Ужасы поместья Хаглин

– Что?

– Сказала, что ей нравятся ваши книги. – Агнуст подняла руку, показывая, что чудеса еще не кончились. И изумленно уточнила: – Все ваши книги.

– Тогда мне стоит ее принять, – решила я, поскольку встретить поклонника труднее, чем пеликана на площади Пикадилли-Серкус.

«Засунь ее в стеклянную витрину и показывай за деньги», – посоветовала Руби.

Она неважно провела ночь в гробу и была в это утро особенно раздражительна.

– Усадите ее в передней гостиной, я скоро приду, – распорядилась я, не обращая внимания на бормотание Агнуст.

Она очень не любила делать то, что ей говорили, и я подозревала, что это было одной из причин, по которым родители столь щедро подарили ее мне.

Оставшись в одиночестве, я посмотрелась в зеркало и, как всегда, удивилась, почему милосердный Господь счел нужным дать мне такой крошечный нос. А это что на подбородке? Масло? Странно, что его не заметила Агнуст, которая редко упускала возможность отчитать меня. Я утерлась, заметив на пальцах чернильные пятна, хотя не прикасалась к перу уже два дня, но решила, что в остальном я выгляжу прилично.

Моя посетительница была невысокой – пять футов и пара дюймов, – но все же имела передо мной преимущество. По моей оценке, ей было около тридцати пяти лет. На золотисто-каштановых волосах лежала соломенная шляпка. Этим летом канотье вошли в моду, хотя Геррунд утверждал, что в них люди похожи на крытые соломой коттеджи. На ней была простая бирюзовая юбка, короткий жакет в тон и белая блузка. Стройную шею обвивала довольно красивая нить кремового жемчуга.

– Доброе утро. – Я протянула руку, и она крепко пожала ее.

– Очень любезно с вашей стороны принять меня так рано.

Мне понравились ее духи, но спрашивать, каким парфюмом она пользуется, было, пожалуй, рановато.

«Я знаю, каким парфюмом она пользуется, – сказала Руби. – Дорогим».

– Вы миссис Райан?

– Да, но я предпочитаю, чтобы меня называли Мартой, если это вас устраивает.

– В таком случае зовите меня Вайолет.

Она неуверенно огляделась по сторонам.

– Присаживайтесь, Марта.

Я указала налево, где под углом в сорок пять градусов друг к другу перед большим окном с поднимающимися створками стояли два кресла. Оба закрытые, с высокими деревянными подлокотниками, обитые в тон моим обоям с розами и шпалерами. Обивка на сиденье моего кресла заметно растянулась и провисла после того, как Агнуст попрыгала на нем в ботинках, пытаясь прихлопнуть муху, которая досаждала ей все утро, – и лишь потом поняла, что это у нее в глазу плавают мушки, как говорят местные.

– Как мило и современно.

Кресла разделял небольшой низкий столик, который вошел в моду с тех пор, как платья потеряли в объеме и стали реже смахивать с него безделушки.

– Уильям Моррис, – сказала я. – Не всем он нравится. Его мебель считают слишком простой.

– О нет, – возразила она. – Меня скоро начнет тошнить от вычурной чепухи, которой мы забиваем свои дома. В конце концов, впереди двадцатый век.

– Кресла удобнее, чем кажутся, – заверила я, когда она уселась в одно из них. Потом пояснила: – Вот эти клинышки можно переставить, чтобы откинуть спинку.

Почти как продавец в магазине, где я их купила.

– Как умно.

Марта сидела с прямой спиной, держа на коленях сумочку и теребя замочек. Сумочка была довольно красивая, разумеется, голубая – наряд этой леди был тщательно продуман, – с вышивкой в виде переплетенных тюльпанов.

Перед нами лежала площадь Серафим-сквер. По левой стороне тянулись остатки старых кремневых монастырских стен, из них выпирал огромный куб сторожки с высокой аркой, через которую люди проходили в сады. Справа стоял отель «Парадиз» – это название могло бы показаться тщеславным, но на самом деле его основал некий мистер Уолтер Парадиз. Прямо, в дальнем конце площади, находился «Пифагор» – двухэтажное здание, покрытое белой штукатуркой, с фальшивыми греческими фризами и статуей великого человека над портиком. Это был клуб для мужчин, занимающихся философией, наукой и литературой, и он был недоступен для меня по всем перечисленным пунктам.

– Будете чай или кофе? – спросила я.

– Я бы с радостью выпила кофе, – ответила она.

