Ужасы поместья Хаглин

Обвиняемого отпустили без суда, и «Еженедельник англичанина» разразился громкой статьей, обвиняя полицию в том, что она поддалась антисемитским настроениям, но Кауфман стал изгоем. Люди задавали вопросы насчет того, какую природу имела его дружба с Мунго, а служанки стали бояться иметь с ним дело.

«Грязь прилипает, – прокомментировала Руби, – но кровь оставляет пятна, которые не смыть».

12

Хаос и святоша

Марта глубоко вдохнула. Выражение лица святой Терезы в экстазе не шло ни в какое сравнение с восторгом моей гостьи, в чей мозг хлынул никотин.

«Прекрасно понимаю, что она чувствует», – заметил Хефти, который так и не простил мне, что его любимая трубка из вишни сломалась, отразив пулю. Он жаловался, что сам мог бы оправиться после ранения, а вот трубка не подлежала восстановлению.

– Где живут Пойндеры? – спросила я, пытаясь незаметно отогнать дым.

– В поместье Хаглин, близ садов Гейнсборо.

– Тоже хорошее место, – заметила я, представив карту местности. После того как Руби обвела все пабы красными чернилами, рассматривать карту стало довольно неудобно. – И рядом с Орчард-сквер.

– У наших садов есть общий забор, – сказала Марта. – Так мы и познакомились.

Я встала и приподняла нижнюю створку окна на несколько дюймов.

– Если будешь плохо себя вести, получишь взбучку, – пригрозила угрюмая няня воющей девочке, которую тащила за собой, и я задумалась, понимают ли матери, как сильно иные слуги ненавидят детей, которых родители обожают, но не дают себе труда ухаживать за ними.

– Люблю свежий воздух, – сказала я, оправдываясь, и удивилась тому, что чувствовала себя обязанной это сделать.

Мое внимание ненадолго привлекла оборванная женщина в латаном платье и потрепанном чепце, стоявшая на мостовой. Дорогу по краю площади покрыли гудроном, чтобы проносящиеся экипажи не забрасывали пешеходов щебнем, и это решение казалось очень удачным, пока покрытие не начало плавиться от летней жары. Теперь кебмены жаловались, что маслянистая черная жижа липнет к колесам, забрызгивает корпуса кебов и забивается в копыта лошадей.

– Расскажите мне о вашей первой встрече, – попросила я, поскольку было бы нелишне знать, как завязались отношения, если я хотела составить мнение о том, почему они прервались.

Когда я вернулась в кресло, из ноздрей Марты вырвалось облачко дыма, напомнившее мне о страшном драконе Тетбери, который, как мне говорили, испепелял всех глупых детей, игравших в отцовском винном погребе.

– У Долли – то есть у Долорес – есть кот по кличке Хаос, и это имя ему очень подходит, – начала Марта – не так уж она была похожа на дракона, в конце концов. – Ему удалось, бог знает как, забраться на высокую араукарию, которая растет с нашей стороны стены, и она спросила, можно ли зайти в мой сад, чтобы снять его. – Марта постучала по мундштуку, стряхивая пепел. – После долгих уговоров мы заставили его спуститься. По какой-то причине нам сразу стало уютно вместе. Я пригласила ее на кофе, и уже на следующий день она позвала меня к себе. Так началась наша дружба, и мы стали неразлучны, как сестры, которых у нас обеих не было.

Я наклонилась, чтобы было удобнее наливать кофе.

– Как давно это было?

– Чуть больше восьми лет назад. Понедельник, четырнадцатое марта.

– Откуда вы знаете точную дату?

– Я веду дневник. – Марта едва заметно напряглась. – Но он личный.

– Тогда я не буду просить его почитать, – заверила я.

Дневник мог бы пригодиться. Дневнику женщина поверяет то, чем и не подумала бы поделиться с лучшей подругой, и немало браков были разрушены, когда муж прочел дневник жены.

– Вы когда-нибудь ссорились? – спросила я, поскольку ни разу не встречала двух женщин, будь они хоть сестры, которые бы не ссорились.

– Однажды, – признала Марта. – Долорес, как обычно, пела Эдварду дифирамбы, рассказывала, какой он молодец, что уделяет столько времени Аделаиде Поплин, которая страдала от потери веса. Мне было скучно, и я сказала, что отец Аделаиды замечательно богат.

– Он… – начала я.

