Ужасы поместья Хаглин

– Можете, – заявила я.

«Хотела бы я тебе доверять», – пожаловалась Руби.

«По моему опыту, красивые женщины не совершают преступлений, – добавил Хефти. – Они в этом не нуждаются».

Я не стала припоминать Франческу да Гримини, которая чуть не убила его в шепчущей галерее собора Святого Павла, сломав ему три пальца и разбив сердце.

«А как же милая маленькая Франческа?» – поддела Руби, и он отошел в сторону.

Мимо проезжал Кейн Вертел, и дети сгрудились вокруг его ярко-желтого кабриолета, протягивая руки, а он стал бросать им ириски.

Марта опустила голову, и на какое-то время мне показалось, что она не собирается продолжать. Но затем она вскинулась, словно разбуженная.

– Потому что Эдвард Пойндер держит Долорес в плену, – прошептала она так, словно сама в это не верила.

14

Кровь в канаве

Я выслушала заявление Марты Райан скептически, но рассеянно. Что это там вдалеке, воздушный шар? Руби однажды сбежала на таком из баварского замка, и я бы сама с удовольствием полетала на нем над городом. Возможно, наверху прохладнее, не говоря уже о виде. Воздушный шар стремительно опускался, и я испугалась за его пассажиров, но потом увидела, что это детская игрушка из вулканизированного каучука с привязанной веревочкой, которая покачивалась на ветру.

«Я же говорила, что тебе нужны очки», – напомнила Руби.

«А еще ты сказала мне перепрыгнуть через ту лужу», – напомнила я ей.

«Откуда мне было знать, что это открытый люк?»

Марта вежливо кашлянула, и я встряхнулась, выныривая из грез.

– Вы думаете, что он запирает ее… – начала я, но меня снова отвлекли – на этот раз звук двойного взрыва.

«Второй взрыв – то, что ученые называют эхом», – объяснила Руби.

– Бог мой, что это?! – воскликнула Марта, и мы обе вскочили на ноги.

Кейн Вертел удивленно поднял глаза, опустил голову и хлестнул лошадь. Она галопом сорвалась с места, разбрасывая детей, и желтый кабриолет исчез на Энджел-стрит.

Пегая лошадь испуганно шарахнулась, и хэнсом, который она тянула, налетел на водоразборную колонку.

– Просто сдетонировал двигатель, – успокоительно сказала я, хотя Марта наверняка уже слышала этот звук. Впрочем, не только у нее не выдержали нервы. Какая-то женщина, которой мы не видели, тревожно закричала.

Капитан Хиверс последовал на своем пыхтящем драндулете за Вертелом, словно не замечая вызванный им хаос. Колонка застряла между колесом и кабиной хэнсома, но пара плечистых зевак помогла кучеру сдать задом. Высвободив экипаж, тот выехал на гудронированную дорогу и, ругаясь, слез, чтобы осмотреть повреждения.

Двое хорошо одетых мужчин в котелках склонились над кем-то, и только когда один из них отошел в сторону, я увидела у их ног ту женщину в лохмотьях. Она стояла на четвереньках и, похоже, что-то искала. Ее чепец слетел и, перевернутый, валялся в канаве, но она не обращала на это внимания. Ухватившись за фонарный столб, она попыталась подняться. Ее лицо было покрыто чем-то густым и темным. Возможно, шум напугал ее, она поскользнулась и упала в кучу лошадиного навоза? Булыжную мостовую полагалось подметать, но торговцы постоянно перевозили на лошадях товары и лотки, и их редко заботила грязь под ногами.

У меня на глазах женщина покачнулась и осела. Ее руки сползли по столбу, она отпустила его и, пошатываясь, сделала несколько шагов боком к дороге. Один из мужчин попытался взять ее за руку, но она оттолкнула его, сделала два шага вперед и упала ничком. Второй мужчина сел на корточки и взял ее за плечо.

Я подняла нижнюю створку окна повыше и высунула голову.

– Эй, вы там! – позвала я, и они посмотрели на меня. – Не передвигайте ее. Сейчас я выйду.

Я поспешила к двери.

– Она упала в обморок? – недоумевающе спросила Марта.

– Не уверена. Подождите здесь.

Я распахнула дверь и крикнула:

– Геррунд! Агнуст! Живо сюда!

Почти сразу же из кухни в конце коридора появился Геррунд, а через несколько секунд из своей гостиной выглянула служанка.

– В чем дело, миледи? – спросила она.

