Кому нужна слепая мать

Мозоль у основания его большого пальца прошла по краю клеёнки, по розовому пятну, туда и обратно. Под ногтем темнела полоска от вчерашнего сайлентблока, не домытая.

— Мам. Это не тюрьма.

— Я не говорила «тюрьма».

— Ты говоришь так, будто я тебя сдаю. — Кулак сжался на клеёнке и отпустил, и в правом запястье отозвалось сухим мелким щелчком где-то в косточке. — Я тебя не от свободы увожу. Я тебя увожу от двери, которая заперта изнутри, и от Вали, которая два раза в месяц, и от ночи с четверга на пятницу, когда в этом доме нет ни одного человека, который услышит, если ты упадёшь.

— Я упаду, — сказала Мария Петровна.

— Да.

— Я уже падала. В марте. На кухне, у плиты.

Нина повернула голову.

— Когда в марте?

— Не в твою смену, — сказала мать. — Я до стула доползла и села. Я тебе не говорила, потому что ты бы тогда уже ко мне переехала и мужа бросила, а у тебя его и так нет.

Тишина держалась под радиатор. На кухне крышка тихо осела на кастрюлю — пар дошёл до неё и выпустил изнутри.

— Мама, — сказала Нина.

— Что.

— Ты в марте упала и мне не сказала.

— Не сказала.

— А синяк на бедре в апреле откуда был, который ты на шкаф списала?

— Оттуда.

Стул отошёл назад. Руки Нины легли на спинку тем же хватом, что в семь утра, и костяшки на правой пошли белым — четыре пятна в ряд.

— Я тебе троксевазин мазала и верила, что это шкаф.

— Ты и шкафу верила, и мне верила. Ты всему веришь, Нина, у тебя работы много.

Передник сполз на поясе, и поправлен не был.

— Витя, — сказала она. — Я этого не знала.

— Я вижу.

— Я два года считаю, что я тут всё держу. А она в марте на полу у плиты лежала и до стула ползла.

— Я не лежала. Я села и посидела.

— Сколько посидела?

— Я не смотрела, Нина. У меня часы весной встали.

Часы висели над дверью без стрелок, со снятой со стекла рамой, и внутри, на циферблате, лежала скрученная резинка.

Шаги пошли из комнаты, остановились на пороге и вернулись к креслу. Нина присела на корточки и подвернула край пледа, который сполз по правому колену на палец. Край, угол, прижать под бедро, проверить ладонью, что не висит.

— Я подворачиваю.

— Подворачивай.

Кисти у неё при этом дрожали, и плед под ними шёл мелкими волнами.

— Мама, у тебя тут обвязка спущена. Петля. Я вечером подниму.

— Не поднимай. Я по ней место держу.

— Какое место?

— Я по ней считаю, куда рука дошла. У меня там восемь шишечек от угла, потом спущенная, потом ещё двенадцать. Я их перебираю, когда вы говорите, и у меня в голове не мутится.

Корточки держались. Седая полоса у самого пробора шла от лба назад, и в прошлом году её не было.

— Это ты для этого перебираешь?

— Для этого.

— Все эти два года?

— Побольше.

Во дворе прошёл кто-то с собакой, и собака один раз коротко взяла голосом, и плитка у второго подъезда стукнула дважды.

— Мам, — сказал Виктор. — Хорошо. Я тебя услышал. Я тебе теперь одно скажу, и ты меня не перебивай, как я тебя не перебивал.

— Говори.

Папка стояла на подоконнике ребром. Мокрый угол её за два часа высох и остался вдавленным, с бугром по линии сгиба, и наклейка в правом углу держала синее облачко расплывшихся чернил.

— Ты говоришь: я тут умру. — Ладонь его легла на клеёнку плашмя, на то жжёное кольцо, и накрыла его целиком. — А я тебе скажу, как это будет. Не вообще. Я это с третьего числа проигрываю, я тебе половину уже рассказал, а вот эту половину не рассказывал.

— Рассказывай.

— Это будет во вторник или в среду, потому что в эти дни у Нины отчёт, она берёт утро отгулом и приходит к тебе в девять, а не в семь. Ты встанешь ночью. Ты пойдёшь по своим трём шагам. И у тебя закружится, или нога не послушается, ты сама говорила, что они у тебя затекают и потом не слушаются. И ты упадёшь в коридоре, за порожком, потому что там у тебя переход.

