Ужасы поместья Хаглин

– Останови часы! – крикнул кто-то.

Брэдли притворился, что не слышит, но Геррунд подошел к нему, выхватил хронометр и одновременно нажал на кнопку.

– Ну и дела! – изумился он, глядя на циферблат. – Четыре минуты пятьдесят две секунды. Новый мировой рекорд!

Толпа взорвалась воплями. Все зрители проиграли, зато стали свидетелями исторического момента.

– Они не все мертвы, – запротестовал Брэдли.

– Покажи хоть одну живую, я ее обниму! – отозвалась спутница Крампа, чем немало всех повеселила.

Должно быть, у бедной девушки закружилась голова, потому что Крамп снова крепко прижимал ее к себе.

– Отдайте миледи ее выигрыш, – потребовал Геррунд, и глаза хозяина забегали.

– Я столько не набрал, – вякнул он.

– Отдавайте, – сказала я. И добавила, понизив голос: – Пока я не рассказала всем о вашей хитрости.

– Не знаю, о чем вы, – ответил Брэдли, но полез в сумку.

– Что-то тут нечисто, – предположил розовощекий юнец, и толпа заволновалась.

Брэдли протянул мне пачку банкнот.

– Неужели вы думаете, что я не знаю, как выглядят четыреста фунтов? – возмущенно спросила я. – Или мне сделать объявление?

– Ошибочка вышла, – торопливо пробормотал он, отсчитал оставшиеся банкноты и добавил пригоршню монет.

Я подозревала, что набранная сумма все равно меньше моего выигрыша, но больше у него не было. Я сунула часть денег в сумочку и застегнула ее, а остальные передала Геррунду, который положил их в свою сумку. Оставалось надеяться, что огонь в его фонаре погашен.

Я заметила, что Герви уже уходит через черный ход.

– Пора идти, – сказала я слуге, и мы отправились в путь. Почти сотня людей видела, как я забрала свой выигрыш, и немало было тех, кто вознамерится его отнять.

Сзади меня схватила за плечо чья-то рука, и я сделала то, что сделала бы любая хорошо воспитанная девушка. Повернула голову и укусила эту руку.

«В следующий раз прихвати стилет», – посоветовала Руби, но, хоть мне и понравилось место, я не собиралась повторять визит. Я приподняла юбку и галопом помчалась по лестнице впереди Геррунда.

8

Beeman's и зеленая фея

Геррунд забарабанил по двери, и Кувалда открыл. Позади нас уже раздавались шаги.

– Сумеете минуту продержать дверь закрытой? – спросила я и протянула Кувалде скомканную бумажку.

– Смогу и две, – пообещал он, захлопнул дверь, задвинул засов и для верности привалился к двери спиной. С другой стороны уже кто-то стучался. Кувалда скорбно покачал головой. – Жаль, что я ничего не слышу в этом шуме.

Я вытерла рот, подавив желание сплюнуть. Надкушенная рука не была ни свежей, ни вкусной.

В верхнем зале было еще больше народу, чем раньше, и к тому времени, когда мы выбрались на улицу, у меня был порван рукав и оторван край подола. Я потрогала свою шляпку. На ощупь она была похожа на помятый чепец.

По крайней мере снова выглянула луна, и нам не пришлось ждать, пока Геррунд зажжет фонарь.

Мимо прошел джентльмен в шляпе, закутанный в кашне до самых глаз, несмотря на жару.

– Кто-то не хочет, чтобы его узнали, – заметила я.

– И я думаю, мы оба догадываемся почему, – ответил Геррунд и резко выдохнул.

– Иди сюда, девочка, – позвал незнакомец, обращаясь к кому-то, кого мы не видели, и я содрогнулась, подумав, что, возможно, он действительно подзывает девочку, а не молодую женщину.

– До парка идти долго. А отсюда Бирюк нас не услышит. – Геррунд беспокойно оглянулся через плечо. – Жаль, что я не взял револьвер. Эта палка с клинком не слишком полезна против толпы.

– На Сальвейшн-роуд у ворот парка стоит кеб, – крикнула я, и он удивился. – Шесть пенсов тому, кто приведет его к концу этой улицы.

Из темных дверных проемов на улице повыскакивал десяток фигур. Дети гурьбой побежали по улице, а за ними на костылях поковылял старик.

– Идите спать. – Я сунула в его скрюченные пальцы флорин, которого ему хватит на неделю, если он его не пропьет.

