Ужасы поместья Хаглин

М. Р. С. Касезьян

Ужасы Поместья Хаглин

The Horror Of Haglin House © M.R.C. Kasasian 2023

© Лобкова Е. В., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», Издательство «Дом историй», 2026

В оформлении обложки использованы материалы по лицензии агентства Shutterstock, Inc

Тигги с любовью

1

В бегах

5 июля 1894 года

Хетти Грейнджер оправила мою фату, хотя та и без того лежала ровно. Я подозревала, что она пытается отвлечь нас обеих.

– Ты прекрасно выглядишь, Вайолет, – сказала она.

Ее опаловые глаза переливались в солнечном свете, проникавшем через большое окно Тетбери-Холла.

– Вылитая… – начала мама – и запнулась, не в силах назвать никого, на кого я была бы похожа. – Вайолет, – неловко закончила она.

Мой отец был человеком высоким и крепким, с римским носом и квадратным подбородком, – почти во всех отношениях противоположность мне, его старшей дочери. Однако он наделил меня густой копной черных волос и голубым правым глазом. Моя мать – высокая и крепкая, с орлиным носом и острым подбородком, – подарила мне зеленый левый глаз и бледную кожу.

«Не делай этого», – в третий раз за утро попросила Руби, но я шикнула на нее. То, что она никогда не выйдет замуж, не означало, что я должна следовать ее примеру. «Это узаконенное рабство».

Мой троюродный брат Ромул рысью спустился по лестнице. В красной форме капитана Суффолкского полка с золотой тесьмой и желтыми манжетами он был великолепен.

– Вот это красота, – отметил он.

– О, спасибо, Ромми, – промурлыкала мама, хотя мне казалось, что Ромул смотрел на меня, и он подмигнул.

Он был моим самым близким родственником мужского пола; все мои братья сгинули от болезней, насильственной смерти, жестокости морей – или просто сгинули.

Роза, моя последняя живая сестра, выглянула наружу, чувствуя себя неловко в коралловом платье. Она бы предпочла гоняться в бриджах за мелкой дичью.

– Карета подана, – объявила она, и я поглядела на карету, стоявшую на подъездной дорожке.

Ее украшал герб Торнов – в бордовом щите лазоревый восстающий баран.

От семейной часовни нас отделяла сотня ярдов, которые я быстрее прошла бы пешком, если учесть, сколько времени ушло на то, чтобы расправить и перерасправить мое атласное платье, когда я влезла в карету и вылезла из нее, но отец и слышать об этом не хотел.

– С таким же успехом можешь приехать на велосипеде, – сказал он, и идея пришлась мне по душе.

Джек посмеется, увидев это.

Преподобный Мэтьюс в полном облачении стоял на крыльце, но с ним было что-то не так – более не так, чем обычно. Он был сутул и нерешителен, и по выражению его лица, обычно раздражающе веселого, можно было подумать, что он ведет меня на виселицу.

«Это потому, что он сам хочет заполучить тебя, – заверила Руби, – но со ста сорока фунтами в год ему придется довольствоваться толстозадой горничной».

Мэтьюс провел пальцами по своим рыжим кудрям, поскрипел подошвами коричневых ботинок по гравию и прочистил горло.

– Я испытываю меньшее волнение, чем вы выказываете, – поддразнила я его, но он даже не попытался улыбнуться.

Только протянул мне конверт, на котором печатными заглавными буквами было написано «Для леди Вайолет Торн». Не успела я взять письмо, как отец выхватил его и вскрыл.

– Мистеру Рэйвену нездоровится? – спросила я.

Правда ведь, если бы Джек умер, они бы не позволили мне зайти так далеко, прежде чем сообщить эту новость?

«Это почерк Джека, – нетерпеливо сказала Руби, которая слышала мои мысли, когда их не мог слышать никто из моей семьи. – А мертвецы не пишут».

«На спиритических сеансах – еще как пишут», – возразил инспектор Хэвлок Хефти, и я предоставила им спорить.

Эти два героя никогда друг друга не любили.

– Его принесли только что, – пробормотал Мэтьюс, избегая смотреть мне в глаза; из этого было очевидно, что он имеет представление о содержании письма.

Отец сжал кулак с письмом, и мышцы его лица так напряглись, что я испугалась – вот-вот монокль поранит его либо разлетится вдребезги.