– На улице произошел несчастный случай, – сказала я. Геррунд проскочил мимо нас и выбежал за дверь. – Принесите аптечку, – велела я Агнуст и следом за Геррундом вышла на Серафим-сквер.

У двери ошивалась бородатая Фреда.

– Подайте бедной женщине на бутылочку джина, – взмолилась она, но Геррунд оттер ее в сторону.

Пострадавшая лежала навзничь – вероятно, ее перевернул какой-то доброжелатель, – судя по всему, без сознания.

Геррунд препирался с кебменом.

– Если моя госпожа говорит, что ее нельзя трогать, значит, ее нельзя трогать.

– Но у меня заказ, а она мешает проехать, – возразил кебмен, когда я подскочила к ним.

Геррунд ткнул пальцем ему в лицо.

– Приятель, еще немного, и ты у меня никуда не поедешь, – пригрозил он. Затем, заметив меня, добавил: – Прошу прощения, миледи.

Кебмен замешкался. Тем временем к нам присоединился джентльмен в инвернесском плаще. Зачем он так вырядился в жару?

– Уберите ее с дороги, – приказал он. – У меня скоро встреча.

– Троньте ее, и мой слуга устроит вам встречу с зубным врачом, – возразила я. Мелькнула мысль: не найдет ли Антон Герви местечко для меня в своей страховой конторе.

– Устрою, – подтвердил Геррунд, и незнакомец отступил, поняв, что нарвался на парочку отъявленных забияк.

Я присела на корточки, чтобы получше рассмотреть пострадавшую женщину, и попыталась вспомнить то немногое, чему меня научил Ромул. Больше всего я узнала, когда он был студентом и я помогала ему готовиться к экзаменам. Тогда я узнала достаточно о строении и функциях почек, чтобы перестать их есть, но эти знания представлялись бесполезными как в данный момент, так и в обозримом будущем.

Лицо женщины было измазано конским навозом, из которого торчала солома. Я машинально счистила часть помета большим пальцем и отвела с ее лица черные волосы, тоже покрытые экскрементами. У нее был сильно разбит нос – вероятно, сломался при падении, – и крови было так много, что я не могла разглядеть ее левый глаз.

Как я и предполагала, она лежала без сознания, но, по крайней мере, дышала, шумно втягивая воздух ртом.

Вокруг собиралась толпа зевак, которых можно было разделить на любопытствующих, обеспокоенных и раздражительных. Ко мне протиснулась Агнуст. У нее на левом боку висела под мускулистой рукой моя громоздкая аптечка.

– А ну назад! Дайте бедняжке подышать, – приказала она прохожим. – Да не вашей вонью! – Агнуст оттолкнула локтем кучера. – Ваш ящик с медикаментами, миледи.

Она не любила называть аптечку аптечкой, считая, что это слово неприлично произносить как на людях, так и в одиночестве.

Агнуст неуклюже присела. На людях она часто обращалась ко мне с преувеличенной вежливостью – ведь если я была знатной дамой, то ей подобало вести себя как горничной знатной дамы. Под мышкой у нее был сложенный номер «Таймс». Не подумала же она, что мне понадобится чтение? Как оказалось, нет. Она благоразумно расстелила газету на земле и поставила аптечку сверху. Ее приготовил для меня Ромул. Однажды он увидел, как мать пыталась остановить носовое кровотечение у маленького мальчика, перетянув ему шею жгутом. С тех пор он стремился обучить всех основным приемам первой помощи, но устроенные им бесплатные курсы не пользовались успехом, потому что он не обещал кормить посетителей.

В аптечке было три отделения, но я не помнила, что в них лежит, поскольку пользовалась ею лишь однажды, когда Геррунд проткнул себе руку, вскрывая упрямую устрицу. Я выдвинула верхний ящик. Мазь от укусов пчел, мазь от укусов ос, нюхательные соли, ножницы и пинцет. В среднем, помимо прочего, обнаружились медицинская косынка, шина для пальца и повязка на глаз. В большом нижнем ящике стояла бутылочка с генцианвиолетом; Ромул читал статью в немецком журнале, где утверждалось, что этот краситель убивает микробов. Вокруг нее были плотно уложены скатанные бинты, салфетки и марля. Кусочком марли я вытерла навоз со щеки женщины, выбросила марлю и взяла второй кусочек, чтобы очистить поврежденный глаз. Только тогда я поняла, что его нет. На месте левого глаза зияла полость, слишком большая для пустой глазницы и затрагивавшая крыло носа.

