Химера. Нижний уровень

Зорина вытащила из сумки плащ-палатку, расстелила в канаве, и Мухина переложили на неё. Серов взялся за один угол, Волков за другой.

— Беседина первая, смотришь насыпь. Только то, что видишь. Руденко сзади, держит посадку. Шатов — связь. Пошли.

Пошли. Тащить Мухина по дну канавы было тяжело: плащ-палатка цеплялась за обломки, Мухин стонал сквозь зубы на каждой неровности, Волков с другой стороны сбивался с шага. Угол выскальзывал у Серова из ладони; он перехватывал его на ходу, а стоило ослабить хват — плащ-палатка ложилась на обломки, и Мухин стонал громче. Автомат колотил по спине. Сзади были слышны шаги Руденко, впереди виднелась Беседина — только эти двое сейчас могли ответить, если из посадки снова откроют огонь.

— Посадка молчит, — сказал Руденко. И громче, потому что Серов не ответил: — Посадка молчит, говорю!

— Понял!

— Насыпь, — сказала Беседина. — Пусто. Кусты, бетон. Людей нет. Движения нет.

Шатов пытался говорить с поддержкой. До Серова долетали обрывки:

— …трёхсотый, один тяжёлый… двухсотый, один… к точке выйти не можем… прошу…

Ответ пришёл через минуту, и Шатов передал его, задыхаясь:

— Командир. Говорят, точку у ЛЭП подтвердить не могут. Новая — за дорогой, на северо-западе, два километра. Подход через открытый склон. Говорят — склон под наблюдением.

— Чьим?

— Не говорят. Не знают.

Серов попробовал представить этот склон. Два километра, смена несущих каждые сто метров, Мухина каждый раз опускать и поднимать. Его собственные пальцы уже не разгибались до конца. Волков на другом углу поскользнулся; Серов удержал вес, пока тот искал опору. Зорина шла рядом, склонившись к лицу раненого. Остановиться ей нужно было сейчас.

Он посмотрел на насыпь впереди. До неё ещё можно было дотащить.

— Нам нужно укрытие, — сказал он вслух. — Не точка. Укрытие. Где Зорина сможет работать. Где пересидим.

Дотащили Мухина до конца канавы. Лоток нырял под насыпь через низкую бетонную трубу — слишком узкую для человека с носилками. За концом канавы поднимался длинный пологий бугор, похожий на старый курган, с шиповником и молодыми акациями на склонах. Кое-где сквозь дёрн проступал серый бетон — ровный, с кромками, явно не природный.

На макушке, справа от куста шиповника, темнела круглая проплешина без инея. Серов узнал её не сразу: снизу, из канавы, она смотрелась иначе, чем в оптику с высоты. Беседина, поднимаясь по склону впереди носилок, тоже её увидела и обернулась, коротко показав подбородком. Серов поднял ладонь: помню.

Волков передал свой угол Шатову, подполз к одному из бетонных выступов и замер.

— Командир. Сюда. Глянь.

Серов отдал свой угол Зориной и подполз.

Из-под бетонного козырька, полузасыпанного землёй и корнями, торчал край стальной двери. Рыжая ржавчина почти съела зелёную краску; из бетона выпирала массивная петля. Дверь была приоткрыта на ладонь, снизу её подпирал нанос земли. Из щели тянуло сухим затхлым подвальным холодом.

— Этого на карте нет, — сказал Волков.

— Нет.

На карте было поле, канава и вот этот бугор — одной горизонталью. Никаких сооружений, никаких отметок. В сведениях, которые выдали перед выходом, этого места тоже не было.

— Свет.

Волков достал фонарь, прикрыл ладонью и посветил в щель.

Луч ушёл внутрь и упёрся в бетонную стену метрах в двух. Справа от неё — проём, за проёмом ступени вниз: узкие, бетонные, с металлической окантовкой. До конца луч не доставал. Пол перед ступенями был засыпан мусором — листья, ветки, обрывок брезента, — но неглубоко. Стены тамбура толстые, по краям проёма — пазы, как под вторую дверь.