– Я с него живьем кожу сдеру, – провозгласил он, и Хетти коснулась моей руки. – Мерзкая нутрия! – ярился отец.

Оглядываясь назад, я могу сказать, что он выбрал неожиданное животное, поскольку никто из нас ни разу не видел нутрии, кроме как на цветной иллюстрации в «Естественной истории Южной Америки» Фортескью, но в ту минуту у меня были другие заботы.

Ромул выдернул смятую бумагу из руки отца и расправил, встав рядом со мной, чтобы мы могли читать вместе.

– Он за это поплатится, – мрачно пообещал Ромми, пока я неверяще перечитывала короткую записку.

Я обнаружила, что все эти палки и камни – ерунда. Раньше я не знала, что слова могут причинять физическую боль и то из них, которое должно быть самым добрым, может оказаться самым жестоким.

«От всего сердца вечно любящий тебя Джек», – значилось в подписи, а дальше стоял крестик, изображая поцелуй, которого никогда не будет.

Выронив смертельно раненный букет на гравий, я за неимением велосипеда побежала обратно к дому.

Первой меня нашла служанка Агнуст, которая знала все мои убежища, кроме двух.

– Он сказал, что недостоин, – прошептала я, не в силах поверить.

– Как пить дать, недостоин, – подтвердила она, схватила меня за плечо одной массивной шестипалой рукой и другой повернула мою голову за подбородок, чтобы я посмотрела на нее. На ее лице появилось незнакомое выражение – тогда я приняла его за раздражение, но позже поняла, что это была ненависть. – Хотите, я его убью?

– Не волнуйтесь, – спокойно ответила я. – Я сделаю это сама.

2

Грязные изверги и волшебный карандаш

Руби Гибсон колебалась, но в ее грудь упиралось дуло маузера C78, и она не могла надеяться, что одолеет своего заклятого врага со связанными руками и кандалами на ногах.

– Ложитесь, – приказал граф, и Руби, продолжая сопротивляться, неохотно повиновалась. – Вам повезло, – сказал он с заметным брагисландским акцентом, – потому что я даваю вам гроб, который больше, чем вы давали моему брату.

– Он был гнусным извергом, – заявила Руби, – и я жалею лишь о том, что пираньи так быстро его сожрали.

Граф провел пальцем по старому шраму на щеке, оставшемуся после их перестрелки из пистолетов на северной стене Маттерхорна.

– По последней мере, я могу хоронить его голову в склепе моей благородной семьи, – прорычал он, – а вы, мисс Гибсон, развеетесь по ветру.

– Вам это с рук не сойдет, граф Ворольски Зугравеску, – твердо предупредила Руби.

– Боюсь, что теперь, как говорится, моя взяла, – усмехнулся граф. Его желтые глаза сверкали, как змеиные, в неровном свете факела, который держал над ней Игорович. – На этот раз вы от меня не уходите, – злорадно пообещал он. Из раны, которую ее рапира оставила на его покатом лбу, струилась кровь. – Этот гроб, он сделан из прочной стали толщиной в дюйм. Я закрою его на засовы и навешу замок. В нем нет отверстиев для воздуха, и поверьте, мисс Гибсон, вы будете молить Бога, чтобы потерять сознание прежде, чем Игорович разожжет под вами огнище.

– Вы грязный изверг и безграмотная скотина! – прокричала она, а граф Зугравеску разразился безудержным хохотом.

– Прощайте, мисс Руби Гибсон. Вы в последний-распоследний раз мешали моим планам, – прокаркал он, и Игорь захлопнул крышку. Темнота была черна как смоль.

Едва засовы встали на место, как Руби Гибсон почувствовала, что стальной гроб становится горячим, но она была англичанкой и не собиралась отчаиваться.

– Вы не так умны, как вам кажется, граф Ворольски Зугравеску, – вызывающе пробормотала она. Считаные секунды отделяли внештатного расследователя Руби Гибсон от мучительной смерти, но у нее имелся еще один трюк в запасе.

=♦=♦=♦=

Я положила свой волшебный карандаш Aikin Lambert & Co, зеленый корпус которого был украшен перламутровыми цветами. Не люблю писать ручками. Мои пальцы могут засвидетельствовать, что чернила только и ждут случая растечься, разбрызгаться или размазаться, и да помогут небеса тому, кто неосторожно намочит исписанную страницу.

«Чтоб мне провалиться! – подумала я. – Как, черт возьми, нам выбраться из этой ситуации?»