Родственная душа. Я всегда пила настой заваренных листьев больше из вежливости, чем для удовольствия. Я подошла к сонетке и уже собиралась позвонить, когда появилась Агнуст.

Она часто стояла у двери, когда к нам приходили новые гости. Дело было не только в любопытстве – хотя она и была наделена им с избытком, – но и в том, что она не забыла, как милая старушка ткнула меня камертоном в руку, которую я подняла, защищаясь, за то, что я стимулировала ее мужа. Мой грех заключался в том, что я использовала в одном предложении слова «грудь» и «вздымалась», хотя между ними не было связи и речь шла о мужчине.

– Не вините меня, если не заснете после обеда, – пробормотала Агнуст, и я пообещала, что не буду, хотя мне казалось, что в последний раз, когда меня отправляли вздремнуть после обеда, мне было четыре года.

– Я тоже не буду вас винить, – заверила Марта Райан, и ее ореховые глаза блеснули так лукаво, что я прониклась к ней еще большей симпатией.

– У вас хороший вид на площадь, – заметила она, когда Агнуст ушла.

Главный рынок, что неудивительно, располагался на Рыночной площади, но прилавки стояли и на Серафим-сквер. В основном здесь продавали предметы роскоши, сувениры и прохладительные напитки для посетителей монастыря. Аляповатые и неточные фарфоровые изображения монастырских ворот были на удивление – во всяком случае, для меня – популярными подарками, но трудно было представить, что получатели принимают их и выставляют напоказ с неподдельным удовольствием.

– А у площади хороший вид на меня, – сказала я, поскольку не любила тюлевые занавески, – но мне нравится наблюдать за людьми.

– Ищете типажи?

– Пытаюсь.

Мисс Угорь была на месте. Но она не выступала в цирке, а продавала вонючую похлебку, которую варила в шумно булькающем котле, помешивая ржавым стальным половником. Она всегда раскладывала свои деревянные ложки и миски рядом со статуей короля-воина Эдмунда, вооруженного только крестом. Зимой люди собирались погреться вокруг ее жаровни, топившейся углем, но я не понимала, как она выдерживала жар огня палящим летом 1895 года.

– Я читала один из ваших романов, – заявила Марта, и мое сердце ухнуло вниз, как ухает поплавок, когда форель неуверенно трогает наживку.

Один? Агнуст сказала, что она читала все.

– Да? И какой же?

– «Смерть в апартаментах „Марс“».

– Ах, эту безделицу, – пробормотала я, вызвав негодование Руби.

В этом приключении она выследила в Хэмптон-Кортском лабиринте бешеного бабуина.

– Это вовсе не безделица, – возразила Марта Райан, – мне роман очень понравился. Из-за него я не ложилась спать до глубокой ночи. Руби Гибсон такая умная.

«Безусловно», – напыжилась Руби, а гостья продолжала:

– Я так и не поняла, как она узнала, где кинжал.

«Я тоже», – подумала я, и сердце снова всплыло на поверхность, но вслух я сказала:

– Предпочитаю оставлять читателям пищу для ума.

– И вам это, несомненно, удается, – с восторгом подхватила она. – Я дочитала книгу в понедельник, а сегодня утром сразу же отправилась в книжный магазин Элкина и Ловата, чтобы заказать остальные части серии.

– Спасибо. Надеюсь, они вам понравятся.

– Уверена, что так и будет.

Выслушивать комплименты было приятно, но я решила сменить тему, поскольку у меня сложилось впечатление, что посетительница тянет время.

– Полагаю, вы хотели обсудить что-то личное, – сказала я, и она провела рукой по нижней стороне подлокотника – не пыль же она там искала?

Пальцы у нее были длинные, на левой руке – обручальное кольцо, на другой – крупный бриллиант.

– Я чувствую себя глупо, когда собираюсь произнести это вслух, – призналась она.

– Не стоит, – заверила я, хотя у нее вполне могла иметься веская причина испытывать неловкость.

– Конечно, я вас не знаю… – начала она.

«Конечно», – нетерпеливо согласилась Руби и начала расхаживать взад-вперед в моих мыслях.

– Но в кафе «Кордова» я разговорилась с одной особой. Как я понимаю, мисс Хетти Грейнджер – ваша подруга.

– Мы знакомы много лет, – согласилась я, не упомянув, что Хетти должна была стать одной из подружек невесты на моей свадьбе.

– И она очень хорошо о вас отзывалась.

