Химера. Нижний уровень

— Читай.

— «Точка подбора переносится. Старая по-прежнему не рекомендуется. Новая — у разрушенной фермы в низине, полтора километра восточнее сада. Время без изменений. Подтвердите». — Шатов поднял глаза. — Подтверждать?

Серов достал карту, сверил. Ферма в низине лежала дальше от насосной, чем сад, и это было хорошо. Но между садом и фермой тянулась открытая лощина, а с востока к ней подходила лесополоса, про которую поддержка не написала ни слова — ни что свободна, ни что занята. Значит, поддержка её не видела. Значит, ферму выбрали по карте, а не по наблюдению.

— Подтверждай приём. Добавь: лесополоса восточнее фермы нами не наблюдалась, состояние неизвестно. Пусть посмотрят, если могут. Выдвигаемся через пять минут.

Шатов передал, дождался квитанции и выдохнул.

Руденко уже натянул перчатки. Ленту переложил так, чтобы банку можно было достать, не снимая рюкзака. Поднимать людей не пошёл — остался рядом с Серовым и смотрел ему в лицо.

— Так когда договорим? Про центр.

Серов мог бы назвать ещё одну причину подождать: новая точка, неизвестная лесополоса, чужой пост за спиной. Руденко знал всё это не хуже. Они смотрели друг на друга, и первым глаза опустил Серов.

— После выхода. Вернёмся — договорим.

— После выхода, — повторил Руденко и смахнул перчаткой глину с локтя. — Ладно.

Он отвернулся и начал поднимать людей — жестами, по одному, начиная с дальних. Мухин закинул ПКМ на плечо и по-стариковски охнул, Крылов поправил чужую сеть у себя на рюкзаке, Зорина застегнула вычищенный карман.

Беседина у тёрна не шевелилась. Гребень всё это время оставался пустым, и перед выходом она, как всегда, повела бинокль по маршруту — правее, на северо-восток, туда, где за садом начиналась низина. Волков, смотревший туда же без оптики, ничего не заметил. Бинокль остановился и больше не двигался.

— Командир, — сказала она тихо, и все в складке замерли раньше, чем она договорила. — Сад. Дальний край, у дороги. Люди. Трое, нет — четверо. С оружием. Стоят там, куда нам выходить.

Мухин медленно снял ПКМ с плеча и лёг обратно.

Серов поймал взгляд Руденко, но тот уже смотрел на сад. У тёрна тихо щёлкнуло: Беседина поправила упор бинокля. Теперь все ждали от Серова одного и того же, и он знал, что должен сделать.

Он подполз к ней и поднял оптику.

Глава 3. Маршрут меняется

Противника целиком Беседина не видела. Она видела куски.

Двое у дальнего края сада, возле поваленного забора из рабицы, курили, пряча огонёк в ладонях. Третий сидел на корточках у кирпичного столба ворот — от него торчали только спина да приклад над плечом. Четвёртого она нашла по дыханию: короткий белый выдох раз в несколько секунд поднимался из канавы вдоль дороги, как дымок над чайником, и под ним угадывался лежащий человек. Тепловизор подтвердил: четыре тёплых пятна, одно совсем низко. Дальше стволы, густые, спутанные ветки. Она вернулась к биноклю и ещё раз провела им от забора до ворот. Того, в канаве, теперь легко было потерять — он опустил голову, и пар над краем не поднимался. Беседина дождалась следующего выдоха и только тогда доложила.

— Четверо, все с оружием. Двое у забора, один у ворот, один в канаве вдоль дороги. Смотрят на дорогу, на нас нет. Что за садом — не вижу. Что в самом саду — тоже, деревья мешают.

Серов лежал рядом и смотрел в свою оптику; она слышала, как он дышит — медленно, через нос, как перед выстрелом.

— Стоят или идут?

— Стоят. Двое у забора местами поменялись. За ворота никто не уходил.

— Всё, — сказал Серов. — Наблюдение закончили. Теперь не смотрим, теперь возвращаемся.