— Я могу там упасть, — сказала Мария Петровна.

— И ты будешь лежать до девяти.

— Буду.

— Ты будешь лежать на линолеуме, который Нина вымыла, всю ночь и всё утро, часов десять. Там тянет из-под двери, ты это знаешь, ты туда тряпку кладёшь. А телефон у тебя будет в спальне на подоконнике, потому что он у тебя всегда там, у кровати. И ты до него не дойдёшь, потому что у тебя будет сломана нога.

— Витя, — сказала Нина.

— Нет. Пусть слышит.

— Она слышит.

— Она слышит половину. — Пальцы прошли по клеёнке и встали. — Мам. А потом в девять придёт Нина. Своим ключом, два поворота. И она дверь откроет, и дверь пойдёт и задержится, потому что ты за ней.

Правая ладонь матери легла на левое запястье и сжала. Под пальцами косточка отозвалась тем же сухим щелчком, что и у него.

— И вот этого я не вынесу, — сказал Виктор. — Не твоей смерти. Я твою смерть вынесу, ты мне мать, ты старая, тебе девяносто два, я это понимаю и к этому готов. Я не вынесу того, что ты всю ночь и всё утро будешь лежать в коридоре одна и будешь слушать, как у второго подъезда плитка стучит, и считать, сколько там до девяти.

Из рамы потянуло. Мотылёк на вате перевалился на другой бок и больше не двигался.

— Я это буду слушать, — сказала мать.

— Да.

— Я это, Витя, и так каждую ночь слушаю.

С запястья ладонь сошла на подлокотник. Обе кисти встали ровно, симметрично, пальцами вниз по изгибу дерева, — положение, в котором она принимала людей из поликлиники.

— Ты думаешь, я этого не складывала? Я это складывала в марте, на полу, у плиты. Я сидела на полу, и у меня под правой рукой был холодильник, он гудел, и я по нему держалась. И я тогда посчитала, что если я не встану, то я тут до семи. И знаешь, что у меня в голове было?

— Что.

— Что холодильник гудит, — сказала она. — И что он у меня гудит с девяносто первого года, и что он мой. Вот это у меня было. И мне на полу было не страшно, Витя. Мне было холодно и стыдно, что Нина придёт и увидит.

Нина поднялась с корточек. Поднялась не сразу: сначала рукой за подлокотник кресла, потом перенос, потом вверх.

— Я воды принесу, — сказала она.

— Не надо мне воды.

— Я себе.

Тапки ушли на кухню. Там открылся кран, пошла струя, и струя шла дольше, чем нужно на один стакан.

— Мам, — сказал Виктор тихо. — А если бы ты не встала?

— Я встала.

— А если бы нет?

— Тогда бы я не встала, и всё. — Пальцы пошли по обвязке, палец за палец. — Витя. Ты мне вот что скажи. У меня там, в этих твоих Клинцах, я ночью пойду, и упаду, и Галина Ивановна придёт через четыре минуты. Это хорошо, я не спорю. А я на чьём полу буду лежать эти четыре минуты?

— На их.

— Вот.

— Это лучше, чем десять часов на своём.

— Это тебе лучше.

Кран на кухне закрылся. Вентиль дошёл до упора и сорвался, и в раковину хлопнуло.

— Сорвался, мама! — сказала Нина оттуда.

— Я слышала. Я его в уме подтягиваю.

Со стаканом, из которого не было выпито, Нина вернулась и поставила его на клеёнку, в стороне от солонки.

— Витя, — сказала она. — Я с ней.

— Я знаю.

— Нет, ты послушай, я тебе не про чувства. — Она села на стул, и на этот раз до спинки. — Я тебе по делу. Ты говоришь: вторник, девять, отчёт. Это правда. Я приду в девять. Значит, надо, чтобы в эти часы кто-то был.

— Кто?

— Я могу переехать.

— Куда.

— Сюда. — Передник она так и не поправила, и завязка висела у неё с одной стороны. — У меня своя квартира в двух кварталах. Я её сдам. Там двушка, за неё в нашем городе берут восемь. Я сюда перееду с вещами и буду тут ночевать.

— А работа?

— Работа с восьми тридцати, кроме отчётных дней, в них я утро выменяю. Я отсюда дойду за двадцать минут, тут даже ближе: выхожу в десять минут девятого, а Валя у тебя к девяти.