— Тамбур, — сказал Волков. — Защитный. Видишь пазы? Тут внутренняя створка стояла. Дальше спуск.

— Что это?

— Хрен его знает. Старое. Военное, наверно. Может, командный пункт, может, узел связи. Таких тут в прошлом веке понастроили.

— Кто внутри?

— Не знаю, — повторил Волков. Отвёл луч от ступеней и снова посветил на край двери, прикидывая, насколько её ещё можно отжать.

Серов оглянулся. Мухин лежал на плащ-палатке в конце канавы, Зорина держала его за руку, и даже отсюда было видно, как быстро он бледнеет. Беседина лежала на склоне лицом к посадке. Руденко — у её ног, с пулемётом. Шатов — возле Мухина, со станцией. Где-то за спиной, в поле, ещё раз глухо ударило.

Зорина подняла голову, поймала его взгляд и свободной рукой показала на Мухина. Серов повернулся к двери. Фонарь Волкова доставал только до верхних ступеней; ниже свет обрывался, и оттуда не доносилось ни звука. Хотелось послать сначала одного, дождаться доклада, осмотреть всё без спешки. Зорина стояла на коленях возле раненого в холодной грязи.

— Волков, Беседина — проверяете тамбур и спуск до первой площадки. Только смотрите, глубже не лезть. Руденко держит вход снаружи. Зорина, Шатов — готовьте Мухина. Как только тамбур чистый — заносим.

— А если не чистый? — спросил Руденко.

— Тогда думаем снова. Только лучше бы был чистый.

Волков и Беседина, пригнувшись, подобрались к щели. Волков упёрся плечом в край двери и надавил. Ржавая петля коротко, тихо скрипнула, полотно сдвинулось ещё на ладонь, сгребая землю. Холодный воздух вытек наружу, и Серов почувствовал его лицом: мокрый бетон, старая пыль и что-то ещё, едва уловимое, сладковатое. То самое, что принёс ветер на высоте.

Беседина вошла первой — автомат у плеча, фонарь под цевьём. Волков за ней.

Серов придержал дверь, чтобы не поехала обратно, и обернулся к раненому. Зорина уже собирала сумку. Шатов подбирал углы плащ-палатки; Мухин лежал неподвижно, с открытыми глазами. Что внутри — ещё никто не знал, а люди уже готовились туда идти.

Свет фонаря Бесединой качнулся на ступенях, ушёл вниз и пропал за поворотом стены.

Часть II. Укрытие

Глава 5. Под землёй

Восемнадцать ступеней вниз, площадка, ещё девять и поворот. Зорина сосчитала их, пока спускалась спиной вперёд, держа ноги Мухина вместе с нижним краем плащ-палатки. Сверху его держали Серов и Волков, и каждая ступень была для троих отдельным решением: куда поставить ногу, на сколько опустить, не задеть бы голенью бетонный край. Мухин молчал. Стонать он перестал ещё на первой площадке и теперь только дышал — коротко, со свистом, сквозь зубы.

Внизу начинался коридор. Беседина с Волковым проверили его до второй двери: пусто. Зорина слушала доклад, продолжая держать ноги Мухина, — ей нужно было другое слово, «ставим». Край плащ-палатки врезался в пальцы, а менять хват на лестнице она не решалась. Коридор был узкий, бетонный, потолок низкий, по нему тянулись пустые крюки под кабель. На стене выцветшей красной краской по трафарету: «ВХОД № 2» и стрелка назад, к лестнице. Ниже, мельче: «ФВУ» и стрелка вперёд. Пахло сухой пылью и старой известкой. Сладковатый запах, который она почуяла наверху, здесь почти пропал.