«Судя по тому, как разогревается этот гроб, без черта не обошлось, – сказала Руби. – Сделай что-нибудь, Торн, да поскорее».

«Обязательно», – пообещала я, намереваясь выполнить обещание, как только придумаю, что тут можно сделать.

3

Тонкий лед и головорезы

5 июля 1895 года

Луна была почти полная, и мы порадовались этому, когда покинули освещенные газовыми лампами улицы Верхнего Монтфорда. В Монастырском парке освещения не было, поскольку все фонарные столбы были раскурочены; говорили, что это дело рук головорезов, но в нашем суффолкском ярмарочном городке не водилось такой экзотики со времен монтфордского маньяка.

Здесь мы замедлили шаг. Дорожка, шедшая прямо через парк, была достаточно широкой, но земля, разъезженная по весне, во время летней жары запеклась коркой, так что нам с Геррундом приходилось крепко держаться за ремни, чтобы не врезаться друг в друга и не свалиться на пол. В юности у меня был бы целый турнюр на спине и несколько слоев ткани под задом. Теперь же на мне были только красно-коричневое хлопчатобумажное платье и одна нижняя юбка – не слишком надежная защита от бугристой кожаной скамьи.

– Первая прохладная минута за весь день, – заметила я, заново завязывая ленту шляпки, так как на открытых местах дул приятный ветерок.

– Я бы не возражал против маленького шторма. – Геррунд пальцем оттянул изумрудный платок, тщательно уложенный у него на шее.

– Не искушайте судьбу, – предупредила я, вспомнив тот раз, когда стоило ему пожаловаться на дорожную скуку – и на следующем повороте наш поезд сошел с рельсов.

Я говорила, что ему не нужно надевать под темно-синюю шерстяную куртку зеленый жилет, но он непреклонно заявил, что летняя жара не повод для послаблений. Плохо одетый слуга портит репутацию госпожи, настаивал он, но сильно потеющий слуга доставлял госпоже еще больше неудобств.

«Куда мы едем?» – спросила Руби.

«Подожди, и увидишь», – сказала я. Я понимала, что это звучит неприятно, но она постоянно донимала меня с тех пор, как Зугравеску заманил ее в ловушку.

«Предлагаю сделку, – сказала я ей за завтраком. – Я буду выпускать тебя днем, если ты дашь мне спать ночью».

«Не смей винить меня за то, что плохо спишь по ночам», – запротестовала она, но мы обе знали, кто сегодня закричал «Вытащи меня отсюда!» в три часа двенадцать минут утра.

«Так и быть», – с неохотой согласилась она, поскольку не любила идти на уступки, но я знала, что она выполнит свою часть сделки. «Но за всех остальных я говорить не могу», – предупредила она.

Справа послышался шорох, и Геррунд, который, как всегда, был начеку, повернулся в сторону звука.

– Убирайтесь! – крикнул Бирюк со своего высокого и удобно подрессоренного насеста. Из кустов появились фигуры детей с протянутыми в мольбе руками. – А не то попробуете моего кнута.

Я постучала зонтиком по крыше.

– Солнца-то не будет, – предупредил Бирюк, увидев, что я взяла зонтик, и недоверчиво выслушал мое объяснение, что материал подходит к платью.

У него даже штанины были разного цвета.

– Не трогайте их, – велела я.

– Это уличные босяки, – возразил он, употребив недоброжелательное слово, которым здесь называли беспризорных детей. – У них нет чувств.

– Постоим минутку.

– Минутку постоять не заставишь, – философски заметил Бирюк, который любил понимать сказанное буквально. – Они всегда уходят.

– Остановитесь, – повторила я, упростив приказ.

– Еще чего, – с вызовом ответил он, однако Старушка Куини встала.

Ни ей, ни ее хозяину не хватило духу задавить маленькую девочку, которая вышла на дорогу впереди.

Бирюк угрожающе поднял кнут, но я никогда не видела, чтобы он применял это орудие, паче чаяния – к своей лошади.

Я расстегнула сумочку, залезла в кошелек с мелочью и высыпала горсть монет. Дети бросились искать их в редкой сухой траве.

– Давай. – Бирюк встряхнул вожжами, и мы снова тронулись. – Такое их только поощряет, – сообщил он мне.

– Поощряет делать что? – спросила я. – Есть еду? Сразу видно, что у них ее многовато.