— А с восьми тридцати до конца твоей смены она с кем?

Нина молчала.

— Восемь часов, Нина. Плюс обед. Плюс ты в областную её повезёшь за выпиской. Плюс ты в собес.

— Я Валю попрошу.

— Валя два раза в месяц и за пирожки.

— Я ей буду платить.

— Она не берёт, обижается.

— Я ей буду платить, — сказала Нина громче. — Я ей скажу: Валентина Сергеевна, вот вам полторы тысячи в месяц, сидите у мамы с девяти до двенадцати. И она возьмёт, потому что у неё внук в техникуме.

— А с двенадцати до восемнадцати?

— Я найду.

— Кого?

— Я найду, Витя! — Ладонь её хлопнула по столу плашмя, и стакан, из которого она не пила, пошёл по клеёнке на сантиметр, и солонка дрогнула. — Я найду, потому что я два года нахожу. Я ей вентиль нашла. Я ей угол обмотала. Я ей справку по инвалидности пятый месяц вожу. Ты мне скажи, чего я не нашла?

Голова матери пошла на звук хлопка, и шея у неё под подбородком натянулась двумя жилами.

— Нина. Ты по столу ударила?

— Ударила, мама.

— Не надо по столу. У меня тут соль стоит.

Нина посмотрела на солонку. Солонка стояла в своём светлом прямоугольнике, двумя миллиметрами мимо.

Два пальца подвинули её. Солонка села.

— Я поправила.

— Спасибо.

Радиатор щёлкнул и перешёл на верхнюю ноту. Ложка в стакане на табуретке шла по ней мелкой дрожью, прислонившись к стеклу.

— Нина, — сказала Мария Петровна. — Ты сейчас хорошее придумала и плохое вместе.

— Какое плохое?

— Что ты квартиру сдашь.

— Это деньги, мама.

— Это твоя квартира. Ты её двадцать два года ждала. Ты в ней три года живёшь. — Пальцы остановились на спущенной петле. — И ты её сдашь и переедешь ко мне в проходную, на диван, у которого ножка на кирпиче.

— Я на диване спать могу.

— Можешь. — Ладони её лежали ровно. — А потом я умру, и ты в тот же день вернёшься к себе, и у тебя будет своя квартира и чужие люди в ней полтора года по договору. И ты будешь сидеть у себя на кухне и считать, сколько ты за эти полтора года не сделала.

— Я не буду считать.

— Будешь. Ты считаешь. Ты вчера при Вите сказала: двадцать девять, и дочери восемь отправила, и в баню не пошла, куда двадцать лет ходишь. Это ты считала.

Стакан, из которого она не пила, Нина взяла и выпила весь, в три глотка, не отнимая от рта.

Поставила. Вытерла рот тыльной стороной кисти.

— Я считала, — сказала она.

Тишина держалась под радиатор, и в ней было слышно, как во дворе дворник волочит пустое ведро по мокрому асфальту — железом по камню, с остановками.

— Витя, — сказала мать. — Теперь вы меня оба послушайте, и на этом я кончу.

— Слушаем.

Правая рука её поднялась и легла в воздух, ладонью вверх, на уровне груди, в пустоту между ними.

Он вложил в неё свои пальцы.

Большой палец пошёл по его ногтю. По тыльной стороне кисти. По мозоли у основания большого пальца. По ободку кольца. Сантиметр за сантиметром, и на этот раз без третьего круга: остановился на запястье и постоял.

— Я вам не обещаю, что я тут не упаду, — сказала она. — Я упаду. Может, в эту пятницу.

— Мама.

— Молчи, Нина, я держу Витю за руку, я один раз говорю. — Ладонь не отпустила. — И я вам не обещаю, что вам потом не будет плохо. Вам будет плохо. Нина придёт в девять, откроет дверь и упрётся. Вот это у вас будет, и я это у вас отнять не могу, и я бы отняла, да нечем.

Кисть его лежала в её ладони без движения, и под её большим пальцем на запястье частило мелко и быстро, вдвое против радиатора.

— Но я вам вот что скажу. Я этого дома боюсь меньше, чем той комнаты. Тут я падаю на свой пол и держусь за свой холодильник. А там я упаду на чужой, и мне придут помогать, и это будет правильно, и я буду лежать и слушать, как в коридоре идут, и я из этого не соберу ничего. Я это сегодня Вите говорила, про три секунды.

