Химера. Нижний уровень

— Куда?

— За эту дверь. А дальше не знаю.

«Персонал» заперт не был. За ним начинался служебный коридор приёмного блока, а в его конце, за ещё одной дверью, стенка из сэндвич-панелей кончалась и начинался бетон портала — серый, тяжёлый, в потёках. Отсюда вниз уходила старая лестница, широкая, бетонная, строенная теми же людьми, что и сам портал: два пролёта, площадка, ещё два. Внизу открывалась просторная площадка с белыми панелями на стенах — приёмная сторона, как стояло на плане. Слева от неё уходил короткий белый коридор, в конце которого виднелась толстая стальная створка, отведённая к стене; над коридором висела табличка: «Переход к КП. Только персонал». На плане Келлера за этой дверью было серое. Он её отметил и туда не пошёл.

Справа, в стене, был другой проём — в современной стальной раме, — за ним площадка и стальная лестница вниз. Решётчатые ступени, крутые, как на корабле, перила, промежуточная площадка на консолях, видная сверху, — а дальше темнота, и в темноте, глубоко, тусклый жёлтый свет.

Сото первым шагнул на площадку и встал.

— Шеф. Тут оружие.

В углу площадки, между перилами и стеной, лежал карабин. Короткий, чёрный, с подствольным фонарём, ремень оборван у антабки. Затвор на задержке. Магазин торчал из приёмника наискось, вставленный только наполовину. Рядом на решётке — пустой магазин, ещё один, полный, валялся ступенькой ниже.

Келлер постоял над карабином, не трогая.

— Моро. Новак. Посмотрите. Остальные стоп. Вниз пока не идём.

Он вызвал Тео.

— Тео, Келлер. Мы в приёмном блоке, у лестницы на нижний уровень. Следы стрельбы, кровь, брошенное оружие охраны. Людей нет. Как слышишь?

— Слышу хорошо, — отозвался Тео через секунду. — Принял: у спуска, стрельба, кровь, брошенное оружие, людей нет. У меня тихо. Внутренняя связь молчит.

— Принято. Следующий доклад через десять минут или по изменению.

— Принято.

Келлер посмотрел на лестницу. Она уходила вниз, в бетон. Ладонь на перилах ощутила тёплый ток воздуха снизу; пахло машинным маслом, хлоркой и чем-то приторным, что не выветривалось даже здесь, у верхней площадки.

***

За дверью, которую открыл Волков, коридор шёл прямо метров десять, потом сворачивал направо, и за поворотом начиналось то, что Серов понял не сразу.

Сначала это выглядело как очередное старое помещение — большой зал с высоким потолком, почти весь занятый огромным, в человеческий рост, железным кожухом. Облупленная зелёная краска, трафарет: «ФВУ-2. Не включать без команды». От кожуха под потолок уходили квадратные вентиляционные короба — старые, клёпаные, обмотанные истлевшей мешковиной. Ни звука, ни движения. Мёртвый агрегат, который давно никто не включал — ни по команде, ни без.

Но воздух двигался. Серов чувствовал его лицом.

— Командир, — позвал Волков от дальней стены. — Сюда.

Серов подошёл. У дальней стены, рядом со старым коробом, шёл ещё один — круглый, гладкий, из оцинковки со спиральным швом. Он выходил из пролома в стене — аккуратного, недавнего, края бетона ещё не потемнели, — тянулся через зал на новых кронштейнах и уходил вниз, в пол, через такой же свежий пролом. Волков приложил к нему ладонь.

— Тёплый. И гудит, слышишь? Тихо, но гудит. Где-то внизу вентилятор работает. Не этот. — Он кивнул на старый кожух. — Этот сдох, когда тебя ещё в школу не отдали.

Серов приложил ладонь. Короб и правда был чуть тёплым и чуть вибрировал — так ночью, когда в квартире тихо, вибрирует холодильник.

— И вот, — сказал Волков, посветив вниз.