О боже!

Должно быть, несчастная при падении напоролась на что-то острое. Зная, что рану лучше не трогать, я прикрыла ее большим куском марли. Марля сразу же пропиталась кровью, но я ничего не могла с этим поделать. На всякий случай я полила марлю генцианвиолетом, развернула бинт и обернула им голову женщины, приподнимая ее осторожно и невысоко. Ромул предупреждал, что при падении возможны травмы шеи.

– Ножницы. – Агнуст подала мне ножницы, и я отрезала остаток бинта. – И булавку.

Она уже держала наготове безопасную булавку. Когда-то она вместе со мной посещала курсы Ромула, но ушла с занятия, когда мой кузен начал демонстрировать иммобилизацию вывихнутой лодыжки, выбрав для этого, к негодованию Агнуст, некую молодую леди. Не имело значения даже то, что это была Джейн, жена Ромми.

Я закрепила повязку булавкой.

Что дальше? Мысленно я повторила наставления Ромула. Расстегнуть одежду? Это если человек упал в обморок или у него эпилептический припадок. Успокоить пациентку? Она меня не услышит.

«Вызвать врача», – подсказала Руби.

– Хорошая идея, – сказала я вслух.

Рядом стояла оборванная девчонка, чьи лицо и руки были искусаны блохами. Ей было лет десять или двенадцать, не больше, но точно сказать было сложно. Недокормленные дети развиваются медленно, если вообще доживают до подросткового возраста.

– Ты ее знаешь? – спросила я и взмолилась про себя: «Господи, только бы это не была ее мать».

– Я знаю, что не откажусь от этих ботинок, – ответила она. И поспешно добавила, чтобы я не обвинила ее в бесчувственности: – Ну, когда она помрет. Тогда-то они ей ни к чему будут.

Я посмотрела вниз. Ноги девочки были обмотаны грязной рваной тканью, завязанной вокруг щиколоток.

– Сходи за скорой помощью, и я дам тебе шиллинг, – предложила я, и она скривилась.

– Далеко-о. Три шиллинга и ботинки в придачу.

– Тут идти пять минут, – возразила я. – А ботинки я не могу тебе отдать, они не мои.

– Ну и сиди тут, жадина.

Девочка презрительно тряхнула головой, к которой намертво прилипли спутанные светлые волосы.

– Иди за врачом, не то получишь подзатыльник, – пригрозил Геррунд.

– Я схожу, – вызвался парень в форме разносчика телеграмм. – На велосипеде быстрее. – Он слегка сдвинул назад свою фуражку. – Но малышка права, это будет стоить три шиллинга.

– Это моя работа, – возразила девочка.

– Ты от нее отказалась, – заявил парень, перекинул ногу через раму велосипеда и уехал.

– Урод вонючий! – завизжала она ему вслед. – Я торговалась, как негроциянт!

Девочка снова повернулась ко мне. Хотя ситуация была ужасная, я обнаружила, что улыбаюсь, и быстро подавила улыбку.

Было удивительно, что она вообще знает это слово и тем более знает, что оно значит.

– Держи. – Я протянула ей полкроны. – Купи себе ботинки.

– И пинту строма, – усмехнулась она, исчезая.

Стромом местные жители называли напиток, похожий на ром, который делался из свеклы. Мерзкий на вкус, но очень крепкий. Ромул пользовался им для хранения анатомических образцов. Жемчужиной его коллекции был одноглазый младенец, который родился мертвым в поле близ Лоуэр-Даунхилл-Апа. Мать скрылась, пока он пытался оживить новорожденного.

Правый глаз нищенки открылся, и она попыталась сесть, всхлипывая от боли. Я положила руку ей на плечо.

– Лежите спокойно. Помощь уже в пути.

Она снова растянулась на мостовой.

– Я пришла вас предупредить, – простонала она.

Ее единственный глаз обшаривал толпу.

– Вам не стоит разговаривать, – посоветовала я, и она закашлялась, забрызгав кровью мое платье.

– Он убьет вас, если будете лезть, – выдохнула она.

– Кто? – спросил Геррунд.

– Он…

– Кто?

– Оставьте ее в покое, – велела я.

– Хозяин.

– Герви? – удивленно переспросил Геррунд.

Женщина схватила меня за руку и попыталась ее оторвать.

– Лежите спокойно, – попросила я, видя, что она заворочалась. – Доктор будет здесь с минуты на минуту.

Она поднесла другую руку к голове и поскребла ногтями повязку.