Беседина отняла бинокль от глаз. Впервые за утро можно было не выискивать следующую мелочь, и на минуту стало легче. Насосная перекрывала балку, сад — север. До новой точки у фермы пришлось бы идти по дороге прямо перед этими четырьмя. Она приподнялась на локтях и оглянулась туда, откуда пришли. Гребень пуст; только за ним тоже чужой пост.

Шатов передавал. Беседина слышала его голос — тихий, ровный, с этими его повторами, которые иногда бесили, а сейчас почему-то успокаивали: «Сад занят, повторяю, северный край сада занят, четыре человека, точку подбора считаем недоступной, прошу альтернативу». Квитанция пришла сразу. Ответ — нет.

Прошла минута. Шатов слушал, прижав гарнитуру ладонью. Беседина снова глянула на сад: двое у забора, третий у ворот, пар над канавой. Могла бы повторить доклад слово в слово. Ещё минута — от долгого упора на локти занемели пальцы. Она переставила левую руку, правую оставила под биноклем.

«Альтернативную точку уточняем. Немедленный подход в ваш район невозможен. Выходите своими силами на северо-запад, держите связь».

Шатов дочитал и посмотрел на Серова. Новой точки в сообщении не было.

— Своими силами, — сказал Мухин в землю. — А я-то думал, нас на такси повезут.

Никто не засмеялся.

Серов разложил карту на коленях. Беседина, не отрываясь от бинокля, слушала, как он думает вслух — коротко, для Руденко.

— Северо-запад — это овраг. От складки вдоль высоты, потом на север, к старой кошаре. От кошары до лесополосы вдоль ЛЭП открытого метров триста, дальше посадка до самой дороги, а за дорогой уже наш район. В овраге связь будет плохая. На выходе у кошары — нормальная.

— Кошару смотрели? — спросил Руденко.

— Вчера. По снимку. Пустая.

— Вчера, — повторил Руденко без нажима.

— Вчера, — согласился Серов. — Поэтому к кошаре не идём, идём мимо. Беседина со мной впереди, смотрит кошару со склона, пока остальные проходят. Пустая — проходим. Нет — не суёмся.

Северо-запад был у Бесединой за левым плечом. Она убрала бинокль под накидку, развернулась и подождала Серова.

Спуск в овраг занял три минуты. Овраг был старый, склоны затянуло терновником и шиповником, по дну, в русле ручья, тянулась цепочка луж под тонким ледком. Шли по краю, звериной тропой, где ветки не цеплялись. Беседина шла второй, за Серовым, и смотрела вперёд, на верхнюю кромку: через полкилометра склон понижался и открывал кошару.

Кошара оказалась длинным низким сараем из самана, без крыши — стропила давно растащили на дрова, — с тремя оконными проёмами на ближней стороне и воротами в торце. Вокруг жердевой загон, местами упавший, бурьян по пояс, железная бочка у угла. Беседина легла на склоне за кустом шиповника и подняла бинокль.

Первое окно — пусто, видна противоположная стена. Второе — пусто. Третье, левое, ближнее к воротам…

Она не сразу поняла, что видит. Сначала просто тёмный прямоугольник, как два других. Потом заметила, что противоположной стены в нём нет — проём темнее, потому что изнутри его что-то загораживает. Потом это что-то сдвинулось на несколько сантиметров, и у самого подоконника, низко, появилась короткая горизонтальная черта.

Ствол. Не винтовочный — короче и толще. На сошках или на мешке.

Чей — думать она не стала. Просто сказала:

— Кошара. Левое окно, у ворот. Ствол на подоконнике, смотрит вдоль оврага. В окне человек, свет закрывает. Остальные окна пустые, но за стеной не вижу.

Серов не переспросил. Вскинул оптику, две секунды — и:

— Вижу. Назад в овраг. Все в овраг, ниже кромки.