Геррунд снова зажег фонарь, и мы поспешно зашлепали по вонючей жиже. Вскоре дорогу нам преградил целый ручей. Бросив попытки соблюдать приличия, я задрала платье и пошла вброд.

– Фе-е-е, – выдохнула я, когда жидкая дрянь залилась в ботинок.

«Какое глупое слово», – сказала Руби, раздраженная тем, что я думала наделить им ее. «Уж лучше изжариться», – заявила она, что было более чем возможно.

Геррунд оглянулся и предупредил:

– Они близко.

Я разглядела с десяток людей, которые бежали следом за нами.

– Они пошли туда! – крикнул кто-то.

Это оказался все тот же старик, который сумел угнаться за бегущими. Он указывал на улочку, уходившую вбок.

– Спасибо, – выдохнула я, когда наши преследователи направились в улочку.

– Неправда! – крикнула какая-то женщина, чтоб ей. – Они пошли туда.

Отозвав чувство облегчения, я пустилась шумным хлюпающим галопом.

Не скажу, что я с нетерпением ждала переправы через знакомую канаву, но после того, как Геррунд подвинул доску, эта задача стала гораздо проще. Когда мы оба перебрались на другую сторону, я оглянулась.

– Они нас догоняют.

– Не догонят.

Геррунд присел на корточки в грязной жиже, ухватился за доску, приподнял ее и низверг в кратер. Раздался всплеск, взметнулись брызги.

– Но как дети доберутся домой?

Геррунд осторожно полез в карман за носовым платком.

– Домой? – Он вытер руки. – У них нет домов. – Он бросил платок в канаву. – Но не тревожьтесь, миледи. Они как уличные кошки. Захотят – переберутся по крышам. Некоторые из них там и спят.

Когда мы вышли на перекресток, вокруг нашего кеба крутился десяток оборванцев, и каждый норовил приписать заслугу себе.

– Первый, кто тронет мою лошадь, получит в глаз кнутом, – пригрозил Бирюк. Дети оставили его и окружили нас.

– Будьте осторожны, миледи, – предупредил Геррунд. – Зазеваетесь на миг – и они выдернут у вас шнурки из ботинок и золото из зубов.

Золотых пломб мне не ставили, но делиться впечатлениями от современной стоматологии было некстати.

– Отойдите подальше, – предупредила я, прижав к себе сумку. – Иначе никто не получит ни единого фартинга. – Я осторожно отступила назад и порылась в выигранных деньгах при свете Геррундова фонаря. – Встаньте в шеренгу, и я дам что-нибудь каждому.

– Как это – вшиенку? – спросила крошечная девочка.

– Как в очереди за супом, только без супа, – объяснил мой слуга, и дети, толкаясь, выстроились в подобие очереди.

Я протянула самому большому – и, следовательно, первому в очереди – ребенку полкроны, и тот недоверчиво посмотрел на монету. Наверное, он никогда не видел столько денег сразу.

За ним подошел второй, потом третий. Когда руку протянул последний, кривоногий, Геррунд шлепнул его – или ее – по обритой голове.

– Я и так пропустил тебя дважды. Не жадничай.

Когда я расплатилась, мы сели в кеб.

– Кучер, к дому, – распорядился Геррунд, закрывая дверцы.

– Вы не дома, – поправил Бирюк. – Были б вы дома, я б вам не нужен был.

Уже не в первый раз я задалась вопросом, знала ли его мать, до какой степени ее ребенок оправдает свое имя.

– Так что там насчет хитростей Брэдли, миледи? – спросил Геррунд, когда мы выехали на большую дорогу, и я глубоко вдохнула воздух, который был бы свежим, если бы не вонял нами.

– Он думал, никто не поставит на то, что пес убьет за это время всех крыс. Но я больше верила в Маленького Тича, чем в Брэдли. К тому же крыс накачали наркотиком.

– Наркотиком? – недоверчиво повторил Геррунд. – Я слыхал, что это делают с лошадьми, борзыми, даже с призовыми бойцами, но крысы!

– Они были слишком неповоротливы. – Тут кеб подскочил на невидимом препятствии, и я приготовилась к тому, что мы перевернемся. – Та, которую я ткнула зонтиком, едва отреагировала.

– Ну и дела, – сказал Геррунд во второй раз за вечер.

– Ну и дела, – согласилась я, отыскав коробочку, которую держала в боковом кармашке.