– Черт! – прошипела она. – Мне больно. – И снова закашлялась. – Больно.

Прежде чем я сказала ей не трогать повязку, она упала на спину, ударившись головой о бордюр, сделала последний, уже бесполезный вдох, выдохнула и замерла.

Я знала, что надежды мало, но наклонилась и приложила ухо к ее груди.

– А ну, тихо! – рявкнул Геррунд, и гомон голосов, который я едва замечала, ненадолго умолк.

Мне в щеку уперлись ее ребра, но они не шевелились. Я вытерла лицо маленьким белым полотенцем, вытерла руки другим полотенцем, бросила их на стальное блюдо в форме почки и закрыла ящики аптечки.

– Женщина-врач, – ошибочно и с отвращением заключил крупный человек в высокой бобровой шапке. – Это противоестественно.

– Если вы являете собой пример естественности, – пробормотала я, – то я рада не быть естественной.

Правый глаз нищенки был открыт, и я закрыла его. Скоро ее тело остынет.

– Господи, прими ее душу с миром, – услышала я и увидела, что у меня за плечом стоит побелевшая Марта.

– Душу? – презрительно фыркнул кебмен. – Это уличная босячка. Нет у ней никакой души.

В течение нескольких секунд я испытывала сильнейшее искушение ударить его, но, конечно же, не сделала этого. Я встала и резко откинула голову назад – у местных это называлось «взять на калган».

– Овца слепошарая! – выругался он, отшатнувшись, и осторожно ощупал нос. – Чуть все мозги не вышибла.

– Мозги? – презрительно переспросила я, с удовлетворением наблюдая за тем, как у него из правой ноздри вытекла струйка крови и потекла через неопрятные усы. – Нет у тебя никаких мозгов.

«Что ты себе позволяешь? Дерешься на улице? – Руби цокнула языком. – Да ты ничем не лучше меня».

15

Мадонна и коряга

Марта Райан обхватила себя руками, словно вокруг бушевала метель.

– С вами все благополучно? – глупо спросила я, хотя было очевидно, что благополучно не все.

Она была бледна, дрожала и тревожно покачивалась.

– Кажется, я немного не в себе.

Агнуст тяжело поднялась и сказала:

– Идемте с Агнуст, мэм. Я вас живо поставлю на ноги.

Она взяла Марту под руку, подхватила сундучок с медикаментами и направилась к Брейк-Хаусу.

– Ее бессмертная душа вознеслась к нашему небесному отцу, – благоговейно заметил мужчина в мясницком полосатом фартуке. – Что ж, – вздохнул он с удивлением, – теперь, по крайней мере, мы можем ее перенести.

– Пока нельзя, – настойчиво повторила я.

– Помогите-ка, – попросил он кебмена.

– Тронешь ее хоть пальцем, и я его отрежу, – пригрозил Геррунд, и мужчины заколебались, не желая проверять, готов ли он привести угрозу в исполнение.

– Надо позвать священника, – предложил кто-то.

– Он наверняка ошивается неподалеку, – заявила матрона в лоскутной шали. И объяснила, ничего не объяснив: – В такую жару от них отбою нет, ровно как от мух.

– Кто-нибудь видел, что произошло? – спросила я.

Вперед вышла цветочница. Ее корзина была пуста – скорее всего, она побывала в отеле «Парадиз». Многие гости и работники отеля любили вставлять цветы в петлицы.

– Я видела, леди. Вы ей голову замотали, и она померла.

– Я имела в виду, до этого.

– Это как? – спросила она. – Вчерась, что ли?

«Полагаю, она имеет в виду вчерашний день», – сказала Руби Хефти, который делал пометки.

Он уже положил в портсигар голубиное перо, надеясь, что оно послужит важной подсказкой, поскольку не забыл, как раздавленная ягода в Британском музее вывела его на след Убийцы-под-омелой.

– Почему она упала?

– Ты тут знахарка, – сообщила она вместо ответа, и я задумалась, считается ли это теперь доказанным настолько, чтобы у меня под дверью стояла очередь страждущих, и сколько мне в таком случае брать за консультацию. – Есть сигарета?

Я носила с собой сигареты, чтобы предлагать их людям в качестве поощрения или награды, но цветочница сигарету еще не заработала.

– Я не курю, – честно ответила я.

– Потому и коротышка.

«Кто бы говорил!» – взвилась Руби, возмутившись за меня.

– Кто-нибудь слышал хлопок? – спросила я у собравшихся, и они стали переглядываться.