– Правду сказать, – раздумчиво протянул возница, – гляделись они полуголодными. Или полусытыми. Не знаю. Да только так или не так, – решительно заявил он, – а место им в работном доме.

Мне не хотелось напоминать, что он не сможет заниматься своим ремеслом вечно и, будучи бессемейным, вполне может сам оказаться в упомянутом заведении, однако Геррунду мои соображения были неведомы.

– Тебя навещать придут, – пробормотал он, но нас отвлек лай лисы.

– Это была лиса, – объяснил Бирюк, – она лаяла.

Я чуть не сказала: «Ах, неужто? А я-то подумала, что это соловей». Но не хотела даже представлять, как он будет объяснять, что я ошиблась.

Мы доехали до горбатого деревянного мостика через реку Монт, которая разделяла наш город надвое, и Старушка Куини не без труда стала взбираться в гору, а я с тоской посмотрела вниз. Ребенком я плавала в этой воде – и отдала бы золотой соверен, чтобы иметь возможность делать это сейчас. Мы перевалили через верхнюю точку моста, и Бирюк натянул вожжи, когда Старушка Куини заскользила вниз по гладким доскам. Однажды я видела, как на мосту перевернулась телега из-за того, что лошадь оступилась. Возница упал в реку; группе отдыхающих это казалось забавным, пока его не выловили мертвым, что несколько подпортило им пикник.

Мы находились уже в дальнем конце парка, и перед нами расстилался Нижний Монтфорд, темный и недружелюбный. По сравнению с верхней частью города он представлял собой другой мир, хотя и назывался так же. Верхний Монтфорд был относительно процветающим местом. Нижний же населяли люди, которых реформатор Чарльз Бут отнес бы к низшим классам, порочным и полукриминальным. Хотя насчет «полу» я не была уверена.

– Еще не поздно повернуть назад, – заметил Геррунд.

– Повернуть взад, говоришь? – переспросил Бирюк, ослышавшись – я заподозрила, что намеренно.

«Трусы», – усмехнулась Руби, которая не медлила, прежде чем войти в Деревню мертвецов.

– Нет, – настойчиво повторила я. – Едем дальше.

Луну закрыло зловещее облако, но я никогда не умела прислушиваться к предупреждениям. «Я же говорил, что лед тонкий», – проворчал свинопас Шиллидж, когда я пришла в себя.

4

Культи и ношение лиц

Чарльз Джон Хаффем Диккенс останавливался в отеле «Парадиз», и местные жители не уставали возмущаться тем, что Монтфорд не заслужил даже беглого упоминания в «Посмертных записках Пиквикского клуба», где была увековечена гостиница «Ангел» в Бери-Сент-Эдмундсе. Впрочем, утверждается, что Диккенс уподобил наш городок улыбке на лице Суффолка. Мой троюродный брат Ромул заявлял, что если это правда, то Нижний Монтфорд – гниющий коренной зуб.

В Верхнем Монтфорде имелись скверы, усаженные деревьями, и ухоженные сады. В Нижнем убогие ряды домиков громоздились друг на друга вдоль узких извилистых улочек, из которых немногие были вымощены. Свет луны ослабел вполовину, и Бирюк остановился, чтобы зажечь фонарь на переднем краю крыши экипажа. Я понадеялась, что с фонарем ему и, что еще важнее, Старушке Куини будет лучше видно дорогу, потому что я выиграла от появления света не так уж много – всего лишь более ясный вид на лошадиный зад.

Мы выехали из Монастырского парка и пересекли Сальвейшн-роуд, направляясь к Нижнему Монтфорду. Мрачные средневековые лачуги нависали над проезжей частью, причем некоторые накренились так сильно, что можно было перешагнуть с третьего этажа одного дома на третий этаж другого, если вас не обременяли юбки.

– Не по душе ей здесь, – сообщил нам Бирюк, хотя я подозревала, что нервничал скорее возница, чем кобыла, поскольку Старушка Куини, не колеблясь, спокойно пошла по первой улице.

Это не в упрек Бирюку, так как я не могла сказать, что слышала об этом месте разные отзывы – только плохие. Инспектор Стэнбери из полиции центрального Суффолка рассказывал мне, что никогда не посылал туда констеблей поодиночке, а при малейшем намеке на неприятности в Нижний Монтфорд шли вчетвером. Сержанта Уайта, который пять лет назад отправился туда один, больше никто не видел, хотя его искали и перевернули вверх дном все лачуги.