– Я тоже высокого мнения о ней, – сказала я, пытаясь мысленно замести воспоминания об эскападах Хетти под ковер, по которому топталась Руби.

– Значит, я правильно думаю – не так ли? – что могу положиться на ваше умение хранить секреты?

«Стой», – велела я Руби, и она, сердито выдохнув, замерла с поднятой ногой, как ребенок, играющий в живые статуи.

Моя посетительница была столь явно взволнована, что я слегка откинулась назад. Если наклониться вперед, будет казаться, что я внимательно слушаю, но в то же время может создаться впечатление, что я готова наброситься на собеседницу.

«Моя школа», – напомнил Хефти, подкручивая уже подкрученные усы.

– Я не сплетничаю. Во всяком случае, о том, что мне рассказали по секрету. При условии, – добавила я для ясности, – что молчание не подвергнет риску невинного.

Если она хотела воспользоваться моими скромными литературными способностями, чтобы составить план убийства, мне потребуется веская причина, чтобы оказать ей услугу. Вообще-то Марта Райан могла стать отличной убийцей в моей следующей книге. Она была столь очевидно невинна, что никто ее не заподозрил бы.

«Я бы заподозрила, – сказала Руби, едва не опрокинувшись навзничь. – У нее слишком блестящие глаза».

«Т-с-с».

Моя посетительница снова застегнула сумку, и я кивнула – ободряюще, как я надеялась.

– О чем вы хотели поговорить, Марта?

– Я не уверена, – ответила она, чем нимало не прояснила ситуацию. – Возможно, вы ничего не сможете сделать.

– Но? – Я отмахнулась от бормотания своих персонажей, которые советовали сказать ей, чтобы она перестала тратить наше время и ушла.

«Но сначала узнай, какими духами она пользуется».

– Я пришла по поводу человека, с которым я дружу, – неуверенно начала Марта, и я вздохнула – надеюсь, не вслух.

В «Тайне Уотерворкс-роуд» один из клиентов Руби Гибсон утверждал, что просто наводит справки для приятеля. Ему недолго удавалось обманывать мою героиню, а Марте не удастся обмануть меня даже на одно тиканье золотых часов, которые висели на цепочке у меня на шее.

– У него или у нее неприятности? – холодно поинтересовалась я.

– Именно поэтому я здесь. – Марта снова расстегнула сумочку. – Я не знаю. – Порывшись в сумке, она достала один из тех глупых кружевных платочков, которые полагается носить женщинам и которые годятся лишь для того, чтобы махать вслед возлюбленным, отправляющимся истреблять иностранцев.

Вошла Агнуст с подносом.

– Оставьте здесь, – сказала я ей.

– О, а я как раз подумывала забрать его с собой, – ответила она не очень-то тихо, и я положила себе поговорить с ней позже, хотя и знала, что толку от этого не будет.

Я любила сарказм, но предпочитала находиться в положении саркастика, то есть сарказмировать, а не быть сарказмируемой, если уж придумывать слова, которые, пожалуй, придумывать не стоило.

– Налить, миледи? – спросила она, словно предлагая мне последнюю каплю своей крови.

– Нет, я налью сама.

– Леди Вайолет Независимая, значит, – вздохнула она, и Марта с удивлением посмотрела ей вслед.

– У вас необычная горничная.

– Она – моя габсбургская губа. Не самое привлекательное из того, что у меня есть, но она досталась мне в наследство. – Я налила нам кофе. – Вот молоко и сахар.

– Спасибо.

Как и я, она налила себе молока и положила сахару.

– Простите, – сказала она, складывая неиспользованный платок и убирая его обратно. – Но я чувствую себя глупо. Уверена, мои опасения покажутся вам довольно смешными.

«Довольно?» – хохотнула Руби, и я решила, что надо будет устроить ей хорошенькую взбучку. «Только попробуй», – поддела она, и я отказалась от этой идеи. Мало что столь же несовместимо с чувством собственного достоинства, как поражение в бою с собственными воображаемыми персонажами.

«Воображаемыми?!» – взвилась Руби.

– Пожалуйста, продолжайте.

– Но, Вайолет, – колеблясь, начала Марта, – вы не будете смеяться?

– Конечно нет, – заверила я, надеясь, что смогу сдержать слово.

Нередко, когда мне говорят, что что-то меня рассмешит, я знаю, что мне не будет смешно и что придется выдавить улыбку, но если меня просят не смеяться, я вынуждена сдерживать хохот еще до того, как узнаю о каком-нибудь ужасном провале.