Приказ ушёл по цепочке шёпотом и жестами, и Беседина видела, как люди за спиной один за другим сползают ниже, к воде. Начала сползать и сама — и тут из кошары ударили.

Первая очередь прошла выше, по кромке, срезав верхушки шиповника над её головой. Совсем рядом захлестали ветки, пули тупо уходили в глину. К склону её прижало раньше, чем она успела решить прижаться. Наушники сработали и сплющили звук в плоский ватный хлопок.

— Контакт, кошара, левое окно! — заорал Серов уже в полный голос. — Огонь по окну!

Оторвать щёку от земли получилось не сразу. Ниже по склону уже работал Руденко — две короткие поверх кромки, — справа отозвался автомат Крылова. Беседина подняла голову ровно настолько, чтобы снова увидеть кошару. Земля липла к губам; рот у неё был открыт, и она заметила это, только вдохнув пыль.

Саман вокруг левого окна крошился под пулями, на несколько секунд проём затянуло облаком. Когда пыль начала оседать, ствола на подоконнике уже не было.

— Ствол ушёл, — сказала она. И через секунду: — Из окна ушёл. Куда — не знаю. Может перейти к другому.

Она перевела бинокль на второе окно, потом на ворота. Слева снова стало чисто, тёмный подоконник. Хотелось доложить, что там пусто. Беседина удержала кнопку гарнитуры и вернулась ко второму окну: туда можно было доползти, ни разу не показавшись.

— Не прекращать, — сказал Серов. — По окнам, по одному. Не по стене.

Через десять секунд из второго окна застучал автомат — коротко. Пули пошли ниже, по склону, одна шлёпнула в глину в метре от Шатова: тот лежал у самой воды со станцией на спине и вжимался в землю так, будто хотел уйти в неё целиком.

— Второе окно, автомат, — сказала Беседина. — В левом опять движение. Их минимум двое. Может, больше.

— Гвоздь! — крикнул Серов. — Пулемёт на кромку, правее, к камню. Работай по окнам, дай нам уйти вниз по оврагу.

Мухин уже полз. Беседина видела, как он тащит ПКМ за ремень, как на крутом месте переворачивается на спину, чтобы не съехать, как ставит сошки на кромку за плоским камнем, прикрывающим его от кошары с одного бока. Лёг за пулемёт тяжело, всем телом, как ложатся в собственную кровать, — и через секунду ПКМ заговорил.

От первых очередей Беседина невольно втянула голову. Наушники резали грохот, но тяжёлые удары всё равно отдавались в челюсти. Мухин бил по пять-семь, переводя ствол с окна на окно и обратно. Над кошарой поднялась пыль. Беседина ждала вспышки в правом проёме, пока он обрабатывал левый, потом переводила взгляд вместе с ним. Ответных вспышек не было.

— Пошли, пошли! — Руденко поднимал людей. — Вниз по оврагу, к повороту, выше кромки не лезть!

Пошли. Группа стекала по дну, по колено в стоячей воде, проламывая ледок: Зорина с сумкой, прижатой к груди, Шатов, за ним Крылов, держа связиста за лямку станции, чтобы не грохнулся на скользком, Волков с автоматом наготове, всё время оглядываясь. Мухин бил, и пока он бил, все двигались.

Потом ПКМ замолчал.

— Лента!

Беседина успела подумать, что сотня кончилась слишком быстро. Мухин уже тянул к себе новый короб; пустой качнулся на ремне и звякнул о камень. Секунд десять, если ничего не заест. Она снова глянула на окна. Пыль там оседала.

Внизу люди встали сами: пулемёт замолчал, а поворот впереди выводил прямо под окна. Руденко развернулся, увидел молчащий ПКМ и сразу переключился:

— Крылов! Сектор Гвоздя — твой! Окна!

Крылов отпустил лямку Шатова, перекатился к кромке и открыл по кошаре частый одиночный огонь. Шатов без его руки тут же поехал на скользком и встал на колено в воду. Волков, шедший замыкающим, остановился и ждал. Зорина ждала.