– Пригнись, – посоветовал Бирюк сам себе, проезжая под покосившимся балконом, но чуть не забыл последовать этому совету.

Мы резко повернули налево, затем еще более резко направо и поехали по длинной изгибающейся улице, которую пересекали переулки, порой такие узкие, что было непонятно, как по ним ходят. Некоторые двери были открыты, но в домах почти не было света, а их обитатели стояли или сидели на крыльце, угрюмо наблюдая за нами.

Следуя указаниям Геррунда, мы, петляя, продвигались к центру; по крайней мере я на это надеялась, поскольку быстро потеряла направление. Город походил не столько на муравейник, сколько на лабиринт в лабиринте, и если бы меня высадили из кареты, я бы не смогла из него выбраться. Еще запутаннее наш маршрут стал, когда путь преградила обвалившаяся стена домика, выстроенного из камня и земли. Пришлось возвращаться по своим следам.

– Когда-нибудь эти улицы осветят, – предположила я скорее с надеждой, чем с уверенностью: вряд ли какая-нибудь компания потратится на прокладку труб в нищих кварталах.

– Лучше бы снесли, – проворчал Геррунд и постучал тростью по крыше. – Эй, кучер, дальше культя.

Бирюк был хорошим кебменом, но его мать, не удовлетворившись тем, что дала сыну столь непривлекательное имя, позволила младенцу ухватить раскаленный уголек, чтобы преподать ему урок. Поэтому левая рука у него была изуродована. Впрочем, от этого была и польза, так как Бирюку сильно мешало заниматься своим делом неумение различать лево и право.

– Вы уверены? – переспросила я, потому что мне казалось, что мы возвращаемся.

– Вроде да, – ответил слуга, но менее уверенно, чем мне хотелось бы. – Я сюда редко заглядываю.

«Он потерялся, – заявила Руби. – И понятия не имеет, где мы».

– Джем, кого там принесло? – спросил из тени какой-то мужчина.

– Этих, из Верхнего, – ответил другой мужчина, предположительно Джем, и я разглядела два силуэта в окне первого этажа.

Любой, кто не был уроженцем Нижнего Монтфорда, считался выходцем из Верхнего или, что еще хуже, иностранцем – к этой категории относились все прибывшие из-за пределов Суффолка.

– Да кирпичом в них, и все.

– Если попадете в мистера Герви, он вывернет вам лица наизнанку, – предупредила я, не зная толком, что это значит, но надеясь, что прозвучало грозно.

– Чего? – спросил Бирюк.

– Как пить дать выверну, – подтвердил Геррунд высоким голоском, который, вероятно, должен был напоминать голос Герви. Геррунд, в отличие от меня, с ним встречался.

– Разрази меня гром! – воскликнул не-Джем.

– Герви здесь… – начал Бирюк.

– Мы шутим, – неубедительно пояснил не-Джем.

– Ага, – подтвердил Джем, и фигуры исчезли, грохоча сапогами по голым доскам.

«Я использовала этот прием в „Дубе с привидениями“», – пожаловалась Руби.

«Да, но авторские права принадлежат мне, хотя толку-то с них».

– Герви здесь нет, – растерянно договорил Бирюк, но шаги уже затихали.

– Он был выдуман, – объяснила я, когда мы продолжили путь.

– Ничего он не выдуманный, – заупрямился Бирюк, – я его видал раза на два больше, чем два.

– Здоровая, – сказал Геррунд, и мы повернули направо.

– Я думала, что мы проезжали по этой улице пять минут назад, – сказала я; мне показалась знакомой мертвая дворняга.

– То есть вы думали об этом пять минут назад или мы делали это пять минут назад? – попытался уточнить Бирюк.

– Да, – ответила я и оставила его размышлять над ответом.

– Я уверен, что это правильная улица, – заявил Геррунд таким тоном, что мне показалось, будто он вовсе не уверен. Он вытянул шею и прищурился, вглядываясь, но мне это никогда не помогало и ему, похоже, тоже не помогло. – Почти.

Я прислушалась.

– Звучит многообещающе.

«Хотя и не особенно заманчиво», – заметила Руби.

В двадцати ярдах впереди вспыхнул свет и поднялся такой шум, что трудно было понять, праздник там или бунт.

– Скорее всего, это просто драка, – произнес Геррунд, тщетно пытаясь меня успокоить, когда кеб стал тормозить. – Здесь они не редкость.