Марта вздохнула.

– Моя лучшая подруга не хочет со мной разговаривать, – тихо сказала она.

11

Мунго Пирс и кровь на соли

На потолке сидел паук. И довольно большой. Но я заметила его, только когда подняла глаза. Если бы я не была начеку, то, возможно, нашла бы заявление Марты Райан слегка забавным. А скорее я бы поинтересовалась, из какого бедлама она сбежала. Первой моей мыслью было, что она шутит. Может, кто-нибудь подослал ее, чтобы разыграть меня? Но у меня не было друзей, склонных к таким шуткам, – Хетти вне подозрений, – а враги, если бы они имелись, наверняка били бы посильнее. Однако было видно, что гостья встревожена, и мне не составило труда сохранить спокойное выражение лица. Она сглотнула и вцепилась в ручку сумочки.

– Понятно. – Я подняла свою чашку. – Но чем я могу вам помочь?

– Возможно, вы не можете помочь. Но я бы хотела, чтобы вы выяснили почему.

– Хотите, чтобы я спросила у нее? – слегка удивилась я.

Странно обращаться с такой просьбой к незнакомому человеку.

– Боже правый, нет, – поспешно ответила она. – Я бы хотела, чтобы вы провели расследование. – Должно быть, Марта заметила мой скепсис и неправильно его истолковала, потому что добавила: – Если только вы не слишком заняты.

«Ты слишком занята», – постановила Руби.

«Несомненно», – согласился инспектор Хефти, который все еще томился в одной из моих многочисленных неоконченных рукописей.

– Дело не в этом, – сказала я, с усилием возвращаясь мыслями к тому, что обсуждалось. – Я могу найти время, но… – Я помедлила. – Вы ведь знаете, что я не сыщик?

Марта слегка покраснела.

– Конечно.

Я поспешила добавить, пока она не обиделась:

– Просто даже очень умным читателям случается путать меня с моей героиней.

На самом деле это были люди с одной мозговой клеткой, и меня удивляло, что они умеют читать, но я пыталась делать то, чему мисс Кидд, моя гувернантка, отчаялась меня научить – быть тактичной.

Марта сухо улыбнулась.

– Я не сбежала из лечебницы Дьюбери-Холл.

– Я знаю.

Я помешала свой кофе.

Будь это одна из моих историй о Хефти, я бы сделала какое-нибудь умное замечание, но, беспокоясь, как бы моя посетительница не стала питать иллюзии относительно моих дедуктивных способностей, я пояснила:

– Ее директор – мой родственник, он бы мне рассказал, если бы пропал один из пациентов.

Марта кивнула.

– Я подумывала нанять частного детектива, – сказала она. Конечно, ведь это первое, что приходит в голову, когда ссоришься с подругой. – Но об их непорядочности рассказывают такие страшные истории.

– Рассказывают, – согласилась я, зная, что Хетти имела неприятный опыт общения с агентством Барфолемью Пентиджина.

– И как бы я объяснила Артуру, моему мужу, за что мне пришел счет?

– Артур и Марта, – протянула я, хотя мисс Кидд учила меня в детстве (а Агнуст только на прошлой неделе напоминала об этом) никогда ничего не говорить о чужих именах. Люди могут подумать, что я над ними насмехаюсь, и, скорее всего, будут правы.

– Именно так, – согласилась Марта безо всяких признаков обиды. – Созвучие наших имен показалось мне забавным еще до замужества. С тех пор мне мало что кажется забавным.

«Не спрашивай о подробностях, – посоветовала Руби, – иначе она никогда не уйдет».

Мальчик – продавец открыток – шел к своему излюбленному месту перед огромной аркой из кремня и раствора, в которой находились ворота монастыря. Дойдя, он сядет на низкие руины стены и закрутит ноги кренделем, гротескно подражая калекам.

– Значит, ваш муж не знает о вашей подруге?

– Это лишь подтвердило бы его мнение, что даже умнейшие из женщин легкомысленны.

– В этом мнении он не одинок, – прокомментировала я, и Марта опустила голову.

– А вот мне одиноко.

– У вас есть дети?

Марта тяжело вздохнула.

– Четыре мальчика. Все родились мертвыми. – Она ущипнула себя за переносицу. – Долорес была единственной, к кому я могла обратиться после рождения последнего. Тогда Артур уже потерял интерес к моему горю.