– Промышленник. – Она подтвердила мое предположение раньше, чем я его высказала.

В детстве я думала, что Поплиновы локомобили изготавливают швеи, но, повзрослев, поняла, что их производят, ломая мужские тела в литейных цехах и на заводах.

– Наверное, мне не следовало называть ее имя, – спохватилась Марта, хотя я бы сказала, что виновата скорее ее подруга, разгласившая врачебную тайну.

– Можете положиться на мое умение хранить секреты. Что случилось потом?

– О, это было глупо, – призналась Марта. – Она сказала, что Эдвард берет с Поплин не больше, чем с любого другого пациента, однако я была слишком упряма, чтобы отказаться от своих слов. – Марта взмахнула рукой с мундштуком. – Но на следующее утро я послала ей дюжину белых роз и записку с извинениями. – Она вдруг стала с интересом разглядывать свою левую ладонь. – Долорес сразу же пришла ко мне. Мы обнялись и помирились, и больше этот вопрос не поднимался. Это было почти два года назад.

– Так что же пошло не так? – спросила я, и она смахнула с рукава невидимую частичку пепла.

– Долорес сопровождала мужа, когда он уехал на пять месяцев в турне по Европе. Он собирался обучить коллег какой-то новой технике, которую сам разработал. Мы ласково попрощались, сказали друг другу, что будем очень скучать, и пообещали поддерживать связь. Мы обнялись, и Долорес заплакала. Она всегда была более впечатлительной, чем я, но в этот раз я тоже плакала.

Я внимательно наблюдала за гостьей. Она выглядела так, словно собиралась повторить описанное ею действие.

– А потом? – мягко спросила я.

Марта посмотрела в окно на площадь, но у меня сложилось впечатление, что она ничего не видит, даже Веселого Джимми Джонса, который пугал маленьких детей и раздражал людей постарше своими хриплыми выкриками.

– Боже правый, я потерял голову! – прокричал он, натянув на голову пальто и обегая рысью рассерженного продавца коноплянок.

«Ах, если бы это было правдой», – с чувством сказала Руби; она не любила ничьих шуток, кроме своих собственных.

– Это был последний раз, когда мы разговаривали друг с другом, – просто сказала Марта, и, конечно же, ее глаза наполнились слезами.

«Скажи ей, чтобы взяла себя в руки», – потребовала Руби, ненавидевшая женщин, у которых глаза на мокром месте, но у меня была идея получше.

– Хотите шерри? – предложила я, и Марта промокнула глаза уголком своего воздушного и бесполезного кружевного платочка.

– Обычно я не пью в это время.

«Конечно, пьет, – презрительно усмехнулась Руби. – Посмотри, как налиты кровью ее глаза».

«Это от плача».

– Я тоже, – сказала я. – Вы предпочитаете сладкий или сухой?

– Сухой, пожалуйста.

«Ну, уговаривать ее не пришлось», – чопорно сказала Руби (однажды она напоила друида под его жертвенником), когда я подошла к шкафчику с панелями из розового дерева, расписанными яркими разноцветными попугаями, которые сидели на парящих в воздухе ветвях.

– Вы получали от нее сообщения после того, как попрощались? – поинтересовалась я.

На вид в бутылке было меньше хереса, чем мне помнилось. Не Агнуст же об этом позаботилась? На Рождество она отказалась от сливового пудинга, потому что в нем был бренди. А Геррунд считал херес напитком для дам и викариев, к которым – ни к первым, ни ко вторым – он сам не принадлежал.

«На меня не смотри, – запротестовала Руби, когда я вытащила пробку. – Я по виски».

Она начала перечислять свои излюбленные марки, ни одной из которых у меня не имелось, но я пыталась услышать, что ответит Марта на мой вопрос.

– Одну открытку, в которой говорилось, что они высадились в Кале. Но больше писем не было, а я недостаточно точно знала ее маршрут и не понимала, куда послать ответ.

Марта вытащила из мундштука окурок и раздавила его в пепельнице.

– А когда миссис Пойндер вернулась?

Я налила две небольшие порции, затем, решив, что они выглядят скудными – они и были скудными, – долила еще.

– Я выждала неделю, чтобы дать ей прийти в себя после путешествия, а потом зашла, но мне сказали, что ее нет дома. – Марта вставила в мундштук новую сигарету. – Я повторила попытку трижды с тем же успехом. Четыре раза я звонила по телефону, и мне всегда говорили, что она недоступна. Я писала ей, но не получила ответа. Последнее письмо я отправила шесть недель назад.