Море света хлынуло из дверного проема, когда на улицу вывалилась растрепанная женщина. Шатаясь, она побрела через поток нечистот, выбралась на другой берег и уковыляла в тень. Дверь захлопнулась, и мы снова оказались в кромешной тьме. Небо затянуло еще плотнее, поэтому я обрадовалась, увидев впереди желтое пламя лампы, висевшей высоко на стене.

Мы остановились.

– Приехали, – объявил Бирюк через люк в крыше экипажа.

– Но еще десять ярдов, – возразила я.

– Пешочком. Я не вижу, что там, но Старушка Куини видит.

Геррунд перегнулся через дверцу и посмотрел вбок.

– Здесь канава, – объявил он, – прямо поперек дороги.

– Прекрасно, – вздохнула я.

– Ничего прекрасного, – поправил Бирюк. – Дело плохо. Мне придется сдать назад, а лошадь к тому не приспособлена. – Он сплюнул в ночь. – Она мордой вперед ходит.

– А иначе никак? – спросила я.

– Нет, – категорично заявил кучер. – Мордой вперед, и никак иначе.

– Есть другой путь, – ответил Геррунд. – Но придется вернуться назад, обогнуть весь город и заехать с другой стороны. Это займет не меньше часа.

Он слегка поправил котелок. Котелок тоже был изумрудный. Я видела у него не менее шести экземпляров разных цветов.

– Вот незадача, – пробормотала я.

– Незадача, говорите? – спросил Бирюк. – Это не просто незадача. Это чертова докука.

Геррунд достал из сумки безопасный фонарь, поднял стеклянную трубку и зажег фосфорную спичку, на мгновение ослепив нас вспышкой. Он поджег фитиль и снова опустил дымоход, задул спичку и переломил ее для пущей уверенности, прежде чем выбросить. Мы оба помнили свой визит в Келхэм-Сент-Джеймс, где Геррунд подпалил метан в выгребной яме, подорвав заброшенную молочную ферму и едва не подорвав нас самих. Моим бровям потребовалось несколько месяцев, чтобы отрасти вновь, и я сомневалась, что ресницы когда-нибудь распрямятся.

Бирюк дернул за шнур, открывая дверцы, и Геррунд, сидевший со стороны культи относительно меня, вышел первым.

– Смотрите под ноги, леди Вайолет, – предупредил он, и я увидела, что тротуара нет, а из сточной канавы потоком текут экскременты.

Я сморщила нос, подозревая, что они принадлежат не только животным, и приняла предложенную им руку, в которой моя ладонь сразу же утонула. Спустившись на подножку, я подобрала юбку и приподняла подол на несколько дюймов, чтобы перескочить через поток, но поскользнулась на склизких булыжниках, и от падения меня спасло лишь то, что слуга ухватил меня за рукав.

– Прошу прощения. – Геррунд отпустил меня.

– Я была бы более фраппирована, если бы вы позволили мне упасть, – заверила я.

– Кабы он это сделал, вы б сверзились, – объяснил Бирюк.

– Единственный путь – по этой доске, – сообщил мне Геррунд.

Вероятно, грубо отпиленный кусок дерева, на который он указывал, впервые удостоился столь высокого звания. Доска походила на неуклюже расколотый пополам телеграфный столб.

– Чудесно, – вздохнула я.

– Чуде-есно? – вмешался Бирюк. – Выходит, не так много дерева вы видели, коли считаете, что эта жердина чудесная.

– Когда-нибудь я объясню вам, что такое сарказм, – пообещала я, и он склонил голову к плечу.

– Сарсазм? Это чего такое? Его едят?

– В некотором роде, – согласилась я для простоты.

– Видать, французская штука. – Бирюк снова сплюнул. Это он умел. Я видела, как он не менее чем с пятнадцати футов попал плевком в глаз зеленщику, который загородил нам дорогу своей тележкой.

О стену рядом с нами разбилась бутылка, и Старушка Куини вздрогнула.

«Так и знал, что следовало взять с собой отряд крепких констеблей», – проворчал Хефти, но я не была уверена, что в моей голове для них найдется место.

– Вы не можете здесь ждать, – сказала я кучеру.

– Могу, – возразил он. – Только кончится дело худо.

– Если вы подождете у ворот парка, я пришлю за вами.

– Как? – спросил он, но на этот вопрос у меня ответа не было.