Надо было поднять Шатова, помочь ему выбраться на твёрдое, но Крылов стрелял, а Волков стоял за ним и не решался обойти. Беседина переводила взгляд с них на Мухина. Тот навалился на пулемёт; она увидела, как дёрнулась его рука, и задержала дыхание, ожидая первой очереди.

— Есть! — рявкнул Мухин, и ПКМ снова заговорил.

Крылов вернулся к Шатову. Группа пошла.

А потом начались разрывы.

Первый лёг далеко, за оврагом, в поле, — глухой удар, столб земли и сухой травы, звук пришёл позже вспышки. Беседина почувствовала его грудью, через склон. Второй — ближе. Третий — прямо на кромку, туда, где минуту назад лежали Руденко с Крыловым, и куст шиповника, из-за которого она смотрела на кошару, исчез вместе с куском склона, сползшим в овраг рыжей мокрой лавиной.

По накидке посыпалась земля. Беседина стряхнула её с бинокля и увидела голый край там, где только что торчал шиповник. В ушах стоял свист; она ждала, что он начнётся снова, и под ним стало трудно разбирать голоса.

— Пристреляли! — крикнул Руденко. — Уходим с поворота!

Серов уже стоял на коленях на дне оврага, по пояс укрытый склоном, с картой в одной руке и автоматом в другой.

— Поворот не держим! Новая точка — труба под грунтовкой, в конце оврага, восемьсот метров. Там бетон. Все к трубе. Гвоздь последним, после Бесединой.

Приказ пошёл назад — и не дошёл.

Руденко крикнул вниз по оврагу, Шатов повторил, Крылов кивнул. Дальше цепочка оборвалась. За выступом склона оставались Волков и Зорина; Беседина видела край её сумки, но не лицо. Сумка не двигалась. В наушнике хрипело, сквозь разрывы пробивались обрывки слов, и даже повторённый приказ Беседина не разобрала, хотя только что слышала его целиком.

Второй раз Руденко кричать не стал. Рванул вниз по склону, по воде, тремя длинными прыжками, добежал до выступа и пропал за ним. Беседина ждала. Край сумки сдвинулся; первой из-за выступа показалась Зорина, за ней Волков — поднял руку, подтверждая. Руденко задержался, пока оба не пошли, и только потом побежал назад.

Четвёртый лёг за оврагом, ещё один — в поле. Пулемёт в кошаре молчал. Беседина водила бинокль с окна на ворота и обратно.

— Кошара молчит. Не знаю почему. Не подавлена — просто молчит.

— Понял. Гвоздь, ещё две по окнам — и за мной.

ПКМ ударил дважды. Мухин тяжело скатился в овраг с пулемётом на груди, и Беседина пошла за Серовым.

Последние триста метров оврага были изрыты старым обстрелом. В воронках стояла вода, между ними торчал ржавый обломок, похожий на лопасть, лежало поваленное дерево, через которое пришлось лезть. Волков шёл первым и выбирал дорогу: Беседина видела, как он останавливается перед каждой воронкой, высматривает, куда ступить, и идёт по краю, по твёрдому, между двух ям, где нет ни воды, ни рыхлого. Остальные — след в след. Выходило медленнее, чем бежать по дну, но по дну бежать было нельзя: в одной воронке Шатов увяз по колено и выдрался, только когда Крылов дёрнул его за лямку.

Крылов от связиста не отходил. Автомат в правой, лямка станции в левой; у каждого нового изгиба он отпускал Шатова и поднимал голову к кромке. Шатов тут же сбавлял ход — приходилось самому выбирать, куда ставить ногу, а тяжёлая станция тянула назад. Крылов снова брал лямку, и оба шли дальше.

Беседина пыталась считать задержки. Секунд десять на ленту, около двадцати на приказ, который Руденко понёс сам; перед каждой воронкой опять стояли. Получалось слишком много. Сбилась, когда полезла через дерево: ремень бинокля ушёл под сук, и несколько секунд она дёргала его не в ту сторону. Освободила — и пошла быстрее, почти наступая Серову на пятки.

