Моя служанка

Институт оказался громадным, гулким и совершенно непонятным. Коридоры расходились, как ветки. Номера аудиторий шли в диком порядке: за 214-й следовала 301-я, а потом почему-то 208-а.

Света стояла посреди этого лабиринта с листочком в руке и чувствовала, как знакомо холодеют ладони.

— Простите, — сказала она проходящей мимо девушке. — Где двести шестнадцатая?

— Не знаю, — сказала девушка и убежала.

— Двести шестнадцатая — это ад, — сказал голос сбоку. — Двести шестнадцатую ищут все. Двести шестнадцатой не существует. Это городская легенда.

Она обернулась.

Парень стоял, привалившись плечом к стене, — высокий, нескладный, с торчащими вихрами и с таким выражением лица, будто он вот-вот засмеётся, и не над ней, а вообще, над всем, включая себя.

— Я третий круг наматываю, — сообщил он. — Я уже здоровался с этой пожарной табличкой. У нас с ней скоро будут отношения.

— А вы тоже туда?

— И я туда. — Он протянул руку. — Степан.

— Света.

— Света, у меня к тебе деловое предложение. — Он поднял палец. — Мы объединяем ресурсы. Ты идёшь налево, я направо, кто первый находит — орёт. Согласна?

— Согласна.

— Только ори громко.

— Не сомневайся, — сказала Света.

Она нашла аудиторию через полторы минуты — за поворотом, за буфетом, за дверью с табличкой «Служебное».

И заорала.

Степан прибежал, придерживая рюкзак, и посмотрел на дверь с уважением.

— Ничего себе у тебя лёгкие.

— Мне говорили.

— Слушай. — Он вдруг стал серьёзным, ровно на секунду. — Удачи тебе и мне. Надеюсь, встретимся первого сентября.

— И я надеюсь — сказала Света и толкнула дверь.

Она сдала все экзамены легко. Ей даже показалось что это было слишком легко, и возможно она что-то сделала не так.

Степан ждал её на ступеньках после последнего экзамена. За это время он стал для нее хорошим приятелем. Он шутил без остановки. Шутил про комиссию, про буфет, про то, что в этом здании, по его расчётам, живёт как минимум один заблудившийся первокурсник семьдесят третьего года. С ним было легко — так легко, как бывает с человеком, от которого ничего не нужно и который ничего не хочет взамен.

— Результаты через неделю, — сказал он.

— Через неделю, — эхом повторила Света.

Неделя оказалась самым длинным, что было в её жизни.

Она работала. Она взяла восемь заказов вместо пяти, потому что руки должны быть заняты, иначе голова начинает жить своей жизнью. Она отмыла две квартиры, офис и подъезд. Она пела над раковинами — тихо, вполголоса, и один раз, домывая ванную, поймала себя на том, что поёт ту самую мелодию. Ту, которая приходила без слов. Круглую, качающуюся, ниоткуда.

Она сразу замолчала.

Однажды вечером, по пути в свою комнату она постучала — не в дверь, а в косяк — и Аркадий Львович крикнул: «Открыто!»

— Аркадий Львович, — сказала она с порога, — а если я не поступила?

Он поднял голову от бумаг и посмотрел на неё поверх очков.

— Тогда, — сказал он, — я буду очень рад.

— Аркадий Львович!

— Что «Аркадий Львович»? Я честный человек. — Он снял очки. — Идите отдыхать, Света. Идите и займите чем-нибудь руки. Вам это помогает.

Списки вывесили в пятницу, в десять утра.

Толпа у стенда стояла такая, что Света не сразу нашла её край. Пахло дождём, мокрыми куртками и валерьянкой — кто-то из мам разлил.

Она подошла на десять шагов.

И остановилась.

Ноги просто не пошли. Вот честно: она приказала им — а они не пошли. Она стояла и смотрела на белые листы за стеклом, на плотные ряды фамилий, и сердце у неё колотилось где-то в горле, и в голове было одно: если её там нет, то куда? Обратно нельзя. Обратно — некуда.

— Лужская! — заорали сбоку.

Степан продирался к ней сквозь толпу, растрёпанный, мокрый, с бутылкой лимонада под мышкой — неизвестно зачем.

— Ты чего стоишь? Ты почему не изучаешь списки?

— Я… — Света сглотнула. — Я сейчас. Я через минуточку.

Он посмотрел на неё внимательно — секунду, не больше, — и всё понял.

— Ага, — сказал он. — Ясно. Стой здесь. Не двигайся. Отдай бумажку.

