
Полная версия:
Кому нужна слепая мать
— Кто?
Нина наклонилась к экрану.
— Серёжа.
Пальцы матери нашли зелёную кнопку и остановились на ней.
— Он мне в субботу звонил. Восемь минут. Про бачок.
— Мама, он сейчас сбросится.
— Пусть.
Трель дошла до конца и оборвалась на середине такта. Остались радиатор и вода в стояке за стеной.
Телефон не ушёл из ладони. Большой палец прошёл по кнопкам, по рядам, сверху вниз, по ощупи — так считают петли на обвязке.
— Серёжа звонит в субботу, — сказала Мария Петровна. — А сегодня у нас что?
— Четверг.
— Четверг. — Пальцы сошли с кнопок. — Значит, вы ему уже позвонили. Кто из вас?
Нина посмотрела на брата. Виктор не ответил сразу, и в этом промежутке радиатор щёлкнул и перешёл на верхнюю ноту.
— Я, — сказал он. — В среду вечером. Я ему про Клинцы сказал.
— И что он тебе сказал?
— Он сказал: считайте без меня, я приеду и подпишу.
Ладонь матери легла на телефон плашмя и накрыла его целиком.
— Вот теперь я поняла, — сказала она. — Вы меня третий день делите на двоих, а решать вас трое. И поэтому вы никак и не кончите.
Виктор поднялся. Стул отошёл, половица дала низкий короткий стон, стекло в серванте тонко отозвалось.
— Мам, дай мне телефон.
— Зачем.
— Я ему перезвоню.
— Он мне звонил.
— Он тебе звонил, а перезвоню я. — Ладонь его пошла по воздуху коротким полукругом, и в полукруг вошли стол с клеёнкой, кресло, табуретка со стаканом, половица у буфета, папка на подоконнике и Нина на стуле. — Потому что вот это на двоих не делится. Тут остаток.
Нина подняла голову.
— Он не приедет до выходных, Витя. Он в субботу с прокладкой обещал.
— Я знаю.
— Тогда зачем звонить сейчас?
— Чтобы он в субботу не с прокладкой приехал.
Пальцы матери разошлись на телефоне и собрались обратно.
— Витя. Ты ему мои три секунды не рассказывай.
— Почему?
— Он их переведёт в деньги. Он спросит, сколько стоит сиделка с двенадцати до шести, и ему ответят, и он скажет: вот и всё, мама, не выдумывай.
— Он так и скажет, — сказал Виктор.
— Вот и не рассказывай.
Рука прошла по пледу, нашла телефон и сомкнулась на нём, и не отдала. Виктор постоял над креслом, глядя на эту руку, и ладонь его вернулась на спинку венского стула.
— Ладно, — сказал он. — Держи.
— Я держу.
— Держи, мам. Он всё равно перезвонит, он два раза не умеет не перезвонить. — Пальцы его прошли по подклеенной перекладине и остановились на шве. — Нина.
Локти её пошли на колени, и плечи подались вперёд.
— Да.
— Вот так не сиди, ты уже вставать собралась. — Он сел сам, и половица прошла двойным глухим стуком через шов. — Я тебе скажу, что у нас на сегодня вышло, и ты меня поправь, если я вру. Мама туда не поедет. Это она сказала при нас обоих, и я это слышал, и я это принял. Ты переехать можешь, но только на ночь и на утро, и главная дыра у нас с двенадцати до шести, и на неё у тебя человека нет. Плюс утром пятьдесят минут, пока Валя не пришла: ты вышла в десять минут девятого, она у двери в девять. И Валя ещё не сказала «да», это ты её за неё посчитала.
— Нет, — сказала Нина.
— И у меня нет. У меня есть Клинцы и восемнадцать тысяч, и больше у меня ничего нет.
— А сиделка?
— Сиделка в нашем городе двадцать две, Нина. Я звонил в двух местах. Это больше, чем Клинцы, и это без ночи.
Голова матери пошла на его голос.
— Двадцать две, — сказала она.
— Двадцать две, мам.
— Я этого не знала. — Пальцы её встали на спущенной петле и постояли. — А я у вас в месяц сколько стою?
— Мама, — сказала Нина.
— Я спросила по делу. Вы тут при мне третий день считаете, а мне цифры не говорите. Я слепая, а не глупая.
Виктор провёл ладонью по лицу снизу вверх, и щетина отозвалась шорохом.
— Восемнадцать — это пансионат, — сказал он. — Твоя пенсия семнадцать с чем-то, и у них в договоре на второй странице, мелким: семьдесят пять процентов пенсии в счёт оплаты, остальное по перечню, за отдельную плату. До восемнадцати, значит, добирать. Остальное мы с Серёжей добираем. И Нина сверху, хотя её никто не просит.
— А дома?
— А дома, мам, ты стоишь не деньгами. Дома ты стоишь Нининой квартирой и Нининым сном.
Тишина держалась под радиатор. Во дворе дворник доволок ведро до угла и бросил, и железо один раз стукнуло о камень.
— Вот это ты правильно сказал, — проговорила Мария Петровна. — Это я и сама так считала, только у меня в счёте Нины не было. Я её из счёта вынимала, чтобы мне легче спалось. — Ладонь сошла с пледа и легла на подлокотник, в выемку. — Нина.
— Да, мама.
— Квартиру ты не сдашь. Это у меня условие. Одно.
— Мама.
— Одно условие, Нина. Я тут умру, я это сказала и с этого не сойду, но я не умру в твоей квартире с чужими людьми. Ты будешь ко мне ходить, как ходила, и ночевать, если сможешь, а свой ключ у себя в кармане держи.