Первая дверь слева вела в комнату три на четыре. Голые стены, металлический стол, привинченный к полу, лавка вдоль стены, на лавке истлевший ватник. Над столом пустая рамка без стекла. Зорина глянула на кривые ножки лавки, на ровную столешницу и сразу повернулась к Серову.

— Сюда. На стол.

Стол был ледяной, зато ровный — работать можно, не стоя на коленях. Мухина переложили. Шатов поставил на лавку фонарь отражателем в потолок, комната наполнилась рассеянным белым светом, и лицо пулемётчика стало будто вылепленным из воска.

Зорина разрезала штанину до бедра и посмотрела.

Разрезанную ткань она придержала, чтобы не легла обратно на рану. Волков у стола перестал шевелиться. Зорина на него не глянула: после таких пауз всегда хочется сказать, что бывает хуже. Бывает. Сейчас нужно было понять, что у Дениса осталось целым. Осколок вошёл в голень спереди, ниже колена, разворотил мышцу и, судя по тому, как лежала стопа, сломал большеберцовую. Жгут держал. Кровь из раны шла, но не толчками — сочилась, тёмная, и это было хорошо. Плохо было другое: время на жгуте, грязь из канавы в ране и цвет лица.

— Денис. Слышишь меня?

— Слышу.

— Как жену зовут?

— Света.

— Хорошо. Сейчас будет больно, потом меньше. Сделаю укол, потом займусь ногой. Начнёт мутить или руки похолодеют — говори. Договорились?

— Договорились.

Ответил сразу, имя не подбирал. Зорина положила у его правой руки упаковку бинта — пусть смотрит туда, пока она работает с ногой. Мухин всё равно тянулся заглянуть вниз. Она попросила повернуть голову к ней и повторила, что будет делать; на этот раз он дослушал, не перебивая.

Серов появился в дверях, когда она уже вводила обезболивающее и вскрывала гемостатический бинт. Встал у косяка — в комнате и без него было тесно.

— Лена. Когда он сможет двигаться дальше?

Она не подняла головы.

— Это два вопроса, Рома.

— Какие?

— Первый — когда его можно снова нести. Чтобы не открылось на лестнице и не ушёл в шок на втором пролёте. Минут через двадцать, если я сейчас закрою рану, переведу жгут, наложу шину и стабилизирую. Второй — когда он пойдёт сам.

Она туго набивала рану бинтом, Мухин выгнулся на столе и захрипел, и Волков, стоявший у изголовья, положил ему руку на плечо.

— И когда? — спросил Серов.

— На второй не отвечу.

— Почему?

— Нога сломана. Сегодня сам не пойдёт. Завтра тоже.

— А дальше?

Она перестала тянуть бинт и подняла на него глаза. Рядом дышал Мухин; на каждом вдохе плечо под ладонью Волкова приподнималось.

— Рома. Мне бы его довезти.

Серов посмотрел мимо неё, на Мухина. Она ждала нового вопроса и готова была опять сказать «не знаю». Он потёр большим пальцем косяк и убрал руку.

— Двадцать минут, — сказал он наконец. — Понял. Работай.

Ушёл. Зорина вернулась к бинту и через несколько секунд поймала себя на том, что всё ещё ждёт его возражений. Муж говорил, что спорить с ней невозможно: она сначала решает, потом сообщает. Так было с продлением контракта, с перенесённым отпуском. Она всегда могла объяснить, почему иначе нельзя. Объяснений хватило бы и сейчас, но Серов уже ушёл, а Мухин смотрел в потолок. Зря они при нём договорили.

Под тугой повязкой проступило тёмное пятно. Зорина следила, как оно растёт, пока ослабляла жгут. Пятно остановилось. Она выждала ещё, оставила жгут на ноге незатянутым и взялась за вакуумную шину. Пальцы на стопе оставались тёплыми. Мухин пошевелил ими по её просьбе и больше не спрашивал, сможет ли идти.