– Ну тут как, – сказал один, в засученных до колен штанах. – Если хотите, чтоб я слышал, то я слышал. Если хотите, чтоб не слышал, то не слышал.

– Кто-нибудь видел, что произошло?! – возопила я.

– А что дашь? – спросила бритоголовая молодая женщина.

– Ничего, – ответила я, не намеренная платить за выдумки, и она плюнула на мостовую.

– Ничего? – недоверчиво переспросила она, поскольку ее время ценилось чрезвычайно высоко. – Тогда я ничего и не видела.

Прибыл констебль с дубинкой наперевес, хотя я понятия не имела, для чего он собирался ее использовать. Констебль был худой, потрепанный непогодой, в слишком большом шлеме, который наезжал ободком на лохматые брови.

– А ну, отойдите, – сказал он мне, не обращая внимания на остальных.

– Эта женщина мертва.

– Ну хорошо. – Он повесил дубинку обратно на пояс. – Надо убрать ее с дороги.

– И все? – спросила я, ошеломленная скоростью расследования.

– Нет, конечно, – успокоил он меня. – У нас есть телега, покладем ее да увезем.

Я не была уверена, что он выразился правильно, но была уверена, что мне это безразлично.

Я набрала воздуху в грудь:

– Больше вы ничего не хотите выяснить?

– Ну а чего тут еще выяснять? – задумался он.

– Как она умерла? – спросила я, и констебль пожал плечами.

– С ней что-то не так. Это сразу видно.

– Да, но…

– Иначе зачем бы ей ходить к костоправу?

Я что-то упустила? В руках у женщины не было визитной карточки врача.

– Откуда вы знаете, что она ходила к костоправу?

Констебль фыркнул, несомненно утомленный тем, что потратил всю свою карьеру на объяснение простых вещей еще более простым женщинам.

– Я пользуюсь своей полицейской подготовкой и все подмечаю, что происходит вокруг. – Он постучал себя по голове, словно проверяя, нет ли там жука-древоточца, и мы с Руби не удивились бы, если бы жук обнаружился. – У ней голова перевязана.

– Но это сделала я.

– Это она, – подтвердил худосочный мужчина в воротнике, рассчитанном на толстяка. – Замотала бедняжке голову, обрызгала ее чернилами, та и померла.

Заявление цветочницы уже стало общепризнанной истиной, как и слова вулпитской мадонны, которая явилась дочери сыровара и потребовала, чтобы люди чаще ели суффолкский крамбл.

– Она, это она, – понеслось по толпе, словно по волнам, кружась, плыла коряга.

Неужели меня собирались обвинить в смерти женщины и растерзать на месте, как пасечника из деревни Горхэм, который был обвинен в попытке поджечь приходскую церковь, когда выкуривал ос с колокольни? Я решила, что вряд ли, поскольку никто из присутствующих не выглядел обеспокоенным.

Констебль посмотрел на беспорядок, который я устроила.

– Чернилами? – недоверчиво переспросил он.

– Это антисептик, – сказала я.

– Он – тесептик? Это кто, cвидетель?

– Нет, – сказала я, не утруждая себя ответом на первый вопрос, о котором констебль, похоже, уже забыл.

– Тогда зачем его упоминать?

– Да у этой кобылы не все дома, не видно, что ли? – галантно объяснил мужчина в подвернутых штанах, и так вопрос был разрешен к удовольствию констебля.

Мальчик с открытками, чьи скрюченные ноги временно излечились, рассматривал зонтик. Я решила, что это зонтик слепого, но потом увидела, что спицы сломаны, а ткань изорвана.

– Жалость-то какая, – вздохнула молодая женщина в тартановой шали, и я порадовалась, что хоть кому-то есть дело до покойницы. – Такие годные ботинки пропадают.

«Хвала небесам, у нас есть законы об образовании», – съязвила Руби.

– А она как же? – воскликнула я.

– Не шумите и не забивайте себе голову, – посоветовал констебль. – Похороним ее, как всех нищих хороним.

– А платить за это нам, – посетовал дряхлый продавец орехов в черном берете, хотя я сомневалась, что он за всю свою жизнь заплатил хоть один фартинг налога, и подозревала, что его после смерти, скорее всего, ждет та же участь.

– Есть у вас хоть какие-то человеческие чувства? – спросила я у собравшихся. – Что с вами со всеми не так?

Толпа, которая уже начала расходиться, потянулась назад – как мне показалось, робко.