Труба под грунтовкой оказалась бетонной, круглой, в человеческий рост. Овраг упирался в насыпь и уходил под дорогу, а по обе стороны от трубы склоны поднимались к полотну. Здесь было тихо. Разрывы остались за изгибом оврага, пулемёт в кошаре больше не стрелял.

Втянулись по одному. Серов пересчитал вслух: семь ответов, восьмой он сам. Все. Никто не ранен. Зорина обвела людей глазами — быстро, как проверяют карманы перед выходом из дома. Мухин сидел у стенки трубы, поставив пулемёт между колен, и тяжело дышал.

Беседина посмотрела на свои руки и сжала пальцы. Пока слушаются. Дрожь приходит позже, минут через десять. В юниорах она однажды после большого старта сидела в раздевалке в расстёгнутой куртке и не могла развязать шнурки. На рубеже всё вышло, а тут тонкий узел никак не давался. Тренер присел перед ней, показал, за какой конец тянуть, и сделал вид, что шнурок просто затянуло.

Это она помнила лучше, чем результат того старта. Здесь помочь было некому, да и не нужно: через несколько минут пройдёт. Только бы Серов раньше не заметил. Она представила, как в следующий раз он задержит взгляд на её руках, прежде чем отправить смотреть, — и от одной этой мысли захотелось сцепить пальцы ещё крепче. Вместо этого она их разжала.

Вытерла о рукав бинокль, хотя он был чистый, и спрятала руки под накидку.

Руденко снял с подсумка короб из той ленты, что нёс сам, и молча передал Мухину.

— Сколько осталось? — спросил Серов.

— Один на пулемёте, один вот, от Игоря, и в людях ещё на полтора, — сказал Мухин. — На раз хватит. На два — если экономно.

— Экономно.

Беседина подползла к выходу из трубы с той стороны насыпи и подняла бинокль.

Отсюда открывался вид на север — туда, куда им идти. Длинный пологий склон, наискосок перерезанный старой оросительной канавой. Канава шла от трубы к далёкой полосе деревьев — и была пуста. Ни людей, ни машин, ни движения. Только кроме самой канавы укрыться было негде: голое поле, иней, редкие кочки.

— Командир. Выход из трубы — в поле. Канава ведёт к посадке, метров четыреста. В канаве пусто. В посадке не вижу — далеко, деревья. Справа и слева открыто.

Серов подполз и посмотрел.

— Это не та посадка. ЛЭП левее. Нас в овраге на восток утянуло.

— Да.

— Значит, маршрут меняется ещё раз.

Беседина ещё раз поискала опоры ЛЭП, хотя Серов уже сказал, что они левее. Хотелось найти хоть что-нибудь от прежнего маршрута. Впереди стояла незнакомая полоса деревьев, к ней вела одна-единственная канава, и любой, кто глянет на поле, первым делом увидит именно её.

— Шатов. Связь отсюда есть?

— Пробую.

Пока Шатов пробовал, Беседина смотрела на поле. И тогда она услышала то, чего не могла увидеть.

Справа, далеко, за склоном, за полосой деревьев, куда уходила канава, — короткая очередь. Вторая. Потом что-то тяжёлое, раскатистое, длинное, и снова очередь. Через наушники звук приходил приглушённым, но направление она различала. Северо-восток. Не кошара — кошара за спиной. Не насосная. Что-то новое, по ту сторону посадки, ровно там, куда вела канава и куда им предстояло идти.

Она ничего не видела. Поле пустое, канава пустая, деревья неподвижны. Стреляли за ними.

— Командир. Слышу огонь. Северо-восток, за посадкой. Не по нам. Кто и по кому — не вижу.

Серов слушал вместе с ней, склонив голову.

— Понял.