Вдоль стены, на тех же новых кронштейнах, под коробом шёл кабель. Толстый, в оранжевой оболочке, с белой маркировкой через каждые полметра. Рядом ещё два, потоньше, серые. Все три на пластиковых стяжках — новых, белых, не пожелтевших. Кабели входили в зал через тот же пролом, что и короб, и уходили вниз через тот же пролом в полу.

— Это не старьё, — сказал Волков. — Это прокладывали год назад. Может, два. Не больше. Кто-то пользуется нижними помещениями.

— Кто?

— Не знаю. — Волков выпрямился. — Монтаж гражданский. Аккуратно, по линеечке. Как в больнице.

Серов ещё раз коснулся короба. Через перчатку тепло почти не чувствовалось; он стянул её и тронул металл пальцами. Вибрация была ровная. Где-то внизу работала машина — и там должны были уметь выгонять этот воздух наружу. Он натянул перчатку и стал осматривать стену возле кабелей.

— Шатов.

Шатов стоял у входа в зал, держась за косяк. Звон в ушах, по его словам, стал тише, но ещё мешал. Серов показал на стену у входа — сам заметил, только проходя мимо: там, на высоте плеча, висела небольшая серая коробка с кнопкой и решёткой динамика. Новая, как стяжки на кабелях. Под кнопкой табличка: «П-4».

— Глянь, что это.

Шатов нашёл у коробки тонкий серый кабель — тот самый, что шёл вдоль стены.

— Интерком, — сказал он, всё ещё громче обычного. — Внутренняя связь, проводная. С нашей станцией не соединишь. Но кого-то отсюда вызвать можно.

— Работает?

Шатов нажал кнопку. Коробка коротко пискнула, на маленьком тусклом табло под решёткой загорелась надпись — латиницей и кириллицей, мелко: «ВЫЗОВ: ДЕЖ.». Кнопка была одна, выбирать, кого звать, она не позволяла: пост, видимо, был устроен так, чтобы отсюда звонили только одному адресату. Динамик зашипел, потом пошёл длинный ровный гудок. Ещё. Ещё. Серов насчитал восемь, прежде чем гудки оборвались и табло погасло.

Шатов нажал ещё раз, но отпустил до первого гудка.

— Вызов проходит. Ответа нет. — Он посмотрел на табличку, потом на Серова. — Куда звонит — не знаю.

— Попробуешь позже.

— Попробую.

Семь сорок девять. Из глубины донеслись два глухих хлопка, почти слитых, потом короткая дробь. Оцинкованный короб отозвался дребезгом. Серов поднял голову, но звук уже погас, и в зале снова ровно гудело. Волков тоже прислушивался. Провёл лучом по месту, где короб уходил в пол, и опустил фонарь.

Серов обернулся к коридору, где ждали остальные. Мухин лежал на плащ-палатке у самого входа в зал, Зорина сидела рядом на корточках и проверяла повязку. Руденко держал коридор у поворота. Беседина — уже за ним, ближе к залу.

— Гвоздя сюда, к стене. Проход освободим. Егор, пробуешь между переносками. Только его не буди.

Шатов посмотрел на Мухина и убрал руку от кнопки. Зорина уже подбирала углы плащ-палатки.

Мухина перенесли. Выходов из зала было три: тот, которым вошли; старая дверь в боковой стене, ржавая, закрытая; и широкий проём в дальнем углу, за которым начиналась лестница вниз — бетонная, широкая, с перилами из трубы. Короб и кабели уходили туда же.

— Идём за кабелем, — сказал Серов Руденко. — Кто его обслуживает, тот снаружи приходит.

Руденко подошёл к лестнице и глянул вниз.

— Марш короткий, но крутой. Гвоздя — втроём. Где ставим, если что?

— Внизу. Если там ровно.

— Гляну. — Руденко передал пулемёт Волкову и ушёл. Вернулся через минуту. — Ровно. Ступеней десять, внизу площадка широкая, дальше коридор. Нормально.

