ею лицо.

Келлер стоял в дверях и смотрел. Потом достал карандаш и на внутренней стороне двери, на белом пластике, крупно написал: «Д. СОТО. 07:49. ВЕРНЁМСЯ».

— Это не эвакуация, — сказал он, не глядя на неё, будто отвечал на вопрос, которого никто не задавал. — Мы его не вынесли. Мы его положили. Хочу, чтобы это было записано правильно.

— Я записала.

Он кивнул и вышел.

Моро осталась у полки. Упаковка с простынями раскрылась, край верхней вылез наружу; она заправила его, расправила смятую плёнку. С первого раза не закрылось. Попробовала ещё и поставила упаковку к стене, чтобы не разошлась. Только тогда повернулась к двери.

И вспомнила: подсумки.

Вернулась к Сото, приподняла край арафатки ровно настолько, чтобы не видеть лица, и проверила разгрузку. Три магазина из четырёх на груди целы; четвёртый, верхний, пробит той же очередью, что пришлась в шею, — корпус смят, пружина торчит наружу. Задние подсумки остались под телом. Моро просунула руку под плечо — и арафатка соскользнула со щеки. Она поправила ткань и вынула руку. Перевернуть его ещё раз сейчас она не могла. Отстегнула три целых магазина и короб ленты, который Сото с утра нёс для Ривы, — тот висел у него на боку на отдельном ремне, — и вынесла всё в коридор.

Рива взял короб молча. Магазины Келлер раздал: один Беку, два себе.

С Тео Келлер говорил у подножия стальной лестницы — там связь была чуть лучше. Моро слушала, сидя на корточках у своей сумки в двух шагах.

— …повторяю: требуем медицинский приём на поверхности. У нас один погибший, тело оставлено внутри, на складе, нижний уровень. Раненых нет. Повторяю: раненых нет. Медицинский приём — на случай, если найдём пострадавших. Второе. Требуем уточнить задачу. Задача поставлена по сведениям оператора. Сведения не соответствуют обстановке. Подтвердите, остаётся ли задача прежней или группа выходит. Третье. Подкрепление. Есть ли возможность направить к объекту ещё одну группу?

Тео ответил через несколько секунд. Его голоса Моро не слышала — видела только, как Келлер слушает, опустив голову и глядя в решётку ступеней.

— Понял. Повтори.

Пауза.

— Понял. Отбой.

Он повернулся к группе. Все в коридоре смотрели на него — Моро, Новак, Бек, Штайн, Рива у пулемёта, Холм на своём углу.

— Тео передал всё дежурному оператора. Оператор подтвердил получение. Медицинский приём подрядчик может организовать, но не раньше чем через полтора-два часа: ближайшая бригада на другом вызове, здесь же, в зоне. Подкрепления нет. Других групп у подрядчика на этом направлении нет, только мы. Задача без изменений, пока оператор не ответит. Оператор пока не ответил.

— А владельцы? — спросил Новак. — Те, кто платит за площадку. Их кто-нибудь спросил?

— Оператор говорит, что передал запрос «руководству». Кто это — не сказали. Когда ответят — не сказали.

— То есть мы одни.

— Мы — и Тео наверху. Тео с машиной, станцией и пистолетом. Он не подкрепление.

Моро вспомнила, как Тео у ворот освобождал себе место на столе. Скоро он прочтёт их доклад кому-нибудь, кто тоже переспросит про Стефана, — а потом останется в будке ждать следующего вызова. Хотелось попросить Келлера передать ему пару слов от неё. Не придумала каких. Сумка лежала раскрытой, и Моро вернулась к ней.

Новак подошёл, когда она перекладывала сумку.

Сел рядом на пол, положил карабин на колени. Обычно он заговорил бы сразу — за три года Моро привыкла к его коротким вопросам, за которыми уже стояло решение. Сейчас Новак только смотрел, как она перекладывает упаковки из кармана в карман. Моро закончила и повернулась к нему.

— Элиза, — сказал он наконец. — Скажи прямо. Это был он? Или нет?

Она закрыла сумку.

— Что именно ты хочешь знать?

— Стефан это был или кто-то, кого сделали похожим. Маска. Пересадка лица. Двойник. Не знаю. Что-нибудь.

Он так пристально смотрел ей в лицо, что Моро отвела глаза на его карабин. Можно было сказать: не Стефан. Тело и правда принадлежало не одному человеку. Но Новак спрашивал про того, кто стоял под лампой, а у неё в руках ещё жила тяжесть этой головы, когда она смотрела шов. Она снова подняла глаза.

— Лицо — его, — сказала она медленно. — Ни маски, ни грима я не увидела. Голова, скорее всего, его. Что сделали с тем, что внутри неё, — не знаю.

— Значит, он.

— Голова — его. Тело — нет, ты сам видел. А двигалось ли оно потому, что внутри был Стефан, — я не знаю, Томаш. И здесь не узнаю.

Новак слушал, глядя на свои руки.

— Я верю тому, что ты видел тогда, — сказала она тише.