Огонь за деревьями то затихал, то начинался снова. В глубине трубы Мухин переставил короб; негромкий железный стук заставил её обернуться. Свои сидели совсем рядом, под бетоном. Беседина снова посмотрела наружу. Четыреста метров открытого поля, иней на кочках, неподвижные деревья. Она ждала, что между стволами покажется человек, и прикидывала, сколько их успеет выйти из трубы, прежде чем он посмотрит на канаву.

Глава 4. Старый вход

В канаве было не выпрямиться. Бетонный лоток в метр глубиной, узкий, растрескавшийся, местами просевший; под прошлогодним бурьяном скользил ил. Серов шёл третьим, за Волковым и Бесединой. Когда она пригибалась ниже, перед ним открывался край лотка и белёсое поле над ним, и он тоже опускал голову. Через несколько шагов снова приходилось смотреть поверх её плеча: впереди замедлялись, а почему — из-за спины не видно.

Ответ поддержки Шатов принял ещё в трубе, но ответ ничего не менял: та же низина, та же лесополоса вдоль ЛЭП, тот же совет выходить своими силами. Серов принял его и повёл людей канавой — единственным, что на этом поле хоть как-то сходило за укрытие.

Стрельба за посадкой поначалу держалась там, где её услышала Беседина, — далеко, правее, чужая. Потом, когда до деревьев оставалось метров двести, сместилась. Серов не смог бы сказать, когда именно: просто очередная очередь прозвучала ближе предыдущей, следующая ударила уже у самой кромки деревьев, и над канавой с сухим свистом прошло что-то, срезавшее стебель бурьяна у его головы.

— По нам, — сказала Беседина, уже лёжа. — Край посадки, правее старой опоры. Стрелка не вижу. Вижу откуда.

— Вниз. Не высовываться. Ползком.

Поползли. Лоток был холодный и мокрый, ил под коленями вязкий, как тесто. Над краем пули шли редко, прицельно — в посадке будто ждали, когда кто-нибудь поднимется. Позади тяжело дышал Мухин, волоча ПКМ, и Руденко вполголоса подгонял Шатова.

Через сорок метров лоток обрывался: бетон просел и разошёлся, а между целыми плитами зияла яма с чёрной водой. Поперёк неё лежала упавшая плита — наклонная, скользкая, на ладонь выше края канавы. Чтобы перебраться, на две-три секунды надо было подняться над полем.

Волков перешёл первым — быстро, почти на четвереньках. За ним Беседина. Серов третьим и уже на той стороне обернулся.

Шатов застрял на плите. Станция зацепилась низом за край разошедшегося бетона, и он не мог ни продвинуться, ни лечь: стоял на четвереньках, наполовину над краем канавы, и дёргался, пытаясь освободиться.

Сзади был Крылов. Серов видел, как он, не говоря ни слова, поднялся на колено, обеими руками взялся за низ станции и приподнял её, снимая с края. Для этого пришлось выпрямиться — на ту самую ладонь выше, чем следовало.

Станция освободилась. Шатов съехал с плиты прямо Серову на руки. Крылов начал опускаться.

Голову ему коротко дёрнуло вбок, будто кто-то окликнул справа. Потом Крылов медленно, без звука, лёг на плиту лицом вниз, и одна рука свесилась над лужей.

— Крылов!

Это крикнул сзади Мухин. Серов всё ещё держал Шатова за лямку. Связист уже стоял на коленях в лотке, упирался ладонью в бетон, а Серов всё тянул его к себе. На плите не шевелилась рука. Хотелось позвать Крылова ещё раз — вместо этого он посмотрел на Зорину.

Зорина проползла по краю лужи, не поднимаясь на плиту, и дотянулась до шеи Крылова снизу, сбоку — с той стороны, которую не видно из посадки. Держала пальцы на шее; Серов ждал, что они сдвинутся, попробуют с другой стороны. Но Зорина только подняла глаза к правому краю каски и убрала руку.

— Всё, — сказала она. — Командир. Всё.