Я до смерти соскучилась по жвачке Beeman's. Кузина отца, Гертруда, прислала отцу целый ящик из своего дома в Бостоне – не в том, который правильный, а в том, который в Америке. В жвачке содержался пепсин, который, по ее мнению, мог облегчить его изжогу. Отец проникся к подарку отвращением, но я попробовала – и мне понравилось. В крепких натуральных и искусственных ароматизаторах, привозимых из демократической страны, было что-то ужасное – настолько ужасное, что даже прекрасное. Вскоре я безнадежно подсела на Beeman's и стала потреблять по две пачки в день. Иногда я совала в рот пластинку даже раньше, чем вставала с постели. Прежде чем отцовский подарок закончился, я договорилась о регулярных поставках из города, который притворялся Кливлендом, и у меня всегда имелся в запасе целый ящик на случай задержки или потери груза.

Геррунд неодобрительно фыркнул, когда я развернула пластинку жевательной резинки. Он предпочел бы, чтобы я приобрела более женственную привычку – например, пристрастилась к сигаретам или к тому, что предпочитал он сам. Он достал свою табакерку в форме гроба и взял пару понюшек некоего белого порошка, который взбодрил его сильнее, чем любой нюхательный табак. Я, напротив, чувствовала себя достаточно взбодренной в эту ночь.

– Зачем Герви окружает себя таким количеством людей? – спросила я.

– Ради демонстрации силы. И для защиты. Назревает война с бандой Чокнутого Вертела за власть над Хэмами.

Хэмами называли окрестные поселения. Самое большое из них, Грейт-Бардхэм, не уступало иному городу, а самое маленькое, Келхэм, было всего лишь деревушкой. Общее население Хэмов было довольно большим. По крайней мере, вполне достаточным для того, чтобы нечестно заработать на жизнь.

Я знала Кейна, прозванного Вертелом, в лицо. Это был огромный весельчак, который всегда улыбался и смеялся, приподнимал бесформенную шляпу перед дамами и раздавал монетки беспризорным детям. В дни, когда устраивали скотный рынок, можно было увидеть, как он отирается среди фермеров, обсуждает с ними скотину и ставит выпивку. Добрейшей души человек, подумал бы тот, кто не знал, как он любит поджаривать людей. Говорили, что, слушая крики жертв, он усмехался: «Странно это – Вертелом кличут меня, а вертятся над огнем они!»

– Моя любовь собой мила, а сердце золото-о-ое! – заунывно запел Бирюк, причем мелодия затерялась где-то в туманах его разума.

«Где ты была, пока происходило все это?» – спросила я у Руби.

«Занималась жарким», – напомнила она, причем, разумеется, имела в виду не то, что она готовила, а то, что ее готовили. Она должна была вернуться в свой гроб к полуночи, как Дракула, только наоборот.

– Но стал я стар – что за дела? Она уже с тобо-о-ою! – провыл Бирюк. – Ей имя было…

«Замолчи», – довольно резко скомандовала Руби, и он тут же замолчал, так что, возможно, это сказала вовсе не Руби.

=♦=♦=♦=

Геррунд принес из погреба кувшин воды со льдом, залил до половины мой фонтан для абсента и пожелал мне спокойной ночи, хотя мне редко удавалось провести ночь спокойно. Фонтан был похож на миниатюрный фонарный столб из латуни. В верхней части из стеклянного сосуда торчали два краника. Мне всегда хватало одного. Ритуал успокаивал. Я положила кубик сахара на серебряную ложечку с отверстиями и стала смотреть, как вода медленно капает на сахар и стекает в бокал. Прозрачный зеленый напиток мутнел, но не терял своей силы – и не становился достаточно сладким, чтобы заглушить горечь.

– Ты клялся, что любишь меня, – произнесла я вслух.

«Без него тебе лучше», – заявила Руби, и я понимала, что она права, но не чувствовала этого.

«Подумать только, я отказала Тимоти Кертину!» – гневно продолжала я. Тим обладал кротким нравом, сорока тысячами фунтов годового дохода и замком в Бакингемшире, недалеко от милой деревушки Милтон-Кейнс.

Мужчины. С ними невозможно жить. «Можно жить без них», – уверенно сказала Руби.

Говорят, что горе нельзя утопить в вине. Может, это и правда. Но, по крайней мере, можно облегчить боль, что я и доказывала почти каждую ночь.

«Никогда не доверяй мужчинам», – посоветовала Руби, и я хотя бы отчасти нашла утешение в обществе Хетти, которая жила через три улицы от меня. Она была художником-портретистом, и, на мой взгляд, очень хорошим.