— Говорила.

— Вот. — Пальцы разошлись и отпустили. Рука вернулась на подлокотник. — Я не от медсестры отказываюсь. Я от трёх секунд не отказываюсь. У меня, кроме них, ничего не осталось, Витя. Ни глаз, ни ног толком, ни мужа, ни сестры, ни работы. У меня осталось, что я утром просыпаюсь и за три секунды собираю, что я Мария Петровна и что я дома. И ты мне предлагаешь это отдать за то, чтобы тебе ночью не звонили.

Щетина опять прошла под ладонью, снизу вверх, и шорох перекрыл радиатор.

— Я тебе это предлагаю за то, чтобы ты не лежала всю ночь и всё утро в коридоре.

Пальцы её прошли по обвязке, палец за палец, и встали на спущенной петле.

— Ты считал свою сторону.

На стуле Нина держала обе руки на коленях, ладонями вниз. Костяшки правой отошли от белого и стали обычными, и на среднем пальце лежал старый порез от ножа, заживший неровно.

— Она права, — сказала Нина.

— В чём.

— Во всём, Витя. И ты прав. Вот это у нас и есть.

— Это не ответ.

— Это не ответ, — согласилась она. — Я тебе ответ не дам. Я могу переехать и могу Вале платить, если она ещё возьмёт, и всё равно с двенадцати до шести тут будет никого, да и утром пятьдесят минут моих, от десяти минут девятого до девяти. И в марте, когда она на полу сидела, тут тоже было никого, и я про это узнала сегодня, через восемь месяцев.

Голова матери пошла к дочери.

— Нина.

— Да, мама.

— Я тебе про март зря сказала.

— Нет. Ты мне про март вовремя сказала.

— Я тебе теперь это в руки положила, и ты с этим будешь ходить.

— Я с этим уже ходила, — сказала Нина. — Я просто не знала, что это март.

Из спальни, через коридор, через порожек, пошёл звук — глухой, в два такта, повторяющийся: телефон на подоконнике у кровати, вибрация в деревянную доску; после третьего такта поверх неё вступила тонкая заводская трель.

Лицо матери развернулось на звук.

— Это у меня.

— У тебя.

— Нина, подай. Он у кровати, на окне.

Тапки ушли и вернулись быстро. Телефон лёг в её ладонь экраном и кнопками вверх — кнопочный, с большими цифрами, с царапиной на боку. От трели в ладони шла мелкая дрожь, и дрожь доходила до подлокотника и до дерева под рукой.

— Кто?

Нина наклонилась к экрану.

— Серёжа.

Пальцы матери нашли зелёную кнопку и остановились на ней.

— Он мне в субботу звонил. Восемь минут. Про бачок.

— Мама, он сейчас сбросится.

— Пусть.

Трель дошла до конца и оборвалась на середине такта. Остались радиатор и вода в стояке за стеной.

Телефон не ушёл из ладони. Большой палец прошёл по кнопкам, по рядам, сверху вниз, по ощупи — так считают петли на обвязке.

— Серёжа звонит в субботу, — сказала Мария Петровна. — А сегодня у нас что?

— Четверг.

— Четверг. — Пальцы сошли с кнопок. — Значит, вы ему уже позвонили. Кто из вас?

Нина посмотрела на брата. Виктор не ответил сразу, и в этом промежутке радиатор щёлкнул и перешёл на верхнюю ноту.

— Я, — сказал он. — В среду вечером. Я ему про Клинцы сказал.

— И что он тебе сказал?

— Он сказал: считайте без меня, я приеду и подпишу.

Ладонь матери легла на телефон плашмя и накрыла его целиком.

— Вот теперь я поняла, — сказала она. — Вы меня третий день делите на двоих, а решать вас трое. И поэтому вы никак и не кончите.

Виктор поднялся. Стул отошёл, половица дала низкий короткий стон, стекло в серванте тонко отозвалось.

— Мам, дай мне телефон.

— Зачем.

— Я ему перезвоню.

— Он мне звонил.

— Он тебе звонил, а перезвоню я. — Ладонь его пошла по воздуху коротким полукругом, и в полукруг вошли стол с клеёнкой, кресло, табуретка со стаканом, половица у буфета, папка на подоконнике и Нина на стуле. — Потому что вот это на двоих не делится. Тут остаток.