Он потёр ладонью колено, оставив на ткани тёмный след.

— Больше я сказать не могу, Томаш.

— Я надеялся, что ты скажешь.

— Я знаю.

Новак взял карабин и встал. Моро тоже начала подниматься, но он уже отошёл к Беку. Она осталась сидеть. В Братиславе его ждала сестра Стефана. С ней он, наверное, начнёт так же: сядет, положит руки на колени и будет искать первые слова. Моро взялась за застёжку сумки. Застёжка была уже закрыта.

Интерком зазвонил в восемь ноль одна.

Высокий повторяющийся писк резанул уши. На панели у двустворчатой двери замигала кнопка «Б», ниже дежурной. Келлер подошёл первым и снял трубку. Моро поднялась следом: такой звук она слышала на сестринском посту, когда больной жал кнопку вызова.

Трубка была старая и громкая — Моро стояла рядом и всё слышала.

Сначала шорох. Потом дыхание, частое, хриплое, у самого микрофона. Потом голос — мужской, молодой, по-русски, сорванный, шёпотом:

— …Кто это? Кто это? Вы не из них? Помогите… Нас тут… Мы тут… Ради бога, кто-нибудь…

Моро придвинулась к трубке. Переводить про себя не пришлось: так просят о помощи в любой приёмной, этими самыми словами. Человек боялся, что ему не ответят. Келлер прижал трубку плотнее, и ей пришлось наклониться к его плечу, чтобы не потерять голос.

— Мы группа реагирования, — сказал Келлер по-русски, медленно, чётко. — Где вы? Сколько вас? Вы ранены?

— Двое нас… мы… Они… — Голос сорвался — то ли в кашель, то ли во всхлип. — Мы в… я не знаю, где мы. Тут ремни. Тут…

Щелчок. Голос пропал, будто выдернули провод. Тишина — секунда, две. Потом второй щелчок, и в трубке зазвучал уже знакомый голос — тот самый, сиплый, усталый, по-английски с акцентом:

— Это была ошибка. Не обращайте внимания. Это пациент. Он… не в себе. После ночи. Дезориентирован. Ему оказывают помощь.

— Где он? — спросил Келлер по-английски. — Где этот пациент?

— Ему оказывают помощь.

— Где?

— В зоне Б. Это не ваша зона. Пожалуйста. Не надо… Подождите на месте. Ответственный скоро к вам выйдет.

— Ваш охранник только что убил моего человека, — сказал Келлер очень тихо. — Охранник, который две недели назад был мёртв. Вы понимаете, о ком я?

Пауза. На этот раз такая долгая, что Моро решила — связь оборвалась. Потом голос сказал, уже без запинок, на одном выдохе:

— Подождите на месте.

Щелчок. Тишина.

Келлер медленно повесил трубку.

— Что ты услышала, Элиза?

— Он спрашивал, кто мы, просил помощи, говорил про ремни. Потом его перебили. В каком он состоянии — не знаю. Но он живой, и, по его словам, с ним ещё кто-то.

— А техник?

— Не дал ему договорить. Сказал: «Зона Б». Где её искать и сколько там людей на самом деле — не знаю.

Келлер посмотрел на табличку «Зона В», потом на кнопку «Б». Моро казалось, он сейчас снова снимет трубку, но он убрал руку от панели. Они стояли у двери, а голос пришёл из места, которого на их плане не было. Келлер повернулся к группе; прежде чем заговорить, он посмотрел в сторону склада.

— Где зона Б, мы не знаем, — сказал он всем. — На плане её нет. Зона В — за этой дверью, туда увезли каталку. Зона Б может быть за ней, может быть в другой стороне, может быть на другом уровне. Не знаем, сколько там людей, кто их держит и чем вооружён. Знаем, что там минимум один живой, который просил о помощи, и минимум один, кто очень не хочет, чтобы мы его нашли.

— Идём? — спросил Рива.

— Не так. Слушайте. Мы не лезем во всё подряд. Проверяем то, что рядом: боковой проход, откуда вышел… Ковач. Он откуда-то пришёл. Там, может, есть ход к другим помещениям. Проходим до первого поворота и до первых дверей. Смотрим. Ничего не вскрываем без моей команды. Путь к лестнице всё время держим открытым. Бек у лестницы. Рива на двустворчатой двери, как сейчас. Холм с нами, на проход.

Он посмотрел на Новака.

— Томаш. Ты вторым, за мной. Если увидишь что-то, что не сходится, — что угодно, — останавливаешь. Не спрашиваешь меня. Останавливаешь. Я подчинюсь.

Новак долго смотрел на него — так же, как утром у машины, когда Келлер пообещал съездить с ним к сестре Стефана.

— Хорошо, — сказал он.

Пока Келлер расставлял людей, Моро смотрела на Штайн и Холма.

Холм держал проход через прицел, Штайн смотрела туда же в тепловизор. Моро привыкла, что они почти не разговаривают: одно слово, короткий взгляд — и оба уже знают, куда смотреть дальше. Теперь Нина задерживалась на каждом углу.