В вену на правой руке она попала с третьего раза. Волков держал мешок над головой; когда Зорина подняла глаза, он переложил его в другую руку и потёр первую о бедро. Она показала — чуть выше, — и он снова застыл. По трубке пошёл раствор. Руки можно было убрать от ноги, но Зорина ещё раз провела пальцами по краю повязки.

В проём ей был виден коридор и всё, что там происходило.

Руденко расставлял людей. Беседину поставил у начала лестницы — смотреть вверх, на вход. Шатова отправил наверх, на первую площадку, ловить связь. Сам с пулемётом занял коридор у поворота, откуда просматривались обе двери. Потом ему понадобилось проверить вторую дверь, он подошёл к ней — и Зорина видела, как он остановился, посмотрел на ПКМ в руках, оглянулся. Пулемёт был тяжёлый, длинный, с лентой, и с ним в руках нельзя было одновременно держать коридор и дёргать ржавую ручку. Руденко поставил его на сошки у стены, стволом вдоль коридора, и только тогда взялся за дверь обеими руками. Пока он дёргал, коридор не держал никто.

Зорина посмотрела на Волкова. Он тоже видел, как Руденко упирается в дверь, и пустое место у пулемёта, куда раньше встал бы Крылов. Инженер поднял мешок повыше, чтобы она могла подхватить, но обе её руки были заняты шиной. Волков понял и остался у стола. Руденко за дверью дёрнул ещё раз.

Вторая дверь не поддалась. Руденко подёргал ещё и вернулся к пулемёту.

Шатов спустился через пять минут.

— Связь есть, — сказал он Серову в коридоре, и Зорина слышала каждое слово через открытую дверь. — Только на площадке, у самой лестницы. Ниже — нет, бетон. На площадке — отлично. Поддержка знает, где мы, примерно. Я им дал ориентир по канаве. Говорят — ищут подход. Говорят — пока не могут.

— Ниже совсем нет?

— Совсем. С середины лестницы пробовал — пропадает. Здесь вообще ничего. Только оттуда.

— Значит, связь — это ты на площадке, — сказал Серов. — Не здесь.

— Да.

Зорина проводила Шатова взглядом. На этих ступенях они только что еле разошлись втроём с раненым — а теперь подниматься по ним придётся с каждым новым сообщением. Она поправила трубку у локтя Мухина, чтобы не пережал, поворачиваясь на голоса.

Минут через десять Мухин перестал следить за каждым движением её рук. Повернул голову, посмотрел на шину, на Волкова, застрявшего у стола с мешком. Этот взгляд Зорина узнала раньше, чем он заговорил, и придвинулась ближе.

— Лен, — сказал он. — Дай сяду. Тошно лежать.

— Лежи.

— Да я ж ничего. Я руками помогу. Волкову руки освобожу, пусть делом займётся.

Он упёрся локтями в стол и начал приподниматься. Зорина увидела, как он бледнеет — сразу, за одну секунду, — как ползут вниз уголки губ, как расширяются зрачки. Давление падало. Он тянулся к мешку и не замечал, как Волков отводит его подальше.

— Денис, — сказала она тихо и очень твёрдо. — Лечь.

— Да ладно…

Серов, проходивший по коридору, остановился в дверях. Посмотрел, как Мухин приподнимается, и на лице у него на миг мелькнуло что-то вроде облегчения.

— Пусть сидит, если может. Чем больше сам, тем…

— Рома, посмотри на него.

Серов посмотрел. Мухин держался за край стола обеими руками и улыбался командиру — мол, справляюсь. Улыбка не удержалась: губы разъехались, на мокром лбу проступила складка. Серов шагнул от косяка к столу.

— Лежать, Гвоздь, — сказал он совсем другим голосом. — Это приказ.

Мухин ещё держался за стол, собираясь возразить, потом разжал руки и лёг. Зорина положила ладонь ему на лоб.

— Холодно, — сказал он через минуту, удивлённо. — Руки холодные.