Нина подняла голову.

— Он не приедет до выходных, Витя. Он в субботу с прокладкой обещал.

— Я знаю.

— Тогда зачем звонить сейчас?

— Чтобы он в субботу не с прокладкой приехал.

Пальцы матери разошлись на телефоне и собрались обратно.

— Витя. Ты ему мои три секунды не рассказывай.

— Почему?

— Он их переведёт в деньги. Он спросит, сколько стоит сиделка с двенадцати до шести, и ему ответят, и он скажет: вот и всё, мама, не выдумывай.

— Он так и скажет, — сказал Виктор.

— Вот и не рассказывай.

Рука прошла по пледу, нашла телефон и сомкнулась на нём, и не отдала. Виктор постоял над креслом, глядя на эту руку, и ладонь его вернулась на спинку венского стула.

— Ладно, — сказал он. — Держи.

— Я держу.

— Держи, мам. Он всё равно перезвонит, он два раза не умеет не перезвонить. — Пальцы его прошли по подклеенной перекладине и остановились на шве. — Нина.

Локти её пошли на колени, и плечи подались вперёд.

— Да.

— Вот так не сиди, ты уже вставать собралась. — Он сел сам, и половица прошла двойным глухим стуком через шов. — Я тебе скажу, что у нас на сегодня вышло, и ты меня поправь, если я вру. Мама туда не поедет. Это она сказала при нас обоих, и я это слышал, и я это принял. Ты переехать можешь, но только на ночь и на утро, и главная дыра у нас с двенадцати до шести, и на неё у тебя человека нет. Плюс утром пятьдесят минут, пока Валя не пришла: ты вышла в десять минут девятого, она у двери в девять. И Валя ещё не сказала «да», это ты её за неё посчитала.

— Нет, — сказала Нина.

— И у меня нет. У меня есть Клинцы и восемнадцать тысяч, и больше у меня ничего нет.

— А сиделка?

— Сиделка в нашем городе двадцать две, Нина. Я звонил в двух местах. Это больше, чем Клинцы, и это без ночи.

Голова матери пошла на его голос.

— Двадцать две, — сказала она.

— Двадцать две, мам.

— Я этого не знала. — Пальцы её встали на спущенной петле и постояли. — А я у вас в месяц сколько стою?

— Мама, — сказала Нина.

— Я спросила по делу. Вы тут при мне третий день считаете, а мне цифры не говорите. Я слепая, а не глупая.

Виктор провёл ладонью по лицу снизу вверх, и щетина отозвалась шорохом.

— Восемнадцать — это пансионат, — сказал он. — Твоя пенсия семнадцать с чем-то, и у них в договоре на второй странице, мелким: семьдесят пять процентов пенсии в счёт оплаты, остальное по перечню, за отдельную плату. До восемнадцати, значит, добирать. Остальное мы с Серёжей добираем. И Нина сверху, хотя её никто не просит.

— А дома?

— А дома, мам, ты стоишь не деньгами. Дома ты стоишь Нининой квартирой и Нининым сном.

Тишина держалась под радиатор. Во дворе дворник доволок ведро до угла и бросил, и железо один раз стукнуло о камень.

— Вот это ты правильно сказал, — проговорила Мария Петровна. — Это я и сама так считала, только у меня в счёте Нины не было. Я её из счёта вынимала, чтобы мне легче спалось. — Ладонь сошла с пледа и легла на подлокотник, в выемку. — Нина.

— Да, мама.

— Квартиру ты не сдашь. Это у меня условие. Одно.

— Мама.

— Одно условие, Нина. Я тут умру, я это сказала и с этого не сойду, но я не умру в твоей квартире с чужими людьми. Ты будешь ко мне ходить, как ходила, и ночевать, если сможешь, а свой ключ у себя в кармане держи.

Нина сидела ровно. Завязка передника висела у неё с одной стороны, и она её не поправила.

— А дыра?

— А дыра пусть будет дыра. У меня она два года была, я в неё один раз упала.

— Один раз, который я знаю, — сказала Нина.

Мать не ответила. Пальцы её прошли по обвязке, палец за палец, и на спущенной петле остановились.

— Мама.

— Я считаю, Нина. Я тебе отвечу, когда досчитаю.