– Ну, у меня грудной кашель, – сказал мясник в полосатом фартуке, вымазанном кровью и облепленном кусочками потрохов.

– А у меня побаливает печень, – добавил джентльмен, поглаживая свои потроха под жилетом.

– У меня нос сломан, – бессовестно преувеличил мужчина, которого я взяла на калган.

– И это все, что вас волнует? – укорила их молодая женщина в довольно красивом голубом чепце. – У меня вросший ноготь на ноге, но вы не услышите от меня жалоб на него.

– Ах ты, бедная овечка, – посочувствовал констебль.

– Я стараюсь быть храброй, но иногда… – Она разрыдалась. – Это больно.

«Слово „сочувствие“, – сказала мисс Кидд, когда я упала с крыши беседки и сломала запястье, – происходит от двух корней, означающих „совместный“ и „чувство“. Так же устроено латинское слово sympathia, которое, в свою очередь, происходит от греческого sumpatheia. Точно неизвестно, у кого позаимствовали сочувствие греки, но будьте уверены, леди Вайолет Элизабет Антуанетта Корделия Торн, что не у меня».

Мне предстояло узнать, что философию мисс Кидд разделяют очень многие – столь многие, что я удивлялась, как они еще не захватили мир. А может, и захватили, думала я, возвращаясь в Брейк-Хаус.

16

Сон с открытыми глазами и хрупкость жизни

В Тетбери-Холле проточная вода поступала только через крышу во время дождя. В Брейк-Хаусе имелся современный водопровод из свинцовых труб, хотя, по общему признанию, из кранов текла либо обжигающе горячая и ледяная вода, либо только ледяная, поскольку газовый водонагреватель был капризен, как примадонна.

Я вымыла лицо и руки и быстро переоделась, после чего присоединилась к Марте в гостиной. Агнуст снабдила ее щедрой порцией коньяка Martell и усадила в кресло, предусмотрительно выбрав то, что стояло спиной к окну.

– Вы, должно быть, считаете, что я ужасно слабая, – сказала Марта, гася окурок.

«Слабая, как австралийцы», – подтвердила Руби, безмерно гордившаяся своей победой над Вомбатом Уолтером, чемпионом Тасмании, в соревновании по армрестлингу.

– Ни в коем случае, – заверила я Марту. – Эта смерть не может не шокировать.

– Но вы казались олицетворением спокойствия.

– Только с виду.

Моя гостья поставила стакан на низкий столик перед собой, и мне захотелось налить себе чего-нибудь.

– Я грубо отзывалась о вашей горничной, – призналась она, хотя мне не показалось, что она была так уж груба, – но в трудную минуту она – настоящее сокровище.

«А в остальное время – настоящее испытание», – немилосердно подумала я.

– В душе она добрая женщина, – сказала я вслух, хотя то же самое говорили о Дженит Парстей, которая заживо похоронила двух мужей и невестку, потому что случайно купила на аукционе целую кучу гробов и не хотела, чтобы они пропали зря.

Марта потеребила свое ожерелье.

– Мне стыдно, – призналась она. – По сравнению с тем, что произошло сегодня, моя проблема кажется пустяком.

– Напротив. То, что произошло, напоминает, как хрупка жизнь и как важно беречь то, что нам дорого. Похоже, вы потеряли дорогого друга, и я считаю, что вы, по крайней мере, имеете право знать почему. Можете прийти завтра?

Марта положила мундштук в покрытую черным лаком коробочку из папье-маше с откидной крышкой и убрала коробочку.

– Вы уверены? Наверняка у вас есть куда более важные дела.

– Ничего срочного.

«Что?! – возопила Руби Гибсон. – Мне осталось несколько секунд до смерти. Куда уж срочнее?»

– Тихо! – сказала я вслух, хотя и не собиралась этого говорить, и поспешила захлопнуть окно, чтобы скрыть свою ошибку. – Тому, кто изобрел колесную лиру, есть за что ответить перед всем человечеством.

– Я и не слышала, что лирник играет, – сказала Марта.

– Он еще только расстраивает инструмент.

Почему я всегда попадаю в переделки?

«Потому что спите с открытыми глазами», – ответила мисс Кидд, подняв линейку, чтобы вытянуть меня по костяшкам пальцев. Хотела бы я иметь возможность сказать ей, что теперь мне платят за фантазии. Как бы я ее ни ненавидела, она не заслужила своей ужасной участи. Если подумать, то, будучи реальной и – насколько мне было известно – живой, она не имела никакого права вторгаться в мою голову.