Марта шумно выдохнула.

«А теперь она вцепилась в тебя, – сказала Руби, и это замечание прозвучало неприятно, но, возможно, было весьма точным. Я уже собиралась как можно мягче свернуть разговор, когда Руби добавила: – Избавься от нее».

Если у Руби, Агнуст и меня было что-то общее, так это нелюбовь к тому, чтобы нам указывали, что делать; и, говоря словами Бирюка, мне вожжа под хвост попадала, когда мной пыталось командовать мое собственное творение.

– Я сделаю все, что смогу, – пообещала я, хотя не имела ни малейшего представления о том, что может входить в этот перечень.

«Обо мне не беспокойся, – лимонно-кислым голосом отозвалась Руби. – Я чувствую запах гари».

Марта Райан сжала мою руку.

– Спасибо. Вы и Хетти – первые, кого я встретила за долгое время и кто производит впечатление людей, которым я могу доверять. – Она снова расстегнула сумку – к чести британских производителей, замочек до сих пор не сломался. – Не возражаете, если я закурю?

– Вовсе нет, – сказала я, хотя мне не нравился едкий запах сигарет и его манера пропитывать мою одежду и мебель. По крайней мере, у нее хватило вежливости спросить. Большинство людей полагают, что ничто не доставит мне большего удовольствия, чем окунуться в выдыхаемый ими дым.

Я встала, подошла к письменному столу, открыла нижний ящик и достала лиможскую пепельницу. Это был подарок подруги, которым она собиралась пользоваться во время визитов. На донышке были изображены женщина и пастух. Только горожанин мог представлять грубияна, охраняющего овец, в образе романтического персонажа.

– Давайте начнем с подробностей, – предложила я, чтобы успокоить гостью. – Где вы живете, Марта?

– Крэнберри-Хаус. – Она рылась в сумочке. – На Орчард-сквер.

– Хорошее место.

«И дорогое, – заметила Руби. – Пусть заплатит за наше время».

Марта достала серебряную коробку со спичками, но за ней последовал не парный портсигар, а красная прямоугольная коробочка с откидной крышкой, на которой было написано «Ароматизированные сигареты LITTLE QUEEN». На кончике сигареты, которую она вынула, был золотой ободок, а сбоку, также золотом, было напечатано название марки. Она выглядела настолько изысканно, что я чуть не попросила дать одну штучку и мне, чтобы только подержать ее в руках.

– Как зовут вашу подругу? – спросила я, пока Марта вставляла сигарету в серебряный мундштук, отлитый в форме змеи с разинутой пастью.

– Миссис Долорес Пойндер. Ее муж – врач.

– Доктор Эдвард Пойндер? – Я знала это имя, хотя никогда не прибегала к его услугам.

«Пока», – уточнила Руби.

– Да. – Марта зажала мундштук между ровными белыми зубами.

«На самом деле зубы никогда не бывают белыми, – поправила меня Руби. – В лучшем случае они светло-желтые, потому что сквозь эмаль просвечивает дентин».

«Да, но…»

«Кроме того, – перебила она, – зубы не могут быть ровными. Они изгибаются, повторяя изгиб челюстей».

Я знала, что она права, но у моей гостьи были хорошие зубы, и назвать их кривыми и светло-желтыми было бы несправедливо.

Марта зажгла спичку, наклонила голову, прикуривая, и погасила спичку, помахав ею.

– У него в доме есть смотровая, он проводит два дня в неделю в доме престарелых и еще один – в госпитале. – Она ловко переломила спичку. – А еще, чтобы закрепить за собой место в раю, в существование которого он не верит, он бесплатно помогает беднякам из трущоб.

Я вспомнила, что у доктора Пойндера была еще более веская причина претендовать на звание святого.

– Тот бедный мальчик, – машинально произнесла я.

– Да, – кивнула Марта. – Эдвард был героем дня.

Я смотрела, как она втягивает дым. Была ли в ее тоне нотка иронии? Если да, то я не могла понять почему.

Газеты уже несколько недель пестрели сообщениями об этих событиях. Даже стервятники с высот Флит-стрит не обошли Монтфорд вниманием, поскольку в этой истории было все, чего они могли пожелать: убийство ребенка, красавец-герой, невинно арестованный человек и тот же красавец-герой, который его спас.

