Читать книгу Кому нужна слепая мать (Рен Вольский) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Кому нужна слепая мать
Кому нужна слепая мать
Оценить:

4

Полная версия:

Кому нужна слепая мать

Лучше умереть дома

Папка закрылась не сразу: пружина скоросшивателя не пускала первый лист, пока угол его не завернулся, и картон сошёлся с хрустом, в котором была вчерашняя вода.


— Закрыл, — сказал Виктор.


— Теперь сними со стола.


Резинки легли на углы, одна за другой, четвёртая соскочила и упала в пыльную полосу у дивана. Папка ушла на подоконник, к банке с физалисом, и встала там ребром, прислонившись к раме.


— Ты её куда дел?


— На окно.


— Там у меня капли.


— Капли слева от банки. Я справа поставил.


Ладонь матери пошла по клеёнке от себя — ровно, без поиска, по жжёному пятну от кастрюли, которое два часа было прикрыто и теперь вышло наружу чёрным кольцом. Палец остановился в середине этого кольца, постоял и двинулся дальше, к тому углу, где всю жизнь стояла соль.


Угол был пустой. Пальцы встали там, где солонка стояла все сорок лет, прошли по клеёнке на ширину её донца и разошлись.


— Витя.


— Да.


— Соль.


Солонка стояла у серванта, куда её утром отодвинули, чтобы положить папку. Стекло проехало по клеёнке с коротким скрипом и встало на своё место, в светлый прямоугольник, выеденный в рисунке за сорок лет.


Рука нашла её со второй попытки. Обвела ободок. Ноготь прошёл по дырочкам в крышке — три пустые, одна забитая.


— Вот, — сказала Мария Петровна. — Теперь тут стол.


Радиатор под окном гудел на одной ноте. Во дворе плитка у второго подъезда отзывалась редко, с большими промежутками, — обед, никто не идёт.


На кухне Нина ставила кастрюлю под струю, и струя била в донце с жестяным звоном, выворачивалась через край и уходила тише.


— Нина! — позвала мать, не повышая голоса. — Иди сюда. Я при вас обоих скажу.


Вода закрылась. Вентиль дошёл до упора, сорвался на половине оборота и дал в раковину короткий плеск. Тапки без задников прошлёпали по коридору, обошли табурет с газетой — носком, с нажимом, по ножке — и встали на пороге.


— Я вошла. С мокрыми руками.


— Вытри и сядь.


— Я постою.


— Нина.


Передник подался под ладонями, и ладони прошли по нему дважды, снизу вверх. Стул развернулся к креслу. Половица под ним прошла двойным глухим стуком через шов, и Нина села на самый край, оставив между собой и спинкой ладонь воздуха.


— Села, мама.


— Слышу.


Пальцы матери пошли по обвязке пледа, палец за палец, и на третьей петле остановились.


— Я туда не поеду, — сказала она. — Я тут умру.


Венский стул не дал ни звука. Подклеенная перекладина упёрлась Виктору в пятку сквозь носок, а сам носок, мокрый с утра, лежал на лаке у самой перекладины, и лак под ним за три часа потемнел пятном в полпятки.


Нина сидела ровно. Под передником левая её рука сомкнулась на кромке сиденья, и дерево в стыке скрипнуло.


— Мама.


— Я сказала, а вы сидите и слушайте, не перебивайте. Я это не в сердцах. Я это с третьего числа каждую ночь складываю, с того вечера, как Валя за дверью стучала.


Между рамами, на пожелтевшей вате, лежали два августовских мотылька. Сквозняк из щели тронул того, что ближе к стеклу, и крыло у него поднялось и легло обратно.


— Витя, ты мне про комнату говорил. Окно на юг, батарея горячая, рамы белые. Это ты хорошо говорил, я тебе верю. — Ладонь сошла с пледа и легла на подлокотник, на правый, который ниже левого, и легла в выемку, продавленную локтем за пятьдесят с лишним лет. — А теперь я тебе скажу, из чего у меня тут день.