Я поставила бокалы на круглый поднос из папье-маше – под слоем лака были изображены летящие малиновки – и перенесла его на маленький низкий столик, разделявший наши кресла.

Через площадь брел слепой, на котором болтался потрепанный тускло-желтый холщовый плащ. На опущенной голове сидела неглубокая широкополая шляпа. Он двигался осторожно, волоча ноги, словно по тонкому льду, и постукивал по булыжникам не белой палкой, а аккуратно сложенным зонтиком, черным, как у джентльмена. Я задумалась, нашел он этот зонтик или украл.

– Возможно, ваша подруга нездорова, – предположила я, надеясь, что не усугублю тревогу Марты.

Она зажгла еще одну спичку и прикурила сигарету.

– Я тоже об этом думала. Я даже спросила об этом у Туйона – это единственный из слуг, кому разрешено подходить к телефону, – но он отказался сказать что-либо насчет моих опасений по поводу здоровья Долорес.

«Туйон, – недоверчиво повторила Руби. – Он должен быть злодеем. У героев таких имен не бывает».

«Это основное действующее вещество нашего абсента», – напомнила я, поскольку именно она познакомила меня с этим напитком.

Марта затянулась сигаретой.

– Но, конечно, если бы Долорес заболела, она была бы рада моему обществу.

– Возможно, она подхватила что-то заразное, – предположила я, и Марта пожала плечами.

– Возможно. – Она положила сигарету и мундштук на край пепельницы. – Но я не могу понять, почему она не дала мне знать. Если ее необходимо изолировать, почему мы не можем говорить через закрытую дверь или хотя бы переписываться?

Слепой медленно двигался к нам, огибая кучу капусты. Кочаны выбросили на Серафим-сквер три дня назад, вероятно потому, что на Рыночной площади их никто не купил. Вонь от гниющих овощей проникала в мою гостиную, но, похоже, не беспокоила продавца поводков, который стоял возле самой кучи, перекинув через плечи железные цепи и прицепив к поясу кожаные ремни.

Марта подняла свой бокал, и, когда я последовала ее примеру, мне пришло в голову, что всему этому есть простое объяснение.

– Как вы думаете, возможно ли, – начала я как можно деликатнее, – что миссис Пойндер просто решила если не прекратить вашу дружбу, то хотя бы сделать ее менее… интенсивной? – Мимо проходил человек с колесной лирой, и я понадеялась, что он не собирается расположиться со своим орудием пытки слишком близко к моему окну. На прошлой неделе я целый день терпела его постоянное пиликанье и царапанье. – Возможно, это не самое удачное прилагательное, – признала я, пока Марта держала бокал в поднятой руке.

– Это подходящее слово, – заверила она и добавила, прежде чем я успела задать ей еще один вопрос: – Я пыталась убедить себя, что могла быть слишком навязчивой, но Долорес развивала наши отношения не менее усердно, чем я.

– Иногда люди начинают видеть вещи в ином свете, когда отдаляются от них. У меня есть дядя, для которого смыслом жизни был сад. Затем с ним произошел несчастный случай, и он был прикован к постели в течение двух месяцев. Он ужасно беспокоился, но после выздоровления больше никогда не брал в руки секатор. Он понял, что то, что прежде, казалось, доставляло ему радость, на самом деле было наваждением и угнетало его. – Я отпила шерри, настолько захваченная своей историей, что мне почти хотелось, чтобы она была правдивой. – Уехав и получив возможность взглянуть на вашу дружбу со стороны, Долорес могла решить, что это не то, чего она хочет. И вместо того, чтобы устроить скандал, она выбрала трусливый способ и стала избегать встреч и разговоров с вами.

– Я и сама склонялась к такому выводу, – призналась Марта, – но потом… – Она постучала пальцем по сигарете. – Я получила вот это. – Она открыла сумочку, сунула туда руку и достала помятый белый конверт. – Письмо.

«Лопни мои глаза! – с наигранным удивлением воскликнула Руби. – А я-то думала, что это императорский пингвин».

– Могу я взглянуть? – спросила я, и Марта передала письмо мне.

– Кот Стиплджека все-таки не пропал! – взревел продавец газет. – Прочитайте все об этом деле.