— Знаю, — сказала она и накрыла его ватником с лавки — больше было нечем.

Волков тем временем передал мешок Серову, переставил фонарь на пол, подтащил лавку, встал на неё и подцепил петлю мешка к одному из пустых кабельных крюков под потолком — тот пришёлся почти точно над столом. Проверил, не перегибается ли трубка, слез и ушёл осматривать остальное. Зорина слышала его шаги, видела луч на стене напротив двери; Волков бормотал себе под нос, читая надписи.

— Пусто, — сказал он, вернувшись. — Ни людей, ни медицины, ни воды. Аптечных шкафов нет, склада нет. Всё вывезено, давно. Указатели старые: «ФВУ», «Связь», «Командный». В конце коридора, за поворотом, ещё дверь. Закрыта, с первого раза не идёт, рычаг приржавел. Но из-под неё холодом тянет. Будто ниже что-то есть и через него продувает.

— Носилки пройдут? — спросил Серов.

— По коридору — да. Двери стандартные, широкие. Лестница сверху узкая, сами видели. Что за дверью — не знаю.

Серов повернулся к коридору. Волков уже показывал фонарём за угол, откуда пришёл. Потом оба посмотрели на неё, и Зорина опустила глаза к повязке: от её ответа зависело, смогут ли они туда пойти.

Она закончила с капельницей, проверила пульс, пальцы на ноге, повязку. Держит. Мухин лежал с закрытыми глазами и дышал ровнее. Можно было сказать Серову, что первые двадцать минут прошли хорошо и что, если надо, его можно нести.

Она расправила свободный край плащ-палатки под плечом Мухина, приготовила углы, за которые снова возьмутся. По ровному хватит двоих. На лестнице ей опять идти спиной, держать ноги и нащупывать ступени. Мухин следил за её рукой; когда она её убрала, он закрыл глаза.

Зорина проверила, всё ли под рукой, не придётся ли рыться в сумке на ходу. Хотела позвать Серова, но вместо голоса из горла вышел сухой выдох; сглотнула, собираясь повторить.

Сверху, далеко, сквозь бетон и восемнадцать ступеней, глухо ударило. Потом ещё — ближе. Пол под ногами едва заметно дрогнул. Волков поднял голову.

— Командир, — сказала Беседина у лестницы. — Снаружи опять бьют.

В свете стоящего на полу фонаря Зорина увидела, как с потолка дежурки медленно и беззвучно сыплется тонкая струйка серой пыли — прямо на ватник, которым она укрыла Мухина. А в конце коридора, у входной лестницы, пыль сыпалась гуще: клубилась в луче Бесединой и оседала на ступени, которые вели наверх, в тамбур, к двери в чужое поле.

Глава 6. Вызов по договору

В пять двенадцать рабочий телефон осветил потолок вагончика. Келлер лежал с открытыми глазами с половины пятого. Последние годы он часто просыпался в этот час и подолгу слушал, как остывает в стене металл, стараясь не думать о предстоящем дне.

На экране стоял код дежурной службы. Он ответил на втором гудке; голос со сна вышел хриплым, и Келлер прокашлялся, пока женщина представлялась.

— Келлер.

— Дежурная служба оператора, — сказала она по-английски, ровно, с акцентом, по которому ничего нельзя было понять. — Вызов по договору реагирования, номер у вас на экране. Подтвердите личность.

Он подтвердил: кодовая фраза, номер договора, личный идентификатор. На том конце помолчали, сверяя, и Келлер успел сесть, нашарить ногами ботинки и включить свет.

— Исследовательская площадка, адрес и координаты в приложении к договору, — продолжила женщина. — Ночью, около двух, на площадке произошёл вооружённый инцидент. Есть сведения о пострадавших. С трёх сорока связи с площадкой нет — ни с персоналом, ни с охраной. Последнее сообщение охраны: «Конфликт внутри, ситуация не под контролем». Больше ничего.