Её правая рука пошла с подлокотника вниз, к табуретке.


Ребро ладони прошло по табуретке от себя к себе. Нашло блюдце. Блюдце поднялось, перевернулось и легло рядом вверх дном. Стакан — на три сантиметра левее, где его сдвинули утром и где он остался.


Стакан поднялся до середины пути и опустился обратно, непитый. Встал точно в своё мокрое кольцо. Блюдце сверху.


— Вот это, — сказала она. — Это пятьдесят с лишним лет. Я этот стакан в семидесятом вместе с креслом купила, в одном комиссионном, в один день.


— Мам, стакан мы возьмём.


— Молчи, я не про стакан. — Рука ушла дальше, вправо и назад, к стене. Обои там держали вытертую серую полосу на уровне бедра, длиной во весь коридор, и под ладонью эта полоса была гладкой, без ворса, тёплой от радиатора. — Вот обои. Я по ним иду. Тут у меня гладко, а за углом в коридоре начинается шершавое, там другой кусок клеили, в девяносто втором, когда Серёжа женился. И я по этому стыку знаю, что я вышла из комнаты.


Пальцы её постояли на стыке.


— Теперь половица. Нина, встань на свою.


Нина поднялась и встала к буфету. Половица отозвалась коротким скрипом с провалом в середине.


— Это Нина, — сказала мать. — Это у неё двое. А если я сама на неё наступлю, она отвечает по-другому, выше, потому что во мне сорок девять килограмм. Витя, встань.


Стул отошёл. Под восемьюдесятью с лишним половица просела глубже и дала низкий короткий стон, и стекло в серванте тонко отозвалось.


Голова матери повернулась к этому звону.


— Вот. Вас у меня три звука. Третий Серёжин, он на пятку падает. Я их тридцать лет не путаю.


— Сядьте оба, — сказала она. — Я ещё не кончила.


Стул сел в свои вмятины. Передняя левая ножка — сразу, передняя правая — после короткого шарканья.


Левая ладонь матери легла плашмя на клеёнку и пошла по ней широко, до самого края, и на краю пальцы завернулись под кант и прошли по жёсткому шнуру с изнанки.


— Клеёнка. На ней яблоки были, зелёные с красным. Я их последний раз видела в позапрошлом октябре. Теперь у меня тут середина жжёная, от кастрюли, это я в девяносто девятом поставила без тряпки. Тут у меня справа гладко, а тут, — палец встал на три ладони левее, — тут у меня прожжено от утюга, маленькое, с копейку, это Нина в школе гладила.


— Я в седьмом классе, — сказала Нина.


— В шестом. Ты в седьмом уже на меня работала.


Ответа не было. Во дворе у второго подъезда плитка стукнула дважды и замолчала.


— И вот я утром встаю, — сказала Мария Петровна. — Я от половицы у кровати считаю, у неё шов поперёк. Три шага до угла шкафа, он обмотан. От угла поворот. Три до двери, в двери порожек на половину ладони. Коридор пахнет обувью. Кухня пахнет газом, и пригорелым молоком с семьдесят восьмого года, этот запах в полу живёт, он никуда не уходит, я его мыла. Полотенце у раковины сгибом к стене. Я его утром перевешиваю. Это моя работа.


Пальцы её вернулись на обвязку пледа.


— А там я во что встану?


— Там тебя поднимут.


— Витя. Я не спросила, кто меня поднимет. Я спросила, во что.


Ладонь Виктора прошла по лицу снизу вверх. Щетина отозвалась шорохом, и этот шорох был громче радиатора.


— В комнату, — сказал он.


— Какую?


— Я тебе её описал.


— Ты мне её описал с окном. — Голос у неё не поднялся, стал сухим и ровным, половицей без ковра. — Витя, окно мне теперь не комната. У меня весной окно было, я его от стены различала, светлое от тёмного. Теперь у меня от него тепло в щёку и тянет холодным в одну щиколотку, и всё. Мне надо, чтобы я проснулась, протянула руку и во что-то попала. И чтобы это что-то было моё, и чтобы я по нему вспомнила, кто я.