Беседина тем временем задержалась у начала лестницы, разглядывая пыль под ногами.

— Командир, — сказала она негромко. — Глянь на пол.

Серов подошёл. Пол в зале был покрыт пылью — старой, серой, ровной, как снег на нетронутом поле. В ней отпечатались их собственные следы — свежие, чёткие, с рисунком подошв. И ещё один след.

От края верхней ступени через весь зал к ржавой боковой двери тянулась полоса шириной сантиметров шестьдесят, с размытыми краями, — будто по пыли протащили что-то тяжёлое, мягкое, не на колёсах. Внутри полосы пыль была сбита до бетона. По краям — два узких параллельных желобка, как от чего-то твёрдого, что волочилось следом. Полоса доходила до боковой двери и упиралась в неё. Обратной не было.

— Свежий, — сказала Беседина. — В желобках пыль не осела. Будь ему больше суток — хоть немного бы присыпало. Не присыпало.

— Что тащили?

— Не знаю. Тяжёлое. Широкое. Не ящик — от ящика края прямые. Что-то мягкое. Или в мягком.

Серов посмотрел на ржавую боковую дверь. Закрыта. Ручка — такая же, как на той, что вскрыл Волков, — по краю блестела чистым металлом, там, где за неё недавно брались.

— Волков. Эта дверь.

Волков осмотрел чистый край и осторожно нажал. Ручка не поддалась.

— Открывали. Недавно. Изнутри или снаружи — не знаю. Сейчас заперто.

— Вскроешь?

— Вскрою. Минут пять.

Серов прикинул. Пять минут. Дверь, за которую что-то утащили. След, который не вернулся. Мухин на плащ-палатке у стены. Лестница вниз, за кабелем, к тому, что работает.

— Потом. Если вернёмся этой дорогой. Сейчас — вниз.

Проходя мимо носилок, он ещё раз оглянулся на дверь. Чистый край ручки блеснул в свете фонаря. Из-за двери не доносилось ни звука. Мухин открыл глаза, почувствовав движение под плечом, и Серов сказал ему, что сейчас опять будут ступеньки.

Руденко забрал у Волкова пулемёт. Волков и Шатов подняли носилки, Зорина поддержала ноги. Беседина пошла первой. На широкой бетонной лестнице в пыли отпечатались чужие рифлёные подошвы. Несколько пар. Вниз и вверх.

На середине марша Беседина остановилась и подняла руку. Группа встала.

— Свет, — сказала она.

Серов подошёл и посмотрел вниз, в пролёт.

За площадкой на стене лежал белый прямоугольник. Ровный свет новой панели — такой оставляют ночью в больничном коридоре, одну лампу над дверью. Серов опустил свой фонарь. Прямоугольник остался на бетоне. Никакая тень через него не прошла.

Где-то там, внизу, горел свет, который кто-то включил и никто не выключил.

Часть III. Не вернулись

Глава 9. Разрешённая зона

Моро присела возле карабина, но сначала провела фонарём по площадке и перилам. Потом вернула луч к оборванному ремню.

— Крови нет. Ни здесь, ни на железе.

Келлер глянул вниз, сквозь решётчатые ступени. Если человека унесли — оружие осталось здесь. Если ушёл сам — ушёл без него.

Новак тем временем разглядывал магазины.

— Наш калибр. Пять пятьдесят шесть. Один пустой, один полный. Что в приёмнике — не знаю, не трогал. Затвор на задержке — значит, предыдущий расстрелял до конца. Расстрелял, начал менять. — Он поднял оборванный конец ремня. — И здесь выронил. Его дёрнуло. Или его дёрнули.

— Кто?

— Не знаю. Что-то, что тянет за ремень сильнее, чем человек держит.

Новак ещё раз посветил на оборванный конец. Келлер думал, что он добавит другое объяснение. Тот только опустил фонарь, чтобы не слепить Моро.

— Разрядить и оставить. Не наше.