— Кто с кем?

— Неизвестно.

— Сколько пострадавших?

— Неизвестно.

— Что на площадке, кроме людей? Опасное оборудование, вещества?

Пауза — короткая, деловая.

— Площадка медицинская, исследовательская. По имеющимся у меня данным, особо опасных материалов нет. Подробности у руководства оператора, ваш запрос я передам.

Келлер записал: «Особо опасных материалов нет». Ниже — оговорку про имеющиеся данные. На линии было тихо: женщина ждала следующего вопроса. Спросить, чего ещё нет в её данных, было легко, получить ответ — вряд ли. Он попросил полный пакет и номер человека на месте.

Весной, когда подрядчик заключал договор реагирования, Келлер прочёл его дважды. Его группа отвечала за выезд, фирма — за условия допуска и связь с оператором. Медицинский центр в зоне боёв платил за готовность приехать, если понадобится. За полгода не понадобилось ни разу. Келлер встал, зажав телефон плечом, и полез в сумку за своим экземпляром.

Через двадцать минут пришёл пакет. Задача: прибыть на объект, установить характер происшествия, найти ответственных сотрудников, оценить угрозу, восстановить связь с площадкой, вывести доступных пострадавших. Полномочия: доступ в помещения согласно приложенному плану, право применять оружие для самообороны и защиты персонала. Контакт на месте — «ответственный за площадку», без фамилии, с номером, который не отвечал.

Келлер открыл план.

Объект оказался старым защищённым сооружением, переделанным под лабораторию. Служебный вход с наружной пристройкой, приёмный блок, лестница вниз, на нижний уровень. Там медицинское крыло, административные помещения, техническая часть с резервным питанием. Всё прорисовано аккуратно — номера комнат, назначение. А остальное — нет. Целые куски схемы были залиты серым и подписаны одним словом: «Не обслуживается». Ещё кусок наверху, отдельный, срезало краем листа.

Он попробовал проследить коридор от лестницы. Линия упиралась в серое пятно; за пятном снова шли помещения, но как они соединены, на плане не было. Келлер обвёл серые области карандашом и подписал: «Неизвестно». Срезанный верх тоже отметил. Потом сложил план так, чтобы эти места первыми открывались при развороте.

Когда он вышел из вагончика, Новак уже курил у машины.

Томаш Новак поднял руку с сигаретой вместо приветствия. Он был на три года старше; пять общих контрактов начинались примерно так же — ранний сбор, дым у машины, взгляд на папку в руках у командира. Келлер ещё не успел её открыть, а Новак уже покачал головой.

— Я читал, — сказал он по-английски, хотя Келлер сносно понимал по-чешски, а Новак по-немецки. Английский был языком группы, и о работе Новак всегда начинал на нём. — «Установить характер происшествия». Это значит — приехать и посмотреть. Не зачищать. Не штурмовать.

— Знаю.

— Скажи, до какого места мы идём. Где разворачиваемся. Если там внутри кто-то стреляет, разбираться, кто прав, мы не нанимались.

— Мы обязаны вывести пострадавших.

— Доступных пострадавших, — поправил Новак. — Там так написано. Доступных.

Келлер кивнул.

Новак затушил сигарету о подошву и сунул окурок в карман — эту привычку из него не выбил ни один контракт. Потом достал из нагрудного кармана маленький бумажный конверт, затёртый на сгибах. Внутри звякнуло.

— Так и ношу с собой. Это Стефана.

Келлер посмотрел на конверт и промолчал. Он знал, что внутри. Две недели назад, на прошлом контракте, недалеко отсюда, в этой же зоне, они потеряли Стефана Ковача. Словак, тихий, аккуратный — из тех, кто заранее проверит, у всех ли есть вода. Новак видел, как его убило: был в двадцати метрах, видел попадание, видел, как Стефан упал и больше не шевелился. Тело вынести не удалось — участок накрыли, и группа ушла без него. В вещах, оставшихся в лагере, нашли связку ключей с брелоком — маленькой деревянной рыбкой. Ключи от квартиры в Братиславе, где жила его сестра.