Серов кивнул. Над плитой прошла ещё одна пуля, звонко чиркнула по бетону и ушла вверх.

— Его не снять, — сказал из-за лужи Руденко. Не спрашивал. Плита открыта с посадки, Крылов лежит на ней поперёк, и чтобы стащить его, двоим пришлось бы подняться так же, как поднялся он.

— Нет. Ремень. Что достаёшь — снимай. Не поднимайся.

Руденко лёжа дотянулся до разгрузки Крылова сбоку, расстегнул нижний подсумок и вытащил короб ленты — тот, что Крылов нёс для Мухина. Нащупал боковой карман, вынул магазин. Автомат лежал под телом, нагрудные подсумки — тоже, прижатые к бетону. Руденко посмотрел на них, потом на Серова. Серов качнул головой. Руденко убрал руку.

Он отполз, унося короб и магазин. Место возле Крылова освободилось. Серов смотрел туда, пока Руденко не поднял на него глаза: кого пускать следующим? Серов махнул вперёд и прижался к стенке лотка, давая место. Крылов лежал поперёк плиты, головой к посадке.

Переходили по одному, низко, быстро. Последним Мухин с пулемётом — он почти переполз через ноги Крылова, и Серов слышал, как тот шёпотом матерится — длинно, бессмысленно, как молятся:

— Сука… сука, Лёха… да что ж ты, блядь…

До конца канавы оставалось метров сто пятьдесят. Там лоток уходил под старую оплывшую насыпь, заросшую кустами; Серов уже видел её, когда начались разрывы.

Как и в овраге, никто не сказал, что это. Звук был другой — тяжелее, ниже, и шёл откуда-то из-за спины, издалека. Первый лёг в поле, метрах в пятидесяти левее канавы. Второй ближе. Третий — в саму канаву, позади группы, где они проползли минуту назад.

Ударило в грудь и в спину, будто Серова огрели доской плашмя. Сверху посыпались земля, бетонная крошка, ледяная грязь. Потом в наушниках кто-то закричал, и он не сразу понял, что это Зорина.

— Мухин! Мухин ранен! Нога!

Серов развернулся. Мухин лежал на боку на дне канавы, вцепившись обеими руками в левое бедро. Пулемёт рядом. Ниже колена штанина была разорвана и быстро темнела, а сам Мухин пытался подтянуть ногу и встать — и не мог. Нога не слушалась. Упёрся руками, приподнялся, перенёс вес — и снова рухнул лицом в ил.

— Лежать! — Зорина была уже рядом, на коленях, сумка нараспашку. — Лежать, Денис, не вставай!

— Я могу, — процедил Мухин. — Дайте руку, я могу.

— Не можешь.

Она уже затягивала жгут — выше колена, быстро, туго, — и Серов видел, как Мухин бледнеет, как сереют губы. Ещё один разрыв лёг в поле справа.

— Командир, — сказала Зорина, не поднимая головы. — Мне нужно место. Здесь не сделаю. Две минуты там, где не стреляют. И его нести.

— Я пойду, — сказал Мухин. — Уколюсь и пойду.

— Уколешься — ты не пойдёшь, а ляжешь. Командир.

Мухин смотрел на Серова и тянул к нему грязную руку. Ещё недавно он сам прикрывал их отход, а теперь просил только помочь встать. Серов присел рядом и взял его за запястье, не давая подтянуться. Пальцы под перчаткой стиснуты так, что не разжать.

— Денис. Лежи.

Мухин перестал тянуть. Серов подержал его руку ещё секунду и отдал Зориной.

— Несём. Руденко, ПКМ твой.

Руденко уже закидывал свой автомат за спину, стволом вниз, — так, чтобы не мешал, но можно было достать. Поднял пулемёт Мухина, отстегнул с него короб и ремень с лентой и перевесил всё на себя. Остальное — рюкзак Мухина, запасной короб, воду — Волков молча поделил между собой и Шатовым.