Новак вынул магазин из приёмника, проверил патронник. Разряженный карабин положил к стене; полный магазин подержал в руке и оставил рядом с остальными. Пальцы оставили на чёрном корпусе две полосы в пыли. Келлер посмотрел на оружие у стены: теперь оно выглядело аккуратно сложенным, почти приготовленным к выдаче. Пришлось напомнить себе, как минуту назад магазин торчал из приёмника.

— Вниз. По одному. Бек — смотри лестницу.

Стальная лестница уходила в бетонную шахту двумя длинными крутыми маршами, по восемнадцать ступеней, с площадкой на консолях посередине. Под решёткой темнел нижний пролёт, а глубоко внизу горел тусклый жёлтый свет. Ступени гудели под ногами, как струны.

Бек спустился первым до площадки и посветил на стену.

— Шеф, глянь.

Келлер спустился к нему. Площадка держалась на стене бетонного колодца двумя способами: сзади — на стальной балке, уходящей в стену, и сбоку — на кронштейне с анкерами, вбитыми в бетонную полку, выступающую из кладки. Бек светил на боковой кронштейн. Один анкер был вырван наполовину: головка торчала из бетона больше чем на сантиметр, гайка перекошена. От анкера по полке шла одна длинная трещина — уходила за край площадки и терялась в глубине. На самом кронштейне — свежие яркие отметины, будто по нему чем-то били. Или стреляли.

— Пули, — сказал Бек, проведя пальцем по одной. — Рикошет, скорее. Кто-то стрелял вниз, по пролёту, и попадал в железо. Анкер вырвало нагрузкой — кто-то тяжёлый упал на край, или что-то тяжёлое ударило.

— Держит?

— Держит. Пока. — Бек посветил на заднюю балку, потом попытался заглянуть под площадку, но не смог: задний узел прятался за бетонным выступом, и увидеть его можно было только снизу, с нижнего марша, да и то не целиком. — Сзади не вижу. Если сзади живое — людей выдержит. По одному, без прыжков. Если нести что-то тяжёлое — я бы сначала глянул снизу.

— Понял. По одному, — громче, для всех, сказал Келлер. — Без спешки. На площадке не скапливаться.

Спустились. Каждый проходил площадку быстро, но без рывков, и каждый, проходя, невольно косился на торчащий анкер. Келлер шёл предпоследним, перед Холмом, и слушал, как гудит под ногами железо.

Внизу был коридор.

У подножия лестницы Келлеру показалось, что они пришли куда собирались. Белые моющиеся панели, серый линолеум, загнутый на стены, светильники через один, как наверху. Так выглядели госпитали, где он бывал, и частный медицинский центр на побережье, где однажды охранял конференцию. И таблички привычные: «Процедурная-1», «Процедурная-2», «Пост медсестры», «Палата наблюдения», «Аптека», «Склад расходных материалов».

Он сверил их с планом. Всё на месте. Только у поста медсестры никто не поднял головы на звук восьми пар ботинок, сошедших с железной лестницы.

Комнаты проверяли по очереди, парами, как учили: один открывает и держит, второй входит и смотрит. Келлер с Сото взяли процедурные, Новак с Беком — аптеку и склад, Моро со Штайн — палату. Холм остался у подножия лестницы, развернув SCAR вдоль коридора; Рива с пулемётом встал у поворота, где коридор уходил дальше, к серой зоне на плане.

Процедурная-1 была чистой — почти. Стол, лампа, шкафы с инструментами, аппарат УЗИ, монитор на кронштейне — экран светился заставкой: логотип медицинской компании медленно плавал по синему полю. Сото задержался у аппарата, глянул на клавиатуру, потом на дверь за спиной Келлера. Ничего не было оторвано, ничего не приготовлено к выносу. На полу у стола — опрокинутый поднос, рассыпанные упаковки шприцев. На столе — смятая простыня с бурым пятном размером с ладонь.