Мозоль у основания его большого пальца прошла по краю клеёнки, по розовому пятну, туда и обратно. Под ногтем темнела полоска от вчерашнего сайлентблока, не домытая.


— Мам. Это не тюрьма.


— Я не говорила «тюрьма».


— Ты говоришь так, будто я тебя сдаю. — Кулак сжался на клеёнке и отпустил, и в правом запястье отозвалось сухим мелким щелчком где-то в косточке. — Я тебя не от свободы увожу. Я тебя увожу от двери, которая заперта изнутри, и от Вали, которая два раза в месяц, и от ночи с четверга на пятницу, когда в этом доме нет ни одного человека, который услышит, если ты упадёшь.


— Я упаду, — сказала Мария Петровна.


— Да.


— Я уже падала. В марте. На кухне, у плиты.


Нина повернула голову.


— Когда в марте?


— Не в твою смену, — сказала мать. — Я до стула доползла и села. Я тебе не говорила, потому что ты бы тогда уже ко мне переехала и мужа бросила, а у тебя его и так нет.


Тишина держалась под радиатор. На кухне крышка тихо осела на кастрюлю — пар дошёл до неё и выпустил изнутри.


— Мама, — сказала Нина.


— Что.


— Ты в марте упала и мне не сказала.


— Не сказала.


— А синяк на бедре в апреле откуда был, который ты на шкаф списала?


— Оттуда.


Стул отошёл назад. Руки Нины легли на спинку тем же хватом, что в семь утра, и костяшки на правой пошли белым — четыре пятна в ряд.


— Я тебе троксевазин мазала и верила, что это шкаф.


— Ты и шкафу верила, и мне верила. Ты всему веришь, Нина, у тебя работы много.


Передник сполз на поясе, и поправлен не был.


— Витя, — сказала она. — Я этого не знала.


— Я вижу.


— Я два года считаю, что я тут всё держу. А она в марте на полу у плиты лежала и до стула ползла.


— Я не лежала. Я села и посидела.


— Сколько посидела?


— Я не смотрела, Нина. У меня часы весной встали.


Часы висели над дверью без стрелок, со снятой со стекла рамой, и внутри, на циферблате, лежала скрученная резинка.


Шаги пошли из комнаты, остановились на пороге и вернулись к креслу. Нина присела на корточки и подвернула край пледа, который сполз по правому колену на палец. Край, угол, прижать под бедро, проверить ладонью, что не висит.


— Я подворачиваю.


— Подворачивай.


Кисти у неё при этом дрожали, и плед под ними шёл мелкими волнами.


— Мама, у тебя тут обвязка спущена. Петля. Я вечером подниму.


— Не поднимай. Я по ней место держу.


— Какое место?


— Я по ней считаю, куда рука дошла. У меня там восемь шишечек от угла, потом спущенная, потом ещё двенадцать. Я их перебираю, когда вы говорите, и у меня в голове не мутится.


Корточки держались. Седая полоса у самого пробора шла от лба назад, и в прошлом году её не было.


— Это ты для этого перебираешь?


— Для этого.


— Все эти два года?


— Побольше.


Во дворе прошёл кто-то с собакой, и собака один раз коротко взяла голосом, и плитка у второго подъезда стукнула дважды.


— Мам, — сказал Виктор. — Хорошо. Я тебя услышал. Я тебе теперь одно скажу, и ты меня не перебивай, как я тебя не перебивал.


— Говори.


Папка стояла на подоконнике ребром. Мокрый угол её за два часа высох и остался вдавленным, с бугром по линии сгиба, и наклейка в правом углу держала синее облачко расплывшихся чернил.