Виктор посмотрел на окно. Папка стояла ребром, прислонившись к раме, и наклейка читалась от самой двери: «Отделение № 2. Условия и перечень услуг».

— Я папку не унесу, — сказал он. — Она тут полежит.

— Пусть лежит, — сказала мать. — Она мне не мешает. Я её не вижу.

— Ты её слышишь, — сказала Нина.

— Слышу. Она на окне шуршит, когда тянет.

Телефон в её ладони дрогнул — глухо, в два такта, и после третьего такта поверх дрожи вступила тонкая заводская трель. Дрожь дошла до подлокотника и до дерева под рукой.

Рука её не поднялась.

— Это он, — сказала она. — Второй раз.

— Второй, — сказал Виктор.

— Витя, возьми.

Ладонь раскрылась, и телефон остался в ней экраном и кнопками вверх, с царапиной на боку. Виктор взял его двумя пальцами, за края, и трель в его руке стала громче — он держал её не так, не прижимая к себе.

— Серёжа, — сказал он в трубку и отошёл к окну, и половица под ним дала низкий стон, и стекло в серванте тонко отозвалось. — Нет. Нет, сядь, где сидишь. Не про бачок.

Нина поднялась и встала у буфета, на своей половице, и та отозвалась коротким скрипом с провалом в середине.

— Это Нина, — сказала мать в кресле, тихо, себе.

У окна Виктор слушал. Мозоль у основания большого пальца прошла по краю папки, по вдавленному сухому углу, туда и обратно.

— В субботу, — сказал он наконец. — Нет. В субботу поздно, в субботу мне на смену в понедельник, и я отсюда в воскресенье уеду, и ты останешься один на один с Ниной, и вы вдвоём опять ничего не решите. — Пауза. — Да. Да, я прочитал. Там на второй странице мелким: семьдесят пять процентов пенсии и перечень за отдельную плату. Я тебе это не по телефону читать буду. Ты сядешь и сам прочитаешь.

Телефон отошёл от уха. Виктор посмотрел на него и прижал обратно.

— Серёжа. Я тебя не уговариваю. Я тебе говорю, как есть: мама отказалась. При мне и при Нине, сегодня, вслух. Нина с ней. Я против. Это два на один, а подписывать всё равно нам троим.

Во дворе плитка у второго подъезда стукнула дважды и замолчала.

— Хорошо, — сказал Виктор. — Хорошо. Жду.

Он дал отбой и постоял с телефоном в руке, и кнопки под его большим пальцем были тёплые от материнской ладони.

— Что он сказал? — спросила Нина.

— Сказал, посмотрит расписание.

— Это значит нет.

— Это значит суббота. — Виктор вернулся к креслу и вложил телефон в раскрытую ладонь матери, кнопками вверх, как он лежал. — Мам, держи. Он тебе перезвонит вечером, он так сказал.

Пальцы сомкнулись на телефоне. Большой палец нашёл царапину на боку и прошёл по ней.

— А вы с Ниной тогда что?

— А мы с Ниной до субботы вот так и будем, — сказал Виктор. — Ты туда не поедешь, и я с этим не согласен, и у нас на двенадцать—шесть никого.

— Витя.

— Что.

— Ты это сейчас сказал как решённое.

— Это не решённое. — Он опустился на венский стул, и подклеенная перекладина упёрлась ему в пятку сквозь носок. — Это то, с чем мы ляжем. Решать мы будем, когда Серёжа приедет. Без Серёжи мы всё равно не договоримся, мам. Нас двое, а голосов нужно три.

Звонок Сергею

Полотенце висело на гвозде сгибом к стене, и один угол у него был ниже другого на палец — после того, как его перевешивали в третий раз за день.

— Нина, — сказал Виктор из комнаты. — Ты звонить будешь или ты картошку будешь?

— Я картошку.

— Картошка стоит начищенная с утра.

Нож лёг на доску. В кастрюле держались восемь белых кусков, и один всплыл боком, повернулся и притёрся к бортику с коротким глухим стуком.

Телефон вышел из кармана передника — чёрный, с трещиной по левому углу стекла, заклеенной полоской скотча; скотч под подушечкой большого пальца был тёплый и чуть липкий по краю. Экран показал четырнадцать тридцать две.

— Я звоню, — сказала Нина в коридор.

— Иди сюда звони, — отозвалась мать из комнаты. — Я тоже буду слушать.