Ужасы поместья Хаглин

– Это же время подойдет? – спросила Марта, и я свалилась с облаков обратно в реальный мир.

Я могла бы притвориться, что сверяюсь с книжечкой, но этим занимались метрдотели в слишком дорогих и малолюдных ресторанах.

– Вполне, – согласилась я, и она взялась за сумочку. – Но не спешите, допейте.

– Ваша служанка очень любезно принесла мне этот стакан, но я к нему не притронулась. – Марта встала. – Боюсь, я не люблю бренди.

– Я тоже.

Бренди подарил мой агент Тед Уилтон, который получил его от благодарного клиента и которому напиток тоже не нравился. Мне вспомнилась ваза, которую я когда-то послала крестной. Она девять лет путешествовала от дарителя к дарителю, после чего крестная получила ее от соседки на день рождения и подарила мне на Рождество.

– Почему эта бедная женщина сказала, что кто-то собирается вас убить? – вспомнила Марта, несмотря на шок.

– Думаю, у нее путались мысли, – ответила я. – Я никогда раньше ее не видела.

Я проводила Марту до двери.

– Вы ведь не случайно ударили того кебмена? – спросила она уже спокойнее.

– Рада, что не надела шляпку, – ответила я. – Она была бы испорчена. – Я потрогала свои волосы. – Голова немного болит от ушиба, но я утешаюсь мыслью, что его рылу пришлось гораздо хуже.

Марта рассмеялась и взяла протянутую мной руку, но при этом наклонилась вперед, чтобы поцеловать меня в щеку.

– Благослови вас Господь, леди Вайолет Торн, – сказала она, и было время, когда я думала, что Господь ко мне милостив.

=♦=♦=♦=

«У меня может быть фляга со сверхмощной кислотой, которая разъедает сталь за считаные секунды», – предложила Руби так неожиданно и громко, что я чуть не подавилась жевательной резинкой.

«Но именно так ты растворила прутья решетки в тасманской тюрьме», – сварливо напомнила я, выкашливая жвачку в обертку.

«Это ведь не будет очередным фиаско, вроде „Костей Борнео“?»

Руби так и не позволила мне забыть, что однажды я оставила ее вариться в котле у охотников за головами. Я не дописала ту историю, но была весьма огорчена, когда популярная у публики Гортензия Девайн, придуманная Грэнтэмом Хогартом, оказалась в такой же опасности и спаслась именно тем способом, который я обсуждала с Тедом Уилтоном.

«Авторские права не защищают то, что не написано, – бессовестно заявил Тед, когда я пожаловалась ему. По совпадению, он также представлял на рынке куда более прибыльные интересы мистера Хогарта. – И вообще, я подал вам идею с плотоядными зебрами, которые избавляются от трупа».

«И я буду вам благодарна, если когда-либо ею воспользуюсь», – пообещала я.

«Уже не воспользуетесь, – сообщил он. – Я упомянул ее в разговоре с Грэнтэмом, и его книга выходит в следующем месяце».

«Агенты, – презрительно поморщилась Руби. – Может, им и причитается всего десять процентов гонораров, зато на пару с издателями они забирают сто процентов души».

«Ты должна быть им благодарна за то, что у тебя есть душа», – сказала я. Если бы ее приключения не попали в печать, она повторила бы путь баронессы Борнмутской, Барнаби Брайтона и всех остальных героев, томившихся в безвестности на дне моего сундука с рукописями.

«Выпусти нас!» – кричали они, не понимая, что может сделать с ними безжалостный литературный агент.

17

Черепаховый панцирь и телеги, атеист и пятно

На завтрак были жареные почки – Геррунду не было дела до того, что функции этих органов будят во мне брезгливость, – яичница и тосты.

– Бог мой, сколько еды, – заметила я, пока Агнуст наливала мне кофе.

Несмотря на ранний час, в затененной столовой было слишком жарко, и я охотно ограничилась бы парой тостов.

– Геррунд старается, чтоб вы стали повыше, – ответила она.

– Поздновато. За последние десять лет я не выросла ни на дюйм.

– Еще и девяти нет, – возразила Агнуст, проливая кофе на скатерть и жалуясь на мою неуклюжесть.