— Ты говоришь: я тут умру. — Ладонь его легла на клеёнку плашмя, на то жжёное кольцо, и накрыла его целиком. — А я тебе скажу, как это будет. Не вообще. Я это с третьего числа проигрываю, я тебе половину уже рассказал, а вот эту половину не рассказывал.


— Рассказывай.


— Это будет во вторник или в среду, потому что в эти дни у Нины отчёт, она берёт утро отгулом и приходит к тебе в девять, а не в семь. Ты встанешь ночью. Ты пойдёшь по своим трём шагам. И у тебя закружится, или нога не послушается, ты сама говорила, что они у тебя затекают и потом не слушаются. И ты упадёшь в коридоре, за порожком, потому что там у тебя переход.


— Я могу там упасть, — сказала Мария Петровна.


— И ты будешь лежать до девяти.


— Буду.


— Ты будешь лежать на линолеуме, который Нина вымыла, всю ночь и всё утро, часов десять. Там тянет из-под двери, ты это знаешь, ты туда тряпку кладёшь. А телефон у тебя будет в спальне на подоконнике, потому что он у тебя всегда там, у кровати. И ты до него не дойдёшь, потому что у тебя будет сломана нога.


— Витя, — сказала Нина.


— Нет. Пусть слышит.


— Она слышит.


— Она слышит половину. — Пальцы прошли по клеёнке и встали. — Мам. А потом в девять придёт Нина. Своим ключом, два поворота. И она дверь откроет, и дверь пойдёт и задержится, потому что ты за ней.


Правая ладонь матери легла на левое запястье и сжала. Под пальцами косточка отозвалась тем же сухим щелчком, что и у него.


— И вот этого я не вынесу, — сказал Виктор. — Не твоей смерти. Я твою смерть вынесу, ты мне мать, ты старая, тебе девяносто два, я это понимаю и к этому готов. Я не вынесу того, что ты всю ночь и всё утро будешь лежать в коридоре одна и будешь слушать, как у второго подъезда плитка стучит, и считать, сколько там до девяти.


Из рамы потянуло. Мотылёк на вате перевалился на другой бок и больше не двигался.


— Я это буду слушать, — сказала мать.


— Да.


— Я это, Витя, и так каждую ночь слушаю.


С запястья ладонь сошла на подлокотник. Обе кисти встали ровно, симметрично, пальцами вниз по изгибу дерева, — положение, в котором она принимала людей из поликлиники.


— Ты думаешь, я этого не складывала? Я это складывала в марте, на полу, у плиты. Я сидела на полу, и у меня под правой рукой был холодильник, он гудел, и я по нему держалась. И я тогда посчитала, что если я не встану, то я тут до семи. И знаешь, что у меня в голове было?


— Что.


— Что холодильник гудит, — сказала она. — И что он у меня гудит с девяносто первого года, и что он мой. Вот это у меня было. И мне на полу было не страшно, Витя. Мне было холодно и стыдно, что Нина придёт и увидит.


Нина поднялась с корточек. Поднялась не сразу: сначала рукой за подлокотник кресла, потом перенос, потом вверх.


— Я воды принесу, — сказала она.


— Не надо мне воды.


— Я себе.


Тапки ушли на кухню. Там открылся кран, пошла струя, и струя шла дольше, чем нужно на один стакан.


— Мам, — сказал Виктор тихо. — А если бы ты не встала?


— Я встала.


— А если бы нет?


— Тогда бы я не встала, и всё. — Пальцы пошли по обвязке, палец за палец. — Витя. Ты мне вот что скажи. У меня там, в этих твоих Клинцах, я ночью пойду, и упаду, и Галина Ивановна придёт через четыре минуты. Это хорошо, я не спорю. А я на чьём полу буду лежать эти четыре минуты?


— На их.


— Вот.


— Это лучше, чем десять часов на своём.


— Это тебе лучше.


Кран на кухне закрылся. Вентиль дошёл до упора и сорвался, и в раковину хлопнуло.


— Сорвался, мама! — сказала Нина оттуда.


— Я слышала. Я его в уме подтягиваю.