13

Звонок по подсвечнику и медальон

Я не могла заставить себя ненавидеть мисс Марч Миддлтон – по правде говоря, я неистово ею восхищалась, – но на фоне ее рассказов о расследованиях, которые она вела вместе с частным сыщиком Сидни Грайсом, мои приключения Руби Гибсон выглядели такими, какими они и были, то есть очень банальными.

«Для тебя они, может, и банальные, – возразила Руби, – но для меня это дело жизни и смерти».

Будь здесь мистер Грайс, он бы понюхал конверт и учуял бы трубочный табак, причем редкую смесь, или духи, выпущенные персонально для некоей венгерской графини. Он обнаружил бы крыло вымершего жука или пятнышко карри, которое делают в одной-единственной пенджабской деревне. А то, что ему сообщили бы чернила, можно перечислять бесконечно.

Я осмотрела конверт. Помятый, когда-то белый, с предварительно нанесенным клеем – такие стали производить недавно. Адрес был написан от руки, хотя и не очень аккуратно, фиолетово-черными чернилами, предположительно галловыми. В левом верхнем углу заглавными буквами было нацарапано «ЛИЧНО В РУКИ».

Клапан, конечно же, был открыт, и я подняла его, чтобы вытащить письмо. Оно было написано теми же чернилами и тем же почерком, но на вырванном откуда-то листе чистой бумаги – вероятно, это был форзац книги.

– Разве у миссис Пойндер нет именной бумаги? – удивилась я.

Даже у Агнуст имелась целая коробка такой бумаги, которую ей подарил поклонник, старавшийся быть джентльменом, в тщетной надежде, что она заведет с ним переписку.

– Всегда была. Но даже если бы ее собственная бумага закончилась, она могла бы взять лист у Эдварда. И конверт был уже помят, когда его доставили.

Меня охватило смутное беспокойство. Было очень похоже, что письмо написали тайком и, возможно, доставили на почту контрабандой. Но почему? Женщина, которая его отправила, не сидела в тюрьме.

«Ти, – прочитала я про себя, – я совершила ужасную ошибку. Если найдешь в сердце силы простить меня, ПОЖАЛУЙСТА, приходи сегодня в час дня в кафе „Кордова“. Мне очень нужно тебя увидеть. Д +».

В письме было так много неправильностей, что я не сразу решила, с чего начать.

– Это ее почерк? – недоверчиво спросила я.

Может быть, служанке и не зазорно так корябать, но жене доктора?

– Нет, – признала Марта. – Но я уверена, что письмо от нее.

– Почему?

– Для начала – «Ти». Это шутка, которую знали только мы. А в конце – знак поцелуя. Она всегда пишет его так. – Марта нарисовала в воздухе плюсик указательным пальцем. – Как знак сложения, а не умножения… И слово «кафе».

– Хвостик буквы «ф» наклонен в другую сторону, – заметила я.

– Она говорила, это потому, что от природы она левша, но ее приучили писать правой рукой.

Марта затянулась сигаретой, откинула голову назад и выпустила дым в воздух.

Я взглянула на обратную сторону листа, которая оказалась пустой, сложила письмо и уже собиралась положить его в конверт, когда обнаружила то, что для мистера Г. стало бы ключом к мгновенной разгадке дела. Я же вовсе не была уверена в том, что тут есть дело. Я заглянула в конверт.

– Кот миссис Пойндер белый? – спросила я, и Марта кивнула.

– Черно-белый. Почему вы спрашиваете?

Я облизнула палец, подцепила им свою находку и показала ей. Это был длинный волос.

– Хаос сильно линяет.

– Заметно. – Я мысленно похлопала себя по плечу. – И он любезно предоставил нам еще одно доказательство того, что письмо пришло от вашей подруги.

– Да, наверное, – согласилась Марта; я явно впечатлила ее меньше, чем саму себя.

«Ну, мне кажется, что у тебя неплохо получилось», – сказала в мою защиту Руби, которая хоть и невысоко ценила мои усилия, но обычно поддерживала меня перед лицом чужаков.

– Когда вы получили письмо? – спросила я холодно, вспомнив, что эта женщина навязалась мне и могла бы хотя бы притвориться удивленной.

– Сегодня исполнилось четыре недели.

Я сразу же поняла, что могла бы определить это сама по почтовому штемпелю, и понадеялась, что моя посетительница не пришла к такому же выводу. Потом с горечью подумала, что Сидни Грайс может еще некоторое время почивать на лаврах.