Агнуст очень гордилась тем, что умела определять время; по ее словам, она первой в своей семье приобрела этот навык. И, скорее всего, последней, поскольку из четырнадцати детей выжила только она.

– Бесспорно, – согласилась я и принялась за еду.

Давно ли слуги стали указывать нанимателям, какого размера те должны быть? Быть может, это начало революции и моя жизнь закончится на Трафальгарской площади, когда отрубленная голова упадет в корзину?

«Я сорвала заговор анархистов, целью которого было уничтожить парламент», – напомнила Руби, как будто я могла это забыть. Уже одно название «Реки крови» вызвало такой взрыв негодования, что эта книга до сих пор продавалась лучше, чем любое другое мое сочинение. Однако мне не разрешили назвать следующую книгу «Кровь в канаве», а под названием «Гибель в дождливую среду» ее продажи были хороши ровно настолько, чтобы разочаровывать.

Я просмотрела «Хроничку» – так обычно называли «Монтфордскую хронику». Плотник, пропавший девять лет назад, был найден мертвым в подвале пустующего дома на Бридж-стрит. Предполагали, что лестница, которую он строил, рухнула, завалив его обломками, и он, хотя и не пострадал, оказался в ловушке и умер от голода, тем медленнее, что под рукой у него был водопроводный кран. С невольной иронией вдова обвиняла полицию в том, что та пренебрегла важными ступенями расследования, когда искала его. Я вырезала статью, чтобы положить ее в папку, где хранились прочие вырезки о необычных смертях, включая верхолаза, напоровшегося на громоотвод, и прачку, которая вываривала белье и упала в котел с кипятком. Этот инцидент породил безвкусную шутку о миссионерах и каннибалах.

Закончив завтрак и наслаждаясь первой за день пластинкой Beeman's, я разобрала почту. Некий мужчина с большим состоянием хотел жениться на мне и обещал выслать свою фотографию в купальном костюме, если я отправлю ему почтовый перевод на десять шиллингов. Обязательно это сделаю, решила я, в тот самый момент, когда потеряю рассудок.

«Не знала, что ты его нашла», – проворчала Руби, но звук дверного звонка вырвал меня из задумчивости. Он был излишне резким, и я намеревалась его заменить. Однако когда речь заходила о благоустройстве дома, я всегда предпочитала не откладывать на завтра то, что можно отложить на неопределенный срок.

Судя по тому, сколько времени и усилий ушло у Агнуст, чтобы открыть дверь, после того как я в последний раз прошла по коридору, в дом тайком пробрались строители и существенно его удлинили.

– Делать мне нечего, только свою работу работать, – проворчала она, проходя мимо столовой.

Послышались голоса, входная дверь захлопнулась, и Агнуст снова появилась передо мной.

– Опять эта миссис Райан. Что она здесь делает в это время?

– У миссис Райан назначена встреча.

– Вы мне ни о чем таком не рассказывали.

– Я не обязана.

– Что ж. – Кулаки уперлись в бедра. – Поработаем над этим.

– Поработаем, – согласилась я. – Проведите ее в гостиную.

– Двадцать лет и четыре годика назад вы со мной так не разговаривали, – пожаловалась Агнуст.

– Двадцать четыре года назад я едва выговаривала «мама» и «папа».

– Хорошо бы этим все и закончилось, – пробормотала служанка, забирая мою недопитую чашку.

– И нам понадобится кофе, – сказала я вслед.

– Да у ней скоро кофе из горла хлестать начнет, – предсказала Агнуст, уходя. Быть может, она тоже представляла меня на гильотине?

Я встала, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Мои волосы были собраны в узел на затылке с помощью черепахового гребня. Как и большинство Торнов, я чрезвычайно гордилась своей густой черной шевелюрой… но что это, седой волос?! Я вырвала его и увидела, что он почти белый. Что дальше? Я начну лысеть?

«Однажды ты заставила меня надеть парик», – напомнила Руби, но парик был ей нужен, чтобы пронести бомбу в логово Страсбургского мясника, Отто Страттингера, а я в это утро не собиралась прятать в своей прическе взрывчатые вещества.