Со стаканом, из которого не было выпито, Нина вернулась и поставила его на клеёнку, в стороне от солонки.


— Витя, — сказала она. — Я с ней.


— Я знаю.


— Нет, ты послушай, я тебе не про чувства. — Она села на стул, и на этот раз до спинки. — Я тебе по делу. Ты говоришь: вторник, девять, отчёт. Это правда. Я приду в девять. Значит, надо, чтобы в эти часы кто-то был.


— Кто?


— Я могу переехать.


— Куда.


— Сюда. — Передник она так и не поправила, и завязка висела у неё с одной стороны. — У меня своя квартира в двух кварталах. Я её сдам. Там двушка, за неё в нашем городе берут восемь. Я сюда перееду с вещами и буду тут ночевать.


— А работа?


— Работа с восьми тридцати, кроме отчётных дней, в них я утро выменяю. Я отсюда дойду за двадцать минут, тут даже ближе: выхожу в десять минут девятого, а Валя у тебя к девяти.


— А с восьми тридцати до конца твоей смены она с кем?


Нина молчала.


— Восемь часов, Нина. Плюс обед. Плюс ты в областную её повезёшь за выпиской. Плюс ты в собес.


— Я Валю попрошу.


— Валя два раза в месяц и за пирожки.


— Я ей буду платить.


— Она не берёт, обижается.


— Я ей буду платить, — сказала Нина громче. — Я ей скажу: Валентина Сергеевна, вот вам полторы тысячи в месяц, сидите у мамы с девяти до двенадцати. И она возьмёт, потому что у неё внук в техникуме.


— А с двенадцати до восемнадцати?


— Я найду.


— Кого?


— Я найду, Витя! — Ладонь её хлопнула по столу плашмя, и стакан, из которого она не пила, пошёл по клеёнке на сантиметр, и солонка дрогнула. — Я найду, потому что я два года нахожу. Я ей вентиль нашла. Я ей угол обмотала. Я ей справку по инвалидности пятый месяц вожу. Ты мне скажи, чего я не нашла?


Голова матери пошла на звук хлопка, и шея у неё под подбородком натянулась двумя жилами.


— Нина. Ты по столу ударила?


— Ударила, мама.


— Не надо по столу. У меня тут соль стоит.


Нина посмотрела на солонку. Солонка стояла в своём светлом прямоугольнике, двумя миллиметрами мимо.


Два пальца подвинули её. Солонка села.


— Я поправила.


— Спасибо.


Радиатор щёлкнул и перешёл на верхнюю ноту. Ложка в стакане на табуретке шла по ней мелкой дрожью, прислонившись к стеклу.


— Нина, — сказала Мария Петровна. — Ты сейчас хорошее придумала и плохое вместе.


— Какое плохое?


— Что ты квартиру сдашь.


— Это деньги, мама.


— Это твоя квартира. Ты её двадцать два года ждала. Ты в ней три года живёшь. — Пальцы остановились на спущенной петле. — И ты её сдашь и переедешь ко мне в проходную, на диван, у которого ножка на кирпиче.


— Я на диване спать могу.


— Можешь. — Ладони её лежали ровно. — А потом я умру, и ты в тот же день вернёшься к себе, и у тебя будет своя квартира и чужие люди в ней полтора года по договору. И ты будешь сидеть у себя на кухне и считать, сколько ты за эти полтора года не сделала.


— Я не буду считать.


— Будешь. Ты считаешь. Ты вчера при Вите сказала: двадцать девять, и дочери восемь отправила, и в баню не пошла, куда двадцать лет ходишь. Это ты считала.


Стакан, из которого она не пила, Нина взяла и выпила весь, в три глотка, не отнимая от рта.


Поставила. Вытерла рот тыльной стороной кисти.


— Я считала, — сказала она.


Тишина держалась под радиатор, и в ней было слышно, как во дворе дворник волочит пустое ведро по мокрому асфальту — железом по камню, с остановками.