– И вы пришли на встречу?

– Ну разумеется, – сказала Марта, но поспешно добавила, прежде чем я вознегодовала: – Простите. В этом нет ничего само собой разумеющегося. Вы не могли знать, смогу ли я найти в сердце силы простить ее равнодушие ко мне.

Возможно также, что у Марты уже была назначена встреча, которую она не смогла или не захотела отменить, или что она не успела прочитать письмо вовремя, но я ограничилась тем, что спросила:

– И что?

Я вернула письмо Марте, а она закрыла клапан конверта и убрала его в сумку.

– Я прождала полтора часа, но она не пришла.

– И вы не получили никакого сообщения? Она больше не пыталась с вами связаться?

– Ничего подобного, – печально сказала Марта. – Я приходила туда каждый день в течение недели – вдруг Долли что-то задержало, – но она так и не появилась.

Я попробовала свой кофе. Мягко говоря, он не был горячим.

– И что вы сделали тогда?

Марта повертела сигарету в мундштуке – безо всякой причины, на мой взгляд, кроме желания отвлечься.

– Я снова ей позвонила.

– Когда?

– Во второй половине дня после второго и третьего визитов в «Кордову». Затем на следующее утро. И один раз рано вечером, в четверг, поскольку знала, что Эдвард будет принимать в доме престарелых. Вечером в четверг мы с Долорес часто приходили друг к другу, чтобы выпить – или даже поужинать вместе, если Артур ужинал в клубе.

Марта положила мундштук на край пепельницы.

– Что случилось? – спросила я. – Когда вы позвонили?

– Туйон всегда говорил, что хозяйки нет дома. – Марта тревожно поерзала. – В предпоследний раз он сказал, что она велела ему передать, чтобы я больше не звонила. В последний раз он положил трубку, как только услышал мой голос.

«Нет уж, я ей не доверяю, – прошипела Руби мне в ухо. – Она красит волосы».

«Я – да».

«Что „да“? Тоже красишь волосы?» По крайней мере, она потрудилась изобразить удивление.

«Я ей доверяю».

«Раз так, докажи», – подначила меня Руби.

Я достала красный блокнотик с волшебным карандашом.

– Не могли бы вы записать для меня ее полное имя, адрес и номер телефона?

Я потянула за колечко, чтобы выдвинуть свинцовый грифель, и передала блокнот и карандаш Марте. Та взяла их, но посмотрела на меня вопросительно.

– Я подумала, что могу позвонить в поместье Хаглин, – пояснила я. И добавила, заметив, что она встревожилась: – Не беспокойтесь. Я не скажу, что говорила с вами.

– Но почему я не могу просто продиктовать вам номер?

– Люди нередко путаются, когда диктуют номер телефона. Чаще всего они меняют местами последние две цифры, но при этом абсолютно уверены, что назвали номер правильно. Да и я могу что-то не расслышать, – добавила я в качестве компромисса.

Я с удовольствием отметила, что почерк Марты был совсем не похож на тот, которым было написано письмо. Было видно, что ее учили писать красиво. И, например, буква «П» состояла из прямых ровных линий, тогда как в послании от имени Долорес она выглядела смятой, как будто на ней постояло что-то тяжелое, даже когда я разгладила бумагу.

«Довольна?» – спросила я.

«Буду довольна, когда…»

«Я над этим работаю», – огрызнулась я.

– У вас все хорошо? – спросила Марта таким тоном, каким я могла бы поинтересоваться, как дела у пьяницы в сточной канаве.

– Да. Я просто задумалась.

Я встала, пересекла комнату и подошла к столику, на котором стоял телефон. Новейшей модели, в виде подсвечника, намного удобнее, чем старая коробка с ручкой, которую приходилось крутить, словно это была миниатюрная маслобойка.

– Я не уверена… – забеспокоилась Марта, но я уже называла телефонистке номер. Раздались щелчки, потом треск, и нас соединили. – Что вы будете говорить?

Она поспешно подошла, чтобы слышать разговор, и я приложила палец к губам.

– Дом доктора Эдварда Пойндера, – объявил глубокий мужской голос.

– Туйон, позовите хозяйку, – распорядилась я, понизив голос на пол-октавы в надежде, что он не узнает меня, если нам снова доведется разговаривать.

– С сожалением извещаю вас, что миссис Пойндер нет дома, – ответил Туйон тем тоном, которым говорят все слуги, когда ни о чем не сожалеют.