«Перестань болтать о париках!» – прикрикнула я на нее, вспомнив, что она потом жаловалась несколько дней.

Я расправила свое пунцовое платье, окрашенное ализарином. Агнуст не одобряла моего пристрастия к красной одежде, но у меня было приготовлено для нее два оправдания. Во-первых, когда я одевалась ярко, высоким людям было сложнее меня не замечать; во-вторых, яркое платье предупреждало любителей воровать одежду у детей, что я могу быть опасна. Одна из воровок, неправильно оценив мой возраст, угрожала мне во время визита в Ипсвич, и мне пришлось засадить наконечник зонтика ей в глотку до самых гланд, чтобы заставить ее отступить. «Носила бы, что ли, по доске с надписью спереди и сзади, чтоб все видели, что ты не ребенок», – заявила она, и я бы с удовольствием посмотрела на ее лицо, если бы воспользовалась советом.

Марта стояла посреди комнаты. Сегодня она была одета в светло-зеленое. Платье, жакет, зонтик и сумочка были расшиты папоротниками, а летнюю шляпку украшали листочки. Я думала, что жадно и довольно успешно слежу за лондонской модой, но достаточно было войти моей новой знакомой, чтобы я почувствовала себя женой безработного мужлана.

– Доброе утро, Вайолет, – поздоровалась она, взяв мои руки в свои и целуя меня непринужденно и естественно. – Какое красивое платье, – добавила она таким тоном, словно действительно так думала.

– Сегодня вам получше? – спросила я, стараясь (вероятно, безуспешно) не жеманничать.

– Было получше, пока я не вышла на площадь. Потом все вернулось. Не понимаю, что с ней случилось.

Я выпустила ее руки, завидуя этим длинным тонким пальцам. Мои, как и прочие члены моего тела, были короткими.

– Я подумала, что она упала на шипы ограды вокруг статуи короля Эдмунда, – сказала я и внезапно осознала, что у меня во рту по-прежнему находится жвачка, – но с первыми лучами солнца я обошла площадь, и…

Наверно, все это время я чавкала жвачкой, но что мне теперь было делать? Вряд ли я могла ее выплюнуть, а Агнуст предупреждала, что проглоченная жвачка запрет мне кишки, к числу каковых она относила почти все внутренние органы. Но я была умнее Агнуст и проглотила жвачку – после чего немедленно убедилась, что Агнуст была права. Жвачка застряла у меня в пищеводе на полпути к желудку. Я кашлянула, и она немного приподнялась, а затем снова опустилась – и на этот раз попала не в то горло.

– У вас все хорошо? – Марта присмотрелась ко мне с тревогой, и мне удалось кивнуть, но, видимо, не очень убедительно, потому что она положила руку мне на плечо и спросила: – Может, вам нужно принять какое-нибудь лекарство?

Я отмахнулась. В детстве я устроила соревнование с человеком, который приходил устранять засоры, – кто дольше просидит без воздуха. Он победил, но я продержалась больше полутора минут, прежде чем сдаться. Вероятно, я уже почти достигла этого предела, но, в отличие от того раза, не могла выйти из игры. Я снова кашлянула изо всех сил, но их было не очень-то много, поскольку я не могла вдохнуть воздух, чтобы мне было чем кашлять.

– Бог мой! – ужаснулась Марта. – Ваше лицо очень странного цвета.

Не те слова, которые женщине хочется услышать в свой адрес, особенно если они могут стать последними в жизни. Я кашлянула в третий раз, удвоив усилия.

– Позвольте мне помочь.

На мою спину обрушился удар, который сделал бы честь Смиту Кувалде. Я рефлекторно выдохнула, и жвачка вылетела у меня изо рта. Я успела поймать ее и поспешно сжала кулак, но опоздала на долю секунды.

– Это жевательная резинка? – спросила Марта.

– Возможно.

Я ждала, пока женщина, считающая вполне приемлемым вдыхать дым листьев, скажет, что у меня отвратительная привычка.

– О! – заинтересовалась она. – Никогда не пробовала.

– Хотите? – предложила я. И поспешила добавить: – Конечно, не эту, а свежую.