— Витя, — сказала мать. — Теперь вы меня оба послушайте, и на этом я кончу.


— Слушаем.


Правая рука её поднялась и легла в воздух, ладонью вверх, на уровне груди, в пустоту между ними.


Он вложил в неё свои пальцы.


Большой палец пошёл по его ногтю. По тыльной стороне кисти. По мозоли у основания большого пальца. По ободку кольца. Сантиметр за сантиметром, и на этот раз без третьего круга: остановился на запястье и постоял.


— Я вам не обещаю, что я тут не упаду, — сказала она. — Я упаду. Может, в эту пятницу.


— Мама.


— Молчи, Нина, я держу Витю за руку, я один раз говорю. — Ладонь не отпустила. — И я вам не обещаю, что вам потом не будет плохо. Вам будет плохо. Нина придёт в девять, откроет дверь и упрётся. Вот это у вас будет, и я это у вас отнять не могу, и я бы отняла, да нечем.


Кисть его лежала в её ладони без движения, и под её большим пальцем на запястье частило мелко и быстро, вдвое против радиатора.


— Но я вам вот что скажу. Я этого дома боюсь меньше, чем той комнаты. Тут я падаю на свой пол и держусь за свой холодильник. А там я упаду на чужой, и мне придут помогать, и это будет правильно, и я буду лежать и слушать, как в коридоре идут, и я из этого не соберу ничего. Я это сегодня Вите говорила, про три секунды.


— Говорила.


— Вот. — Пальцы разошлись и отпустили. Рука вернулась на подлокотник. — Я не от медсестры отказываюсь. Я от трёх секунд не отказываюсь. У меня, кроме них, ничего не осталось, Витя. Ни глаз, ни ног толком, ни мужа, ни сестры, ни работы. У меня осталось, что я утром просыпаюсь и за три секунды собираю, что я Мария Петровна и что я дома. И ты мне предлагаешь это отдать за то, чтобы тебе ночью не звонили.


Щетина опять прошла под ладонью, снизу вверх, и шорох перекрыл радиатор.


— Я тебе это предлагаю за то, чтобы ты не лежала всю ночь и всё утро в коридоре.


Пальцы её прошли по обвязке, палец за палец, и встали на спущенной петле.


— Ты считал свою сторону.


На стуле Нина держала обе руки на коленях, ладонями вниз. Костяшки правой отошли от белого и стали обычными, и на среднем пальце лежал старый порез от ножа, заживший неровно.


— Она права, — сказала Нина.


— В чём.


— Во всём, Витя. И ты прав. Вот это у нас и есть.


— Это не ответ.


— Это не ответ, — согласилась она. — Я тебе ответ не дам. Я могу переехать и могу Вале платить, если она ещё возьмёт, и всё равно с двенадцати до шести тут будет никого, да и утром пятьдесят минут моих, от десяти минут девятого до девяти. И в марте, когда она на полу сидела, тут тоже было никого, и я про это узнала сегодня, через восемь месяцев.


Голова матери пошла к дочери.


— Нина.


— Да, мама.


— Я тебе про март зря сказала.


— Нет. Ты мне про март вовремя сказала.


— Я тебе теперь это в руки положила, и ты с этим будешь ходить.


— Я с этим уже ходила, — сказала Нина. — Я просто не знала, что это март.


Из спальни, через коридор, через порожек, пошёл звук — глухой, в два такта, повторяющийся: телефон на подоконнике у кровати, вибрация в деревянную доску; после третьего такта поверх неё вступила тонкая заводская трель.


Лицо матери развернулось на звук.


— Это у меня.


— У тебя.


— Нина, подай. Он у кровати, на окне.


Тапки ушли и вернулись быстро. Телефон лёг в её ладонь экраном и кнопками вверх — кнопочный, с большими цифрами, с царапиной на боку. От трели в ладони шла мелкая дрожь, и дрожь доходила до подлокотника и до дерева под рукой.

bannerbanner