Процедурная-2 была хуже. Здесь стреляли: в стеновых панелях дыры, ровные, на уровне груди, три в ряд, будто кто-то провёл очередью справа налево. Под дырами брызги на белом пластике, уже бурые. Кресло на колёсиках опрокинуто. У стены стоял аппарат ИВЛ — включённый, с зелёным индикатором, дыхательный контур свисал до пола, никуда не подключённый. Аппарат стоил больше, чем годовой контракт Келлера. Его не взяли. Его даже не выключили.

— Если б тут мародёрничали, — сказал Сото, глядя на аппарат, — первым делом взяли бы это.

— Тут не мародёрничали.

— А что?

— Не знаю, — сказал Келлер и вышел в коридор.

Новак с Беком вернулись из аптеки. Шкафы целы, сейфовая дверь заперта, на полках упаковки, ампулы, флаконы — всё на месте, судя по аккуратным наклейкам, всё по описи. На складе то же самое. Ничего не вынесено. Никто не искал наркотики, никто не ломал сейфы.

Моро вышла из палаты последней.

— Четыре койки. Все пустые. Бельё смято на двух. На одной следы фиксации: ремни на запястьях и щиколотках, расстёгнуты. Мониторы включены, датчики сняты. На одной капельница — висит, полная, катетер вырван, на простыне кровь. Немного. Как будто человек сам выдернул. Или ему выдернули, когда поднимали.

— Зачем их пристёгивали?

— В реанимации ремни бывают. Для возбуждённых пациентов, чтобы трубки не сорвали. Зачем здесь — не знаю.

Келлер вышел к повороту, где стоял Рива, и посмотрел дальше. Коридор продолжался ещё метров двадцать — те же белые панели, тот же линолеум — и упирался в двустворчатую дверь, широкую, с резиновыми уплотнителями и круглыми иллюминаторами в створках. Закрытую. Над ней табличка: «Зона В. Только для допущенного персонала». На плане это была последняя прорисованная дверь. Дальше начиналось серое.

А по линолеуму, от палаты к этой двери, шли две параллельные полосы.

Чёрная резина, въевшаяся в светлый пол. Так проскальзывают колёса тяжёлой каталки на развороте. От палаты к двери. Несколько раз. Потом обратно — бледнее, будто каталку возвращали пустой. Потом снова туда.

— Вот, — сказал Новак, подходя. — Вывезли.

— Кого?

— Раненых. Пациентов. Кто тут лежал. После драки охрана или персонал утащили всех туда, глубже, где безопаснее. — Он кивнул на двустворчатую дверь. — Логично. Если наверху стреляют, людей тащишь вниз.

Келлер посмотрел на круглые окошки. Там могли работать врачи — занятые своими пациентами, уверенные, что верхняя связь пропала насовсем. Тогда достаточно было дать о себе знать. Он уже потянулся к рации, чтобы сообщить Тео, но Моро всё ещё разглядывала следы колёс, и он опустил руку.

— Элиза. Что скажешь?

Моро присела над полосами и посветила вдоль них.

— Каталку возили. Несколько раз. Туда — тяжёлую, обратно — лёгкую, это видно. Кого на ней возили — не видно. — Она подняла голову. — Если это эвакуация раненых — где следы помощи? В процедурной кровь, но ни упаковок от перевязочного, ни жгутов, ни обёрток от гемостатиков. Если людей спасали, их кто-то перевязывал. Здесь их не перевязывали. Здесь их увозили.

— Может, там перевязывали, — сказал Новак, кивнув на дверь.

— Хотела бы я их увидеть, — сказала Моро, глядя на закрытые створки.

Келлер постоял ещё секунду и вызвал Тео.

— Тео, Келлер. Мы на нижнем уровне, медицинское крыло. Помещения по плану проверены. Следы стрельбы в процедурной, кровь, людей нет. Оборудование и медикаменты на месте, не тронуты. Палата пуста, на койках следы фиксации. Следы каталки ведут к двери в зону В, за пределы нашего плана. Почему нет людей — не установили. Повторяю: не установили.