«Кроме меня», – вклинился Хэвлок Хефти, который присоединился к беседе с опозданием и благополучно забыл, как заподозрил меня в убийстве моей двоюродной бабушки, вдовствующей баронессы Гербены Стрейндж.

Не моя вина в том, что она утонула в чане с солеными огурцами, подумала я, делая первый глоток. Кое-кто счел ее кончину подозрительной, поскольку она завещала все мне, но ее состояние не просто таяло – оно уже растаяло. Компания «Припасы от Стрейнджа» погрязла в долгах, когда ее желированные бычьи кишки не встретили понимания у покупателей, а покойный бабушкин муж, барон, вложился в план разведения мэнских кошек с хвостами и прогорел.

Я покатала напиток во рту, гадая, стану ли кислой старой девой, и ожидая, когда Руби скажет, что я уже ею стала, но она подняла выбившуюся прядь моих волос, аккуратно заложила ее мне за ухо и промолчала.

Единственной ценностью, которую я унаследовала от тети, был Брейк-Хаус, неловко примостившийся на углу площади Серафим-сквер в Монтфорде, в восемнадцати милях от нашей семейной резиденции в Тетбери. Неловко потому, что здание имело форму клина – спереди две комнаты, сзади, по другую сторону коридора, четыре.

Я сглотнула и почувствовала, как жидкость стекает в соскучившийся по ней желудок.

Джек клялся умереть за меня. Если бы мой отец, троюродный брат или служанка сумели его изловить, он бы тут же сдержал клятву. Геррунд не угрожал Джеку, но я видела, как он схватился за свой мясницкий нож, узнав, что свадьбе не бывать. Из тех трех я бы поставила на Агнуст. Мало что ускользало от ее внимания, хотя ей еще предстояло узнать, что моя зеленая фея, как некоторые называли этот напиток, – вовсе не укрепляющая мятная настойка с травами.

– Я любила его, – сказала я абсенту.

Абсент, конечно, не ответил, зато Руби было что сказать на этот счет.

«Что такое любовь? – философски вопросила она. – Сердечный трепет или прилив крови к мозгу? Когда-нибудь врачи найдут от нее лекарство».

Чтение стихов приучило меня надеяться, что любовь может быть чем-то большим, но я вынуждена была признать, что она может быть права.

«Поэты, – фыркнула Руби. – Что они знают? Они думают, что облакам одиноко».

В сонном Тетбери мне нечем было вдохновляться, поэтому я перебралась в город и обнаружила, что у него два основных отличия от Тетбери – проще купить кофе, а неотесанные мужланы держатся ближе друг к другу.

Джек Негод должен был умереть ужасной смертью в моей следующей книге под названием «Месть Розы Пистол». В остальном я вела монотонную жизнь, вполне довольная тем, что бурные события происходят только на бумаге. Однако у жизни были другие планы, а с жизнью спорить нельзя: она всегда может пригрозить, что покинет вас, и если она это сделает, назад вы ее не приманите.

9

Копченая селедка и холера

Агнуст с грохотом поставила передо мной тарелку.

– Слыхала, прошлой ночью вы попали в передрягу.

Кто ей донес? Не Геррунд же?

Он предан мне, и он не стал бы напрашиваться на выговор у Агнуст.

«На меня-то не смотри, – возразила Руби. – Минуту назад я лежала в гробу».

Завтрак состоял из пары ярмутских селедок, закопченных на дубовой щепе. Они входили в партию, присланную моей матерью, которая восемь лет назад попробовала на монтфордском вокзале неудовлетворительный сэндвич и была уверена, что в Суффолке, расположенном менее чем в дне езды от Тетбери, приличной еды нет.

– Чуть-чуть, – опасливо признала я, и Агнуст уперла огромные кулаки в еще более огромные бедра.

– Теперь послушайте меня, юная леди, – начала она, и я пообещала, что послушаю, хотя и не обещала прислушаться к ее словам. – Когда я согласилась перебраться сюда из сивлизизации… – Она подразумевала Тетбери-Холл, расположенный за границей – в Норфолке. – Я обещала вашей дорогой мамочке, что присмотрю за вами.

– Вы отлично с этим справляетесь, – заверила я и взяла один из тостов.

Агнуст выпятила грудь, которая не то чтобы нуждалась в дополнительном выпячивании. Она была женщиной крупной во всех измерениях.