— Какую бумажку?

— Любую. С фамилией.

Она отдала ему свой пропуск. Он взял его, как берут ордер, повернулся и полез в толпу — локтями, плечом, беззастенчиво, ругаясь и извиняясь одновременно.

Света стояла.

Она смотрела на его затылок, мелькающий среди голов. Она считала про себя — раз, два, три, — и досчитала до сорока одного, и потеряла счёт, и начала снова.

Мимо прошла девочка, ревущая навзрыд, и её вела под руку мать, и мать говорила: «Ну и ладно, ну и на платное».

У Светы платного не было. У Светы вообще ничего не было, кроме этих листов за стеклом.

— ЛУЖСКАЯ!

Она подняла голову.

Степан пробивался обратно, и лицо у него было такое, что она поняла раньше, чем он открыл рот, — и всё равно не поверила.

— Лужская Светлана Ивановна! — заорал он на весь двор, размахивая пропуском. — Бюджет! Ты прошла! Слышишь? Прошла!

Мир качнулся и встал на место.

— А ты? — почему-то первым делом спросила она.

— И я! — Он засмеялся. — И я, представляешь?! Я вообще не понимаю, как, я историю писал наугад в трёх местах! Свет, ты чего? Ты чего?!

Потому что она села. Просто села возле стены, прямо там, где стояла, обхватив колени, и засмеялась — и смеялась, и смеялась, и по лицу у неё текло, и она вытирала это ладонью, и опять смеялась.

— Всё, — выговорила она. — Всё. Я поступила.

— Ты поступила!

— Я поступила!!!

Он вздёрнул её за руки на ноги, и они обнялись, как обнимаются два совершенно счастливых человека, которым сегодня по восемнадцать лет и которым только что открыли дверь в жизнь, и Степан уронил лимонад, и бутылка укатилась под ноги толпе, и всем было всё равно.

Они праздновали в том же кафе на углу, где Света ела мороженое с Леной, — потому что другого кафе Света не знала, а Степану было безразлично.

Он ел пирожное и рассказывал, как будет ездить в Финляндию, а потом в Прагу, а потом, если повезёт, в Испанию, и как он выучит четыре языка, и как через десять лет у него будет своя фирма, и как он тогда наймёт Свету, а Света сказала, что наймёт его сама, и они долго спорили, кто кого наймёт, и не договорились.

Она пришла домой поздно.

Комната встретила её вечерним солнцем — всё тем же, июльским, косым, ложащимся на отмытый пол широкой золотой полосой.

Света поставила сумку. Сняла босоножки. Прошла босиком по тёплым доскам к окну и открыла его настежь.

Город хлынул внутрь: гудки, трамвай, чей-то смех, голубь.

— Слышишь? — сказала она городу. — Я поступила.

Город не ответил.

Она села на подоконник, поджав ноги, и достала свою квитанцию — ту самую, со столбиком. Перевернула. Написала на чистой стороне:

Учёба — есть. Комната — есть. Работа — есть. Денег — нет.

И задумалась.

Потому что радость радостью, а осенью начнётся учёба, а учёба — это время, а время — это то, что она сейчас продаёт по часам, с вёдрами и тряпками. Того, что она получает, не хватит. Не хватит на еду, на проезд, на тетради — и уж точно не хватит на то, чтобы каждый месяц ездить в Лугу и посылать бабе Рите хоть что-нибудь.

А она обещала. Она обещала крышу починить.

— Значит, нужно больше заказов, — сказала она вслух. — Значит… нет. Не так.

Она постучала карандашом по подоконнику.

Не больше заказов. Больше — это некуда, в сутках двадцать четыре часа, а спать всё-таки надо. Нужен один. Постоянный. Один хороший дом, куда её будут звать каждую неделю, и не через раз, и не «мы попробуем другую». Постоянный клиент — это постоянная работа. Постоянная работа — это постоянные деньги. И тогда всё сойдётся.

Осталось только найти человека, который не посмотрит на неё и не скажет: «Слишком молодая».

Света дописала внизу, крупно, с нажимом:

Найти своего клиента.

Подчеркнула дважды, сунула бумажку под стекло на столе, потянулась так, что хрустнули лопатки, и пошла ставить чайник.

Из-за стены донеслось приглушённое:

— Светлана! Вы поступили?

— Поступила, Аркадий Львович!

Пауза.

— Какая жалость, — сказали за стеной.

Света расхохоталась и, наливая воду, запела в полный голос — просто так, от счастья, потому что июль, потому что бюджет, потому что впереди была вся жизнь.