Тео ответил сквозь шипение; первые слова пропали, потом голос прорезался:

— Принял. Медицинское крыло. Причина не установлена. К зоне В — только следы каталки. Передаю подрядчику.

Келлер дождался конца фразы. Связь пока держалась.

— Передавай.

У двустворчатой двери на стене висела серая панель — как на посту у ворот, только поменьше: кнопки, трубка на рычаге, табло. Подпись: «ЛЕСТН. Н / ВНУТР.». Зелёным горела одна кнопка: «ДЕЖ.».

Келлер снял трубку и нажал.

Гудок. Второй. На третьем гудок оборвался, в трубке щёлкнуло, зашуршало, и мужской голос — живой, усталый, сиплый, как у человека, который давно не спал и много говорил, — сказал по-английски с сильным акцентом:

— Да.

Ответа Келлер не ждал и на долю секунды замешкался.

— Руководитель группы реагирования по договору оператора. Мы на нижнем уровне, у двери в зону В. Кто со мной говорит?

Пауза. В трубке слышалось дыхание — частое, неровное — и что-то ещё на фоне: тихий ритмичный писк, как от медицинского монитора, и гул — то ли вентиляции, то ли какой-то большой машины.

— Техник. Я техник. Дежурный.

— Имя?

— Неважно. — Пауза. — Вы от оператора?

— От подрядчика оператора. По договору реагирования. Нас вызвали после ночного инцидента. Связь с площадкой потеряна в три сорок. Что у вас происходит?

— Здесь… — Голос замолчал, и Келлер услышал, как на том конце прикрыли трубку ладонью и заговорили с кем-то — неразборчиво, но, кажется, по-русски. Ладонь убрали. — Здесь была ситуация. Ночью. Сейчас под контролем. Частично. Я узнаю, кто может к вам выйти. Ответственный за площадку занят. Подождите.

— Сколько пострадавших?

— Есть пострадавшие.

— Сколько? Где они? Им нужна помощь? С нами медик.

— Пострадавшим оказывают помощь, — сказал голос, и два последних слова дались ему медленнее первых. — Им не нужно… Не надо входить. Пожалуйста. Не входите в зону В. Там оборудование. Не трогайте оборудование. Я узнаю, кто может выйти. Подождите на месте.

— Сколько погибло ночью?

Пауза — длинная.

— Я не могу сказать.

— Не можете или не знаете?

— Подождите на месте, — повторил голос, и связь прервалась.

Келлер ещё подержал трубку у уха. Связи уже не было, а он пытался вспомнить, в какой момент техник прикрыл микрофон — до вопроса о пострадавших или после. На том конце был кто-то ещё, и техник говорил с ним, прежде чем продолжить разговор. Слов за ладонью Келлер не разобрал.

«Не трогайте оборудование» — это он разобрал хорошо. Положил трубку на рычаг.

— Что он сказал? — спросил Новак.

— Чтобы мы ждали и ничего не трогали. Не пускает он нас туда сильнее, чем зовёт к своим раненым.

— Может, там правда что-то опасное, — сказал Бек. — Реактивы. Излучение. Инфекция. Медицинская же лаборатория.

— Может. Нам сказали — «особо опасных материалов нет, по имеющимся данным».

— Значит, данные плохие.

— Ответственный за площадку мог бы уточнить. Но он занят.

Семь сорок одна. Ждать, сказал техник. Подождите на месте. Ответственный занят.

В трубке наконец-то оказался живой человек. Сразу решить, что ему нельзя верить, было трудно: слишком долго они пытались хоть до кого-то дозвониться. Келлер посмотрел на Моро. Она стояла рядом, ждала его решения, но сумку не ставила. За дверью могли лежать те, к кому она сейчас нужна, — и могли быть люди, которые только что стреляли в процедурной.

— Ждём пять минут. Потом звоню снова. Не выйдут — решаем, идём ли за дверь. До тех пор держим этот коридор. Холм, Рива — позиции.