– И как вы мне прикажете с этим справляться, коли вы деретесь с крысами?

– Я с ними не дралась. С ними дрался пес.

– И ошиваетесь среди всяких кринимальных алиментов? – продолжала Агнуст.

– Геррунд был рядом, он мог меня защитить, и я не ошивалась, – возразила я. – Я убежала.

– Убегать от кринимальных алиментов глубокой ночью? – Агнуст выпятила челюсть. – Разве так подобает себя вести молодой леди из старого рода?

– Я собирала материал для книги.

– Об этом мы тоже поговорим. – Агнуст переплела мощные руки под грудью. Я подумала, что она могла бы продержаться несколько раундов против Кувалды и не сильно при этом пострадала бы. – Молодые леди из старого рода не пишут бульварных романов.

– Они приносят деньги, – сообщила я, хотя продажи «Резни на Мангроув-стрит» еще не покрыли даже скудный аванс.

Я не стала спрашивать, из каких денег, по ее мнению, я плачу ей жалованье, поскольку жалованье ей платил мой отец. Среди условий, на которые мне пришлось согласиться, чтобы родители разрешили мне съехать, было и условие взять с собой Агнуст. «Что в Монтфорде есть такого, чего нет у нас? – вопрошал мой отец. – Кроме смога и холеры?» И бесполезно было объяснять, что смога у нас не больше, чем в любом другом рыночном городке, или напоминать, что последняя вспышка холеры случилась за десять лет до моего рождения.

– Вам следует писать романы, – посоветовала моя служанка и самозваная литературная консультантка, – как мисс Примроуз Делайт.

– Ненавижу романы. Особенно про наследниц, которые падают в обморок и влюбляются в красавчиков-грубиянов.

Агнуст лишь покачала головой, услышав эту глупость. Она-то прочла «Розовый привал» по меньшей мере дважды, а рассказывала мне о нем раз двадцать.

– А видите, в каком состоянии ваше платье? Будто вы катались на лодке по выгребной яме.

Это было не так уж далеко от истины, но, в конце концов, платье было мое, и в ее обязанности не входило ни стирать, ни чинить его.

– Могу я теперь выпить свой кофе? – спросила я с робостью, которой не испытывала среди подонков общества, и Агнуст неохотно налила мне полчашки.

– Кофе вам не на пользу, – пробормотала она, хотя я полагала, что мой напиток будет последней из ее забот после того, как я провела ночь в компании кринимальных алиментов, дерясь с вредителями.

– Как вы узнали, где я была ночью? – спросила я.

«Она сама там была, только переодетая, – неубедительно предположил Хефти. – Но из меня она дурака не сделала».

«А что сделало?» – спросила Руби, подпиливая ноготь, и мне захотелось, чтобы она этого не делала. От ощущения пилочки у меня чесался таламус.

– Вы описали это в своем дневнике, – пояснила Агнуст, и я возмущенно выпрямилась.

– Мой дневник предназначен только для меня.

– Ну, – Агнуст снова переплела руки, и рукав платья задрался, обнажив часть ее шрамов, – если оставляете его в запертом ящике, будьте готовы, что его прочтут.

«Но как?» – спросила я. Замок не был взломан, и я не могла поверить, что у моей служанки хватит уменья подобрать отмычку.

«Она видела, как ты кладешь ключ в банку с имбирем», – объяснила Руби, и я подумала, что обычный наниматель после такого объяснения послал бы горничную собирать вещи. Но я, не будучи обычным нанимателем, лишь сказала «понятно» тоном, который, как я надеялась, заставит Агнуст задуматься. Но она задержалась по пути к двери лишь для того, чтобы взглянуть на свое отражение в зеркале над камином и ласково погладить волосатую родинку на верхней губе.

– И не вздумайте подавиться костью, – напутствовала она меня, хотя я еще ни разу не давилась костью.

Оставшись, наконец, в одиночестве, я стала разбирать почту. Родственник, о котором я никогда не слышала, сидел в турецкой тюрьме, и ему обещали отрубить голову, если он не сможет выплатить штраф в пятьдесят гиней за оскорбление султана. Возможно, я уделила бы ему чуть больше внимания, если бы местом отправления на почтовом штемпеле не значился Престон, а так я бессердечно бросила его на произвол судьбы.