Дверь у соседа за поворотом коридора тихо приоткрылась.

А в двух с половиной тысячах километров к юго-западу, в высоком доме на виа деи Джардини, женщина сидела в темноте у зашторенного окна.

Перед ней на столе лежала фотография девочки трёх лет — светлые кудри, смуглая кожа, платье с вышитой ромашкой.

Внизу, во дворе, кто-то включил радио, и оттуда полилась музыка — старая, простая, из тех, что поют матери.

Изабелла Лавалье слушала, не двигаясь. Губы её приоткрылись.

Она сделала вдох — как делают перед первой нотой, привычно, всем телом, за пятнадцать лет ни разу не забыв, как это делается.

И не запела.

Глава 7. Адрес, который нельзя называть

Валентина Сергеевна курила у окна и не оборачивалась.

— Лужская.

— Я.

— Постоянного просила?

Света замерла на пороге кабинета — маленького, прокуренного, с календарём за позапрошлый год на стене.

— Просила.

— На.

Валентина Сергеевна, не глядя, толкнула по столу листок. Он проехал по клеёнке и остановился ровно на краю.

Света взяла.

Адрес. Крестовский остров. Пять раз в неделю. Вторая половина дня, по 4 часа. Идеальный график.

И цифра.

Она посмотрела на цифру. Потом посмотрела ещё раз, потому что решила, что дописала лишний ноль сама, в уме, от голода.

Ноль не был лишним.

— Валентина Сергеевна, — сказала она осторожно, — тут ошибка?

— Нет там ошибки.

— Но это же… это втрое. Это больше, чем втрое.

— Ага. — Валентина Сергеевна выпустила дым в форточку. — Втрое. Деньги всегда платят, никогда не задерживают. Ни разу за два года.

Света держала бумажку и чувствовала, как в груди у неё поднимается что-то тёплое и шипучее, как газировка.

Крыша. Дымоход. Билеты в Лугу каждый месяц. Тетради. Ботинки на зиму — нормальные, а не те, что она присмотрела на рынке и уговаривала себя, что это «почти кожа».

— Я согласна, — сказала она.

— Ты не спросила, почему такая цена.

— Потому что работы много?

Валентина Сергеевна затушила сигарету. Медленно, тщательно, вдавливая её в пепельницу до последней искры.

— За год — восемь человек, — сказала она. — Восемь, Лужская. Три недели — рекорд. Одна ушла через сорок минут. Пришла обратно сюда, села вот на этот стул и ревела.

— Почему?

— А вот это ты у неё спроси. Она уже не работает.

Света посмотрела на бумажку. Бумажка была самая обычная. Из блокнота, в клеточку.

— Валентина Сергеевна, там что так грязно?

Валентина Сергеевна вдруг рассмеялась — коротко, хрипло — и покачала головой.

— Иди уже, — сказала она. — Господи. Иди. Понедельник, к девяти. Опоздаешь — можешь не приходить вообще. Ни туда, ни сюда.

Лена ела шаурму на лавочке у метро и была совершенно счастлива ровно до того момента, пока Света не назвала адрес.

Она перестала жевать. Потом положила шаурму на колени. Потом сняла очки. Потом надела обратно.

— Повтори, — сказала она.

Света повторила.

— Нет, — сказала Лена.

— Что «нет»?

— Просто нет. Иди откажись. Прямо сейчас иди.

— Лен, ты чего? — Света засмеялась. — Там платят втрое!

— Там платят втрое, потому что оттуда все убегают! — Лена дёрнулась так, что шаурма чуть не улетела в урну. — Свет. Свет, послушай меня. Ты новенькая, ты не знаешь. Этот адрес у нас… у нас его вслух не называют. Его в конторе так и зовут: «на острове». Просто «на острове». Как будто если сказать нормально, он услышит.

— Кто услышит?

— Он.

Света перестала улыбаться. Не потому, что испугалась, — а потому, что у Лены было лицо, такое, как будто она рассказывала страшилку.

— Ну и кто он? — спросила она.

Лена придвинулась.

— Каменев. Марк Каменев. Ему двадцать шесть, и у него реставрационная фирма. Огромная, отцовская — они пол-Питера восстанавливают: фасады, лепнину, дворцы эти все. Досталась ему.

— Ну и что?

— А то, что родители у него умерли. Оба. — Лена подняла палец. — Оба, Свет. Разом.

— Люди умирают, — сказала Света ровно.

— А он сидел.

Пауза.

— Где сидел?