Холм поднялся от подножия лестницы и встал так, чтобы держать сразу двустворчатую дверь в конце коридора и боковой проход, уходивший направо от поворота, — узкий, тёмный, с одной лампой где-то в глубине. Сместился к стене, за угол дверного проёма аптеки, держа в поле зрения Моро у колёсных следов: ствол SCAR проходил сбоку от её головы. Моро, не поднимая глаз, отодвинулась на полшага влево, освобождая ему линию. Друг другу они не сказали ни слова.

Рива поставил пулемёт на сошки у противоположной стены, стволом на двустворчатую дверь, и лёг, подоткнув под локоть свёрнутую куртку. Остальные разошлись по углам: Новак — к процедурной, Бек — к лестнице, Штайн — к боковому проходу, тепловизор наготове.

— Нина. Что у тебя?

Штайн подвела прибор к краю двустворчатой двери и опустила.

— Закрыто плотно. В окошках — моё отражение. — Она перевела тепловизор на боковой проход и замерла. — Тут. Подожди.

Келлер подождал.

— Тут… — Штайн нахмурилась. — Тепловое пятно. В конце прохода, у поворота. Из-за угла торчит край. Высоко — на уровне головы, если человек стоит. Неподвижное.

— Человек?

— Не знаю. Край тёплый. Может, лампа. Может, кто-то стоит за углом. Целиком не вижу.

Келлер тихо сказал по общей связи:

— Внимание. Боковой проход направо. Тепловое пятно у поворота, на уровне головы. Видно только край. Не опознано. Огонь без команды не открывать. Сото — ко мне.

Сото подошёл, прижимая локоть к подсумку, чтобы не задеть Моро. Того, что увидела Штайн, он ещё не видел и смотрел на Келлера, ожидая, с какой стороны брать проход.

— Займи угол у прохода. Выйдет кто оттуда — первым видишь ты. Окликаю я. Ты держишь.

— Понял, шеф.

Сото встал за угол дверного проёма у начала бокового прохода, прижался плечом к стене, поднял карабин. Келлер встал за ним, на полшага сзади и левее, чтобы видеть проход поверх его плеча. Рива оставил пулемёт на двустворчатой двери, держа второе направление.

Пять минут, отведённые на ожидание, прошли. Никто не вышел. Интерком молчал.

Келлер уже собрался вернуться к панели и позвонить снова, когда Сото сказал очень тихо:

— Движение.

Из-за поворота в конце бокового прохода, метрах в пятнадцати, вышел человек.

Под лампой стали видны чёрный бронежилет с нашивкой охраны объекта, шлем с поднятым стеклом, тёмная ткань до самых глаз. Карабин стволом в пол. Короткий — такой же, как на лестнице.

— Назовите себя! Оружие на пол! — Келлер повторил по-русски, оставляя Сото впереди.

Человек стоял под лампой. Голова чуть склонилась набок; Сото плотнее вжался плечом в стену.

— Палец на спуске, — сказал он.

— Вижу. Держи.

Келлер смотрел поверх его плеча на карабин и нашивку. Их вызвали после стрельбы. Этот человек мог быть одним из тех, кому нужна помощь; глаза оставались в тени поднятого стекла. Келлер сдвинулся к краю проёма, оставаясь за Сото.

— Мы от оператора. Опустите оружие.

Человек повернул голову к лампе. Свет прошёл по переносице, по скуле и задержался у края левой брови.

Белая прядь. Несколько волосков у виска.

Келлер помнил, как она темнела, когда этот человек снимал мокрый шлем и вытирал лоб рукавом. В ухе ещё звучал голос Сото: палец на спуске. В проходе стоял человек, которого две недели назад Новак видел мёртвым.

Келлер открыл рот. Имя застряло.

Глава 10. Тот, кого оставили

— Стефан, — сказал Келлер.

У процедурной скрипнули ботинки. Новак выдохнул что-то по-чешски и шагнул к проходу.