Потом я стала просматривать свежий выпуск «Таймс», едва удостоив взглядом объявления на первой полосе. У меня пока не было нужды ни в солях для печени, ни в электрических приборах, стимулирующих кровообращение, хотя я и задумалась, не стоит ли воспользоваться мозговым тоником профессора Фробишера, который гарантированно помогал любой даме мыслить более здраво – вероятно, по-мужски. Я перевернула страницу, почти не запачкав нижний край сливочным маслом.

Знаменитый частный сыщик Сидни Грайс и его крестница Марч Миддлтон сумели выследить таинственного Честного издателя и разыскать его логово в Уимблдоне. Многие считали его мифической фигурой.

В горле у меня стояло что-то острое, и я кашлянула, хрипло, как полковник, страдающий от разлития желчи, но острый предмет никуда не делся. Я торопливо прожевала и проглотила кусок тоста, который не только не сдвинул острый предмет с места, но и застрял сам. Задыхаясь, я подбежала к буфету, плеснула в чашку кофе – к счастью, остывшего – и сумела смыть этот ком в желудок. Послышались тяжелые шаги, и я поспешила вернуться в кресло.

Агнуст посмотрела на меня с подозрением. Должно быть, услышала переполох. Вероятно, я покраснела. Но она ничего не сказала, только поинтересовалась, не считаю ли я, что ей нечем заняться, когда я не расплескиваю напитки. Я заверила ее, что не считаю так. Если бы она не вернулась, я бы сама все убрала, но однажды она застала меня за смахиванием крошек со скатерти и спросила, не мечу ли я на ее место.

– Я ничего не планирую на этот день, – сказала я, пока она убиралась, пытаясь ее успокоить.

– А на вечер? – недоверчиво спросила она. – Мы же не собираемся на травлю медведя или на петушиные бои с мерзкими людишками?

Под мерзкими людишками подразумевались гарротеры. Через двадцать лет после того, как они навели шуму в Лондоне, паника охватила Восточную Англию. В Горхэме, напав сзади, задушили мужчину, в Ипсвиче – трех женщин, не говоря уж о горничных, молочниках и викариях по всему графству. Среди многочисленных недостатков этих историй было то, что они всякий раз происходили с каким-то знакомым знакомого, но рассказчик никогда не мог вспомнить имя жертвы. Говорили, что об этом пишут во всех газетах, но, должно быть, речь шла не о тех изданиях, которые доставляли мне.

– Не собираемся? – надавила Агнуст.

– Вы – нет, – ответила я и уже собиралась добавить, что и я не собираюсь, когда зазвонил дверной колокольчик.

– Это-то еще кто? – Агнуст навострила уши.

– Есть лишь один способ узнать, – ответила я, но, поразмыслив, нашла по меньшей мере три, хотя самым простым и традиционным было открыть дверь.

Я сидела и ждала. В обязанности Геррунда не входило открывать посетителям, за исключением тех случаев, когда Агнуст не могла открыть, и я была уверена, что в мои обязанности это тоже не входит. Она расплела руки и вздохнула.

– Наверное, мне стоит открыть, – решила она. – Но ежели это кто-нибудь из ваших дружков, то вы гулять не пойдете.

Прошло семнадцать лет с тех пор, как восьмилетняя леди Вайолет Торн, гонясь за своим обручем, выбежала на дорогу перед телегой с сеном, и через год я уже была полностью здорова, но ни Агнуст, ни вмятина в черепе никогда не позволят мне забыть об этом. Немного найдется звуков ужаснее, чем треск костей, особенно твоих собственных.

10

Голубые розы и габсбургская челюсть

Дверь открылась, потом закрылась. Последовал негромкий разговор. Значит, звонил не торговец, не почтальон и не разносчик телеграмм, потому что никто из них не сумел бы переступить порог без драки, а Агнуст вернулась невредимой и принесла серебряный поднос с белой визитной карточкой.

– С вами желает поговорить дама, – объявила она, потирая подбородок, на котором в последнее время появилось несколько черных волосков.

Я машинально потрогала свою челюсть. Это что, щетина? Я испытала облегчение, обнаружив, что это была тонкая рыбья косточка, хотя мои застольные манеры предстали не в лучшем свете.

– Она сказала, что у нее за дело?

– Сказала, что дело личное.

«Она хочет денег», – заявила Руби.

– И она не за деньгами, – добавила Агнуст.

«Значит, точно будет их просить», – настаивала Руби, и я уже собиралась сказать, чтобы Агнуст отослала женщину, когда та добавила: – И вот еще что странобычного…

Странобычным, по крайней мере в Тетбери, называли все странное и необычное.