— В тюрьме! — Лена сказала это шёпотом, что почему-то прозвучало громче крика. — Он друга своего убил. Ну то есть… — Она запнулась. — Ну, покалечил. Или убил. Говорят по-разному. Забил. Прямо на своей свадьбе.

Света моргнула.

— На свадьбе?

— На своей собственной! — Лена уже сияла тем страшным сиянием, каким сияют люди, рассказывающие чужую беду. — У него была невеста. Красивая, говорят. И вот прямо в день свадьбы, прямо там, в отеле, она с его лучшим другом… ну это. Ты поняла. Их застукали. И он его — всё. — Она сделала жест рукой, короткий и жуткий.

— А невеста?

Лена наклонилась к самому уху.

— А невесту никто с тех пор не видел.

Света отодвинулась.

— Лен.

— Что «Лен»? Никто. Не. Видел. — Лена выпрямилась, торжествуя. — И у него в доме есть комната, в которую нельзя входить. Никому. Вообще никому. Ирка там работала — она говорит, там дверь, и она заперта, и экономка сказала: «Туда не заходить». Просто «не заходить», и всё. Никаких объяснений. Свет, ну ты подумай своей головой: что мужик может держать в комнате, куда нельзя входить?

— Пылесос, — сказала Света.

— Свет!! Мы думаем, что он маньяк, - уверенно заключила Лена.

— Гладильную доску. Банки с огурцами. — Света загибала пальцы. — Ёлку. У нас в детдоме тоже была комната, куда нельзя, называлась кастелянская, и все думали, что там что-то страшное, а там были матрасы.

— Там труп! — взвыла Лена.

Две бабушки на соседней лавке обернулись.

Лена схватила Свету за руку и заговорила быстро, горячо, уже без всякого удовольствия — и вот это Свету тронуло, потому что стало ясно: она правда боится.

— Он женщин ненавидит. Понимаешь? Ненавидит. После этой своей. Ирка говорит — он с ней за две недели ни слова не сказал. Ни разу. Он выходил из комнаты, если она в неё входила. И придирается ко всему. Ко всему, Свет. К пыли на люстре. К складкам на шторах. Одну уволил за то, что она передвинула кресло — на десять сантиметров, чтобы пропылесосить, и обратно поставила. А он вошёл и сразу увидел. Ты понимаешь? Сразу увидел.

Света молчала.

Она смотрела на клетчатую бумажку в своей руке. На цифру.

Крыша. Правое крыло. Баба Рита, которая третью зиму в телогрейке.

— Лен, — сказала она наконец. — А он дерётся?

— Ну… нет. Из наших никого не тронул.

— За два года?

— Ну… да.

— То есть он ни на кого не кинулся, никого пальцем не тронул, платит вовремя и втрое, — Света загнула ещё палец, — а все от него бегут, потому что у него страшное лицо и запертая кладовка.

— А еще, говорят, одна уборщица открыла дверь в запертую комнату и с тех пор ее никто не видел, — сказала Лена заговорщически.

Света встала, отряхнула юбку и вдруг обняла Лену — крепко, коротко, так что у той съехали очки.

— Я буду тебе писать, — сказала она. — Каждый вечер. Если не напишу — вызывай ОМОН.

— Не смешно!

— Смешно. — Света помолчала. — Лен, мне очень нужны эти деньги. Очень. Ты просто не представляешь как.

Лена посмотрела на неё снизу вверх — растрёпанная, с шаурмой на коленях, несчастная.

— Представляю, — сказала она тихо. — И это хуже всего.

Крестовский остров показался не Петербургом.

То есть он был Петербургом — но каким-то другим, тихим, зелёным, будто город здесь выдохнул и перестал спешить. Липы стояли стеной. Из-за оград тянуло сиренью — поздней, июльской, уже усталой. Машины проезжали редко и почему-то медленно, словно и им тут не хотелось шуметь.

Света шла и вертела головой.

Дома прятались. Не стояли, а именно прятались — за деревьями, за коваными воротами, за глухими стенами зелени. Она дважды прошла нужный номер и вернулась только потому, что заметила бронзовую табличку, позеленевшую до нечитаемости.

А потом увидела дом.

И остановилась.

Он был красивый. Вот что было самое странное — он был очень, очень красивый. Двухэтажный особняк, деревянный, с каменным цоколем, с башенкой сбоку и террасой, вокруг которой шли резные перила. Наличники резные. Карниз резной. Флюгер на башенке — кораблик, и он повернулся к ней носом, когда потянуло ветром.