Потом я завернула выплюнутое в листок бумаги и выбросила в мусорное ведро. Новое, крашеное, металлическое, оно сменило корзину для бумаг, которую поджег непотушенной сигарой дядя Хоули.

– Да, пожалуйста.

Вошла Агнуст с подносом.

– Она и вас приучила? Мерзкая привычка.

Это говорила женщина, которая втягивала ноздрями табачный порошок со специями, поскольку слышала, что принц Уэльский нюхает табак, и поскольку его действия служили прекрасным примером для будущих подданных.

Она поставила поднос и ушла.

– Она когда-нибудь бывает довольной? – усмехаясь, спросила Марта.

– Постоянно, – заверила я. – Она была бы несчастна, если бы ей не на что было ворчать, и я исправно поставляю ей поводы.

Марта улыбнулась, и мы сели к столу.

– Как вам жвачка? – спросила я, и она задумчиво пожевала.

– Прекрасно и ужасно.

– Именно. Утверждают, что она способствует пищеварению.

– Вашему она не очень-то поспособствовала. – Я рассмеялась. – Не возражаете, если я…

– Воспользуйтесь оберткой, – сказала я и подставила мусорное ведро.

Потом я устроилась рядом с ней, и мы обе стали смотреть на улицу.

Безумный Гарри – так он сам себя называл, а кто я такая, чтобы спорить? – прошел мимо, размахивая плакатом с надписью: «ВЧЕРАСЬ КОНЕЦ МИРА». Мама часто говорила, что я пропущу это событие, если буду такой рассеянной, и, похоже, она была права.

– Пожалуй, для той бедной женщины вчера действительно наступил конец мира, – задумчиво проговорила Марта. – Вы говорили, что выходили на площадь.

– Да, – спохватилась я, ибо мало что отвлекает от разговора так, как угроза смерти от удушья. – Чтобы посмотреть на ограду. Шипы еще острее, чем я думала, но ограда выше. Наверное, та женщина была выше меня ростом, но чтобы упасть на шип, ей нужно было быть намного выше шести футов.

– Тогда что, по-вашему, произошло?

– Возможно, сегодня вечером у меня появится более четкое представление. Мой кузен – врач, и он согласился осмотреть тело.

Ромула не пришлось долго уговаривать.

– Только пусти меня к ней, – сказал он, когда я позвонила, и мне показалось, что я слышу, как он радостно полирует свою хирургическую пилу.

Марта затеребила застежку сумочки.

– Курите, не стесняйтесь, – сказала я, поскольку было очевидно, что ей хочется закурить.

– Вы уверены?

– Если вы не против, что я открою окно.

Я подняла нижнюю створку.

– Узнайте первыми! – прокричал продавец газет. – Мужчина из Монтфорда занял третье место на соревнованиях по умению стоять неподвижно.

– Боже! – воскликнула я. – Это будит во мне гордость.

– Наверное, участников было всего трое, – усмехнулась Марта, и я снова села рядом.

– Вчера вы говорили, что думаете, будто муж вашей подруги держит ее в плену.

Марта напряглась, как будто мои слова стали для нее неожиданностью.

– Я впервые высказала свои опасения.

У меня на платье было небольшое пятно, и я надеялась, что оно не пахнет почками.

– Но как? – спросила я. – Он запирает ее дома?

Марта вцепилась в ручку своей сумочки так, словно висела на ней над обрывом.

– Не совсем, – осторожно ответила она. – По крайней мере, не все время. – Ее теплые ореховые глаза посмотрели мне в лицо. – О! У вас один глаз голубой…

– А другой – зеленый.

– Простите, я…

– Меня это не беспокоит. Мама говорила, что Бог не смог решить, какой цвет мне больше подходит, и сделал мои глаза разноцветными.

– Простите, – повторила Марта. – Я уклоняюсь от ответа на ваш вопрос. Все это звучит так глупо, когда я говорю об этом вслух.

– Как и большинство наших страхов. Но это не значит, что они не имеют под собой никакой основы.

Она вздохнула.

– Я бы все отдала, лишь бы узнать, что сама себя напугала.

– Тогда помогите мне помочь вам, – подтолкнула ее я, и она коротко кивнула.