— Я ей написал, — сказал Новак. — Она хочет, чтобы я приехал. Не прислал — приехал. Хочет знать, как это было.

— Поедем вместе. После этого. Я с ней свяжусь, когда вернёмся.

Новак потёр большим пальцем сгиб конверта. Ключи снова звякнули; Келлер потянулся было придержать бумагу и остановился.

— Ты со мной к ней зайдёшь?

— Зайду.

— Хорошо.

Новак убрал конверт под клапан. Келлер дождался, пока тот застегнёт кнопку, и развернул план на капоте. Когда они поедут, было неизвестно. Новак больше не спрашивал.

Группа собиралась у машины.

Элиза Моро сидела на подножке, зажав телефон между плечом и ухом, и отвечала по-французски, свободной рукой пытаясь свести молнию медицинской сумки. Потом опустила руку, дослушала, попрощалась. Ещё секунду сидела над погасшим экраном, прежде чем убрать телефон и заняться сумкой.

Маттео Рива проверял ленту своего FN Minimi, бормоча по-итальянски что-то вроде детской считалки. Двести патронов были на пулемёте, ещё двести — в запасном коробе, который он пристегнул себе на пояс. По сотне Рива отдал Новаку и Сото. Новак поднял свой короб за ремешок, прикидывая, куда повесить; Сото сразу спрятал свободный конец стропы под разгрузку.

Укладывая короб, Сото задел локтем телефон на подножке. Рива поймал его у самого края. На экране была девочка в жёлтых сапожках: стояла у воды и протягивала тому, кто снимал, мокрый камень.

— Джулия? — спросил Сото.

— Вчера прислали. — Рива вытер экран большим пальцем. — Три года, а карманы уже тяжелее моих. С каждой прогулки домой камни тащит.

— Тебе оставляет?

— Мне. Пока я в Милане.

Сото посмотрел на него. Рива погасил экран и убрал телефон в нагрудный карман.

— Для неё я там работаю, — сказал он и взялся за крышку короба. — Дай ремень. Перекрутился.

Эрик Холм — высокий, светловолосый — молча чистил оптику на своём SCAR-H с переменным прицелом. Рядом Нина Штайн раскладывала на капоте кейс с беспилотником: «мавик», пульт, три батареи; отдельно — ручной тепловизор, компактную камеру и аккумуляторы. Заряд каждого она записывала на полоске пластыря, приклеенной к запястью.

— Сектор? — спросил Холм, не поднимая головы от прицела.

— Пока капот, — сказала Штайн. — Твой левый, мой правый. Как всегда.

Он кивнул над линзой. Так у них повелось с первого общего контракта: перед каждым выходом, на каждой остановке Холм спрашивал одно слово, а Штайн отвечала, кто что держит. Келлер однажды спросил, зачем повторять то, что оба и так знают. Холм пожал плечами: «Раз ответила — значит, она здесь». Дома, на Лофотенах, у него был брат и половина старой лодки; вторую половину Холм собирался выкупить с этого контракта и говорил об этом так же коротко, как о секторах.

Лукаш Бек сидел на корточках у раскрытого инженерного ящика и перекладывал в рюкзак то, что могло пригодиться: монтировку, кусачки, тестер, моток кабеля, набор для вскрытия замков, пенал с зарядами. Набор был старый, в истёртом кожаном чехле с вытисненной фамилией — не его, отцовской. Отец Бека тридцать лет держал слесарную мастерскую в Гданьске и до сих пор раз в месяц писал сыну открытки от руки, всегда об одном: какой замок ему принесли и как он его открыл. Второй пенал Бек подержал в руке и положил обратно.

— Не берёшь? — спросил Келлер.