И всё это утопало. Не «стояло в зелени» — именно утопало, тонуло. Плющ добрался до второго этажа и лез дальше. Сирень выросла размером с сарай и подпирала окно плечом. Трава на газоне стояла по колено, и в ней ходили какие-то птицы, совершенно по-хозяйски. Дорожка к дому была выложена плиткой, и плитку было почти не видно.

Света толкнула калитку.

Та открылась беззвучно. Казалось, что дом заброшен. Заброшенные калитки скрипят. Всегда. У этой петли были смазаны. Она пошла по утонувшей дорожке, поглядывая на дом, и думала: «Господи, да его же просто бросили».

А потом подняла голову и посмотрела на окна.

Их было много — высоких, с частым переплётом. И все они были закрыты шторами. Изнутри. Наглухо, до последней щели, ровно, аккуратно, без единой складки.

В июле. В середине дня.

Света остановилась на нижней ступеньке террасы и почему-то поёжилась.

Снаружи дом тонул в зелени и выглядел брошенным.

Но кто-то ведь задёрнул эти шторы. Каждую. И смазал петли на калитке.

Она поправила сумку с тряпками и постучала.

Глава 8. Дом в котором нельзя

Дверь открыли раньше, чем Света успела поднять руку к звонку, — будто ее ждали, стоя прямо за ней.

На пороге стояла высокая сухая женщина лет шестидесяти, в темном платье с белым воротничком, таким выглаженным, что он казался частью формы, а не одеждой. Волосы — гладкие, волосок к волоску. На груди, на тонкой цепочке, часики.

— Лужская? — Взгляд прошёл на Свете сверху вниз, неторопливо, без выражения, как будто измеряли не человека, вещь, которую ещё предстоит решить, куда положить.

— Здравствуйте. Светлана.

— Ада Витальевна. Экономка. Входите, ноги вытирайте.

Света шагнула через порог — и тишина накрыла ее голову.

Это была не та тишина, которую она знала по детдомовским ночам после боя, — та дышала, ворочалась, поскрипывала чужими фасадами. Эта стояла неподвижно, заполняя холл до самого потолка, как вода заполняет колодец, в ней глохли шаги, и собственное дыхание вдруг показалось бестактным.

Дубовая лестница ушла наверх и повернулась во мрак; перила были натёрты до тёплого блеска. Паркет сверкал как зеркало, и в нем отражалась Света — маленькая, вверх ногами, с сумкой в руке. Пахло воском, лимоном и ещё чем-то прохладным, музейным, застывшим — так пахнут вещи, которые давно работали, были нужными и стали экспонатами самого себя.

Наверху темнело витражное окно, задёрнутое плотной шторой изнутри, — синее, зеленое, красное стекло не пропускало искр света. В разгар июльского дня в доме стояла ночь.

— Тут же чисто, — растерянно сказала Света, обводя рукой холл. — Мне говорили, что тут работы непочатый край, все убегают… а тут вылизано.

— Дом большой. Двадцать одна комната. Я одна, — ответила Ада Витальевна и, помолчав, добавила почти без интонаций: — Мне помогают. Иногда. Недолго.

В этом «недолго» Света услышала усталую, много раз пережёванную горечь — одна женщина держала целый особняк в состоянии Эрмитажа, и за прошедший год через её руки прошло восемь помощниц, а сейчас перед ней стояла девятая.

— Я не убегу, — сказала Света.

Ада Витальевна на нее посмотрела, но ничего не ответила. Вместо этого подняла палец с коротким остриженным ногтем.

— Правила. Слушайте, повторять не буду. Комната в конце коридора наверху, дверь темная, двустворчатая, — туда не входить никогда, ни под каким предлогом. Кабинет хозяина — туда не входить. Мебель не двигать: понадобилось отодвинуть кресло — вымыли и вернули на то же место. И не шуметь. Вообще.

— А шторы? — на всякий случай спросила Света, глядя на тёмный витраж.

— Задёрнуты всегда. Во всём доме. Отдёрнули для уборки — задёрнули сразу же, как закончили. Не «когда домоете в комнате». Сразу.

— Но зачем тогда мыть окно, если…

Она осеклась на полуслове, потому что Ада Витальевна смотрела на нее без зла и без угрозы — но так смотрела на человека, шагнувшего на тонкий лёд, ещё не понимая этого.

— И последнее, — сказала экономка. — Убирать идеально. Хозяин — реставратор. Он видит трещину в лепнине под слоем краски и пыль на верхней грани косяка, не поднимая голову. Я вас не пугаю. Я вас предупреждаю.