=♦=♦=♦=

Доктор Эдвард Пойндер только что закончил осматривать пациента в своем доме, когда услышал, как Шеба, его английский сеттер, дико залаяла, а затем завизжала, словно от боли. Выбежав в сад позади дома, Пойндер с ужасом увидел, что его питомица лежит мертвой на террасе, вся в крови и с перерезанным горлом.

Краем глаза он заметил фигуру человека в длинном черном плаще и фетровой шляпе, который пробирался через кустарник к боковым воротам. Пойндер пустился в погоню и как раз успел увидеть, что человек повернул за угол, направляясь к садам Гейнсборо. Он хотел продолжить преследование, но его глазам предстало еще более жуткое зрелище: по дороге, шатаясь, брел маленький мальчик, истекавший кровью из ран на груди и шее. Доктор бросился на помощь, но мальчик упал, и, как Пойндер ни старался, ему не удалось остановить кровотечение.

В эту минуту подъехал на своей телеге Джейкоб Кауфман, продавец соли в блоках. Он был сам не свой. Врач попытался его остановить, но он прижал ребенка к груди и не отпускал, пока тот не умер.

Кауфман опознал в жертве Мунго Пирса, десятилетнего сына местного бакалейщика, который был достаточно состоятелен, чтобы не заставлять дитя работать. Мунго все любили. Добродушный и разговорчивый, он часто сидел возле отцовской лавочки и болтал со всеми, кто проходил мимо. Кауфман слыл человеком одиноким и угрюмым, но даже он поддался обаянию мальчика. Между ними завязалась дружба, и Мунго стал кататься на телеге солеторговца. Он забегал через черный ход в дома, относя заказы, завернутые в коричневую бумагу.

Кухонные служанки часто угощали его хлебом с маслом или пирожными. А пока мальчик болтал с ними, Кауфман продолжал объезжать квартал, останавливаясь у каждого дома, чтобы доставить соль регулярным покупателям или проверить, не хочет ли кто-нибудь сделать заказ, так что Мунго было нетрудно его догнать. В этот раз ребенок не вернулся к телеге, и Кауфман ездил кругами, разыскивая своего юного друга, чтобы найти его на грани смерти.

Пойндер позвонил в монтфордский полицейский участок. Первым прибыл сержант Горбалс с двумя констеблями. Пойндеру нужно было вести прием в доме престарелых в Ньюбери, поэтому он дал краткие показания и вернулся домой, чтобы помыться и переодеться. Поручив своему слуге Туйону похоронить Шебу в саду, он отправился на работу.

Тем временем констебль Каннинг, увидев, что Кауфман весь в крови, обыскал его телегу. На блоке соли нашлись пятна крови, а под брезентом был спрятан нож, похожий на мачете. Рукоятка ножа также была в крови. Если бы Кауфман не запаниковал, он мог бы объяснить, что резал этим ножом соль и имел привычку прятать его, чтобы не украли, когда он отвернется, а кровь, должно быть, попала на нож, когда он убрал его, приняв последний вздох Мунго. Но у него и раньше были неприятности с полицией. Одна служанка обвинила его в непристойном поведении, и ему досталось от полицейских, прежде чем другие слуги поручились за него. Поэтому он запаниковал и по глупости заявил, что порезался, но, не сумев показать порез, был арестован и обвинен в убийстве.

Когда доктор Пойндер прибыл в полицейский участок Монтфорда, чтобы дать показания, ему сообщили, что Джейкоб Кауфман признался в убийстве Мунго Пирса и Шебы, и попросили осмотреть виновного, который споткнулся, спускаясь по каменной лестнице в камеру. Полиция сообщила, что Кауфман поссорился с кухаркой доктора Пойндера и убил собаку в отместку за то, что она отменила регулярный заказ, а затем, воспылав жаждой крови, набросился на ребенка, который, будучи привязан к Шебе, попытался вмешаться.

Следует отдать должное «Монтфордской хронике», которая попыталась дать взвешенное описание событий. Но прочие газеты не преминули раздуть и без того сенсационную историю. «Еженедельник англичанина» напоминал читателям насчет Кауфмана, что евреи, как хорошо известно, приносят в жертву детей язычников для своих ритуалов. Пойндера не убедили ни эти россказни, ни рассказ сержанта о том, как Кауфман получил свои травмы, и, когда солеторговец отказался от своего признания, доктор представил следствию собственную версию событий. Он утверждал, что убегающий человек, которого он видел, ничуть не походил на Кауфмана; орудием убийства был разделочный нож, который убийца выбросил; а то, что полиция не приняла мер по его показаниям, позволило виновному скрыться.