– Когда она придет?

– Мэм, боюсь, я не могу сказать. Могу я узнать, кто звонит?

Дворецкие, какими бы небожителями они ни притворялись, всегда неправильно ставят ударение в слове «звонит». Словно это входит в их обязанности наряду с умением произносить «мэм» так, чтобы почтительность граничила с наглостью.

«Скажи, что он не может», – потребовала Руби.

«Уже спросил», – возразила я, после чего вспомнила, что разговаривала с Туйоном.

– Доктор Пойндер будет очень недоволен, – предрекла я, – когда я сообщу ему, что вы меня не узнали.

Я повесила рожок, и крюк опустился, обрывая соединение.

Марта волновалась.

– Не понимаю, чего мы этим добились.

– Туйон сказал, что хозяйки нет дома, даже не спросив, кто я. Значит, она недоступна для всех. Похоже, она либо не хочет, либо не может говорить, и вы не единственная, кто хотел бы знать почему.

– Я знаю почему. – Марта вернулась в свое кресло и подхватила сумочку так неловко, что та упала на мой кашанский ковер, а ее содержимое рассыпалось по полу. – О, ради всего святого!

Коробка со спичками открылась, и они разлетелись на удивление далеко. Марта присела, собирая их, а я встала на колени, чтобы помочь.

– Ничего. Я справлюсь, – сказала она, глядя на беспорядок, но не пытаясь что-либо с ним сделать.

Я достала улетевший под стол золотой медальон без цепочки. Крышку украшало литое изображение стебля с листьями, увенчанного цветком из рубина и бирюзы.

– Какая прелесть, – сказала я, и крышка открылась сама собой.

– Вот почему я его не ношу, – сказала Марта. – Замок неисправен. Все время собираюсь починить его, но мне не хочется расставаться с медальоном.

– Подарок?

Медальон выглядел недостаточно старым, чтобы быть фамильной реликвией.

– От Долорес.

– Щедро с ее стороны.

– Она щедрая, – подтвердила Марта. – Очень щедрая.

В левой части медальона лежал под стеклом свернутый кольцом локон золотых волос, а в правом – фотографический портрет.

– Это…

– Долли. Она снялась перед отъездом, чтобы я ее не забыла. – Голос Марты задрожал. – Как будто я могла ее забыть.

Я вернула ей медальон, но не раньше, чем внимательно рассмотрела предмет моих расспросов – светловолосую молодую женщину с профилем невинного ребенка.

– Я тоже подарила Долорес медальон со своим портретом, – вспомнила Марта. – Но он был совсем не таким дорогим.

Привычный шум, который производили уличные торговцы и экипажи, прорезал металлический лязг, и мы обе подняли глаза.

– Капитан Хиверс, – сообщила я. – Он часто проезжает через площадь на своем авто.

Показалась моторная карета Даймлера. Ловко орудуя рычагами, капитан объехал повозку пивоварни «Козерог», поворачивавшую к отелю «Парадиз». Тяжеловоз суффолкской породы, тащивший бочки с пивом, нервно посторонился.

– И как еще никто не бросил в него одним из этих кочанов, – неодобрительно заметила Марта.

– Видите, Гектор на борту. – Я показала ей мастифа, растянувшегося на заднем сиденье. – В прошлый раз человек, который пытался сделать что-то подобное, чуть не лишился руки.

Были попытки запретить моторным экипажам въезд в центр города. Они пугали лошадей, а сквайр Кроу покалечил ребенка в Бардхэме, когда потерял управление и его автомобиль съехал с дороги. Бедняга Кроу был крайне удручен случившимся и был вынужден уволить свою экономку, мать ребенка, за то, что она захандрила.

Я подняла записную книжку Марты и ее футляр для визитных карточек.

– Вы сказали, что знаете, почему ваша подруга ни с кем не общается, – напомнила я ей.

– Да. – Она закончила собирать свои вещи, застегнула сумочку, и мы обе поднялись на ноги.

Я заметила, что у меня на платье осталось небольшое грязное пятно. Любая другая хозяйка отругала бы служанку за то, что та позволила ковру запачкаться, но я сильно подозревала, что знаю, кто кого будет ругать.

– Я не хотела говорить, когда пришла. Вдруг вы сочтете меня истеричкой. – Марта колебалась. – Но я уверена, что могу доверять вам, Вайолет.