Света посмотрела на косяк. Пыли не было.

— А что мне тогда мыть? — вырвалось у нее. — Тут всё чисто. Мне не за что зацепиться.

— Всё, — ровно сказала Ада Витальевна. — Вы вымоете всё. Оно чистое — и вы вымоете его снова.

Ада Витальевна развернулась и пошла дальше, коротко бросив через плечо: — Идёмте, покажу дом.

Дом был чистым, и дом был мёртвым, — Света поняла это ещё до окончания осмотра. Здесь чистота была не следом жизни, как в детдоме, где полы мыли, потому что по ним ходили ногами, а посуда — потому что из нее ели. Здесь чистота стояла вместо жизни.

В библиотеке она провела пальцем по обрезу книжного корешка — палец остался чистым. Сняла книгу наугад — и увидела, что корешки на солнечной стороне полки не выцвели ни на тон. В столовой ждал длинный стол на двенадцать персон, натёртый до блеска, с двенадцатью салфетками — и без приборов. У Светы неприятно потянуло под ложечкой.

— Здесь ест хозяин? — спросила она.

— Хозяин ест в кабинете.

— А зачем такой огромный стол?

Ада Витальевна не ответила, и по ее молчанию было ясно: вопрос закрыт.

В гостиной был камин — большой, изразцовый, с медным люком, начищенным так, что в нем отражалась вся комната. Света присела на корточки и заглянула внутрь. Стенки не были закопчены. Тяга была открыта, из нее тянуло ровным холодным сквозняком, как из колодца. Она вдруг поняла, почему отсюда бегут, — не от грязи. От этого самого чувства.

Коридор второго этажа был длинным, темным, застеленным ковровой дорожкой. В конце была дверь — тёмная, двустворчатая, с бронзовыми ручками. Света невольно считала бра, идя к ней, — одно, второе, третье, — и остановилась напротив.

Ручки были тусклыми.

Весь дом сиял бронзой, натёртой до блеска, — а на этих двух ручках был ровный серый налёт, лежала патина, накопившаяся за много лет. Их не касались рукой или тряпкой очень давно.

— А что там? — тихо спросила Света.

Ада Витальевна остановилась и обернулась. Не вздрогнула, не рассердилась — просто посмотрела, и в этом взгляде на три секунды мелькнуло то самое предупреждение, что раньше, и, кажется, в нём мелькнуло сочувствие.

— Идёмте, — сказала она, и Света больше не спрашивала.

В маленькой угловой комнате с двумя окнами не было ни ковра, ни картин — только банкетка у стены и королевский рояль. Чёрный, огромный, с закрытой крышкой, он стоял в пустой комнате, как валун, и на нём лежала пыль. Тонким ровным слоем, а наискось, от края до края, шел след: одна полоса, как будто кто-то когда-то провёл по крышке ладонью, медленно, — и больше никогда не подходил к ней.

— Тут вытирать раз в неделю, — сказала Ада Витальевна. — Корпус, ножки, педали. Крышку не открывать. Клавиш не касаться. Ни одним пальцем. И этот след — не трогать.

Света, оставшись на секунду перед чёрным лакированным, вдруг подумала ни с того ни с сего: он настроен. Спорим, он настроен. Откуда взялась эта уверенность, она бы не объяснила и под пыткой.

Переодевшись в свежий, пахнущий утюгом халат, она оглядела себя в зеркале и улыбнулась — совершенно, неприлично счастливо. Не деньгам, хотя и деньгам тоже. А задаче. Потому что вымыть грязный дом может любой дурак с ведром. А вымыть чисто дом так, чтобы человек с глазом реставратора вошёл — и не нашёл, к чему придраться, — вот это была работа, от которой у неё зажигались глаза.

Она нашла пыль там, куда никто не заглядывает, рискуя свернуть шею, — на верхней плоскости люстры. Нашла зеленоватый налёт в сливе посуды и вывела его уксусом. Увидела, что бронзовые перила натёрты только снаружи, а с изнанки, где рука не скользит, они тусклые, — и натёрла изнанку тоже. Она двигала кресла и комоды, возвращая их точно вслед на паркете, и проверяла результат на корточках, прищурившись. Ведро на пол она ставила медленно, двумя руками, — потому что помнила про тишину.

По ковровой дорожке на втором этаже она добралась до порога темной двери — и остановилась. К ручке не притронулась. А так хотелось узнать, что там. Но не сегодня. Может, в следующий раз.