Нина сидела ровно. Завязка передника висела у неё с одной стороны, и она её не поправила.
— А дыра?
— А дыра пусть будет дыра. У меня она два года была, я в неё один раз упала.
— Один раз, который я знаю, — сказала Нина.
Мать не ответила. Пальцы её прошли по обвязке, палец за палец, и на спущенной петле остановились.
— Мама.
— Я считаю, Нина. Я тебе отвечу, когда досчитаю.
Виктор посмотрел на окно. Папка стояла ребром, прислонившись к раме, и наклейка читалась от самой двери: «Отделение № 2. Условия и перечень услуг».
— Я папку не унесу, — сказал он. — Она тут полежит.
— Пусть лежит, — сказала мать. — Она мне не мешает. Я её не вижу.
— Ты её слышишь, — сказала Нина.
— Слышу. Она на окне шуршит, когда тянет.
Телефон в её ладони дрогнул — глухо, в два такта, и после третьего такта поверх дрожи вступила тонкая заводская трель. Дрожь дошла до подлокотника и до дерева под рукой.
Рука её не поднялась.
— Это он, — сказала она. — Второй раз.
— Второй, — сказал Виктор.
— Витя, возьми.
Ладонь раскрылась, и телефон остался в ней экраном и кнопками вверх, с царапиной на боку. Виктор взял его двумя пальцами, за края, и трель в его руке стала громче — он держал её не так, не прижимая к себе.
— Серёжа, — сказал он в трубку и отошёл к окну, и половица под ним дала низкий стон, и стекло в серванте тонко отозвалось. — Нет. Нет, сядь, где сидишь. Не про бачок.
Нина поднялась и встала у буфета, на своей половице, и та отозвалась коротким скрипом с провалом в середине.
— Это Нина, — сказала мать в кресле, тихо, себе.
У окна Виктор слушал. Мозоль у основания большого пальца прошла по краю папки, по вдавленному сухому углу, туда и обратно.
— В субботу, — сказал он наконец. — Нет. В субботу поздно, в субботу мне на смену в понедельник, и я отсюда в воскресенье уеду, и ты останешься один на один с Ниной, и вы вдвоём опять ничего не решите. — Пауза. — Да. Да, я прочитал. Там на второй странице мелким: семьдесят пять процентов пенсии и перечень за отдельную плату. Я тебе это не по телефону читать буду. Ты сядешь и сам прочитаешь.
Телефон отошёл от уха. Виктор посмотрел на него и прижал обратно.
— Серёжа. Я тебя не уговариваю. Я тебе говорю, как есть: мама отказалась. При мне и при Нине, сегодня, вслух. Нина с ней. Я против. Это два на один, а подписывать всё равно нам троим.
Во дворе плитка у второго подъезда стукнула дважды и замолчала.
— Хорошо, — сказал Виктор. — Хорошо. Жду.
Он дал отбой и постоял с телефоном в руке, и кнопки под его большим пальцем были тёплые от материнской ладони.
— Что он сказал? — спросила Нина.
— Сказал, посмотрит расписание.
— Это значит нет.
— Это значит суббота. — Виктор вернулся к креслу и вложил телефон в раскрытую ладонь матери, кнопками вверх, как он лежал. — Мам, держи. Он тебе перезвонит вечером, он так сказал.
Пальцы сомкнулись на телефоне. Большой палец нашёл царапину на боку и прошёл по ней.
— А вы с Ниной тогда что?
— А мы с Ниной до субботы вот так и будем, — сказал Виктор. — Ты туда не поедешь, и я с этим не согласен, и у нас на двенадцать—шесть никого.
— Витя.
— Что.
— Ты это сейчас сказал как решённое.
— Это не решённое. — Он опустился на венский стул, и подклеенная перекладина упёрлась ему в пятку сквозь носок. — Это то, с чем мы ляжем. Решать мы будем, когда Серёжа приедет. Без Серёжи мы всё равно не договоримся, мам. Нас двое, а голосов нужно три.
Звонок Сергею
Полотенце висело на гвозде сгибом к стене, и один угол у него был ниже другого на палец — после того, как его перевешивали в третий раз за день.
— Нина, — сказал Виктор из комнаты. — Ты звонить будешь или ты картошку будешь?
— Я картошку.
— Картошка стоит начищенная с утра.
Нож лёг на доску. В кастрюле держались восемь белых кусков, и один всплыл боком, повернулся и притёрся к бортику с коротким глухим стуком.
Телефон вышел из кармана передника — чёрный, с трещиной по левому углу стекла, заклеенной полоской скотча; скотч под подушечкой большого пальца был тёплый и чуть липкий по краю. Экран показал четырнадцать тридцать две.
— Я звоню, — сказала Нина в коридор.
— Иди сюда звони, — отозвалась мать из комнаты. — Я тоже буду слушать.
— Мама.
— Я тоже буду слушать, Нина.
Тапки без задников дошли до порога, обошли табурет с газетой носком, с нажимом по ножке, и встали на половице.
— Я вошла. С телефоном.
— Положи его на стол и включи, чтобы слышно было в комнату.
— Там громко плохо слышно, мама. Там хрипит.
— Пусть хрипит.
Клеёнка приняла телефон рядом с солонкой, экраном вверх; под стеклом осталось мокрое кольцо от картофельной воды. Папка стояла на подоконнике ребром, прислонённая к раме, и наклейка в правом верхнем углу держала на себе синее облачко расплывшихся чернил. Виктор сидел на венском стуле, подклеенная перекладина упиралась ему в пятку сквозь носок, подсохший за день до твёрдого.
Палец Нины прошёл по списку вызовов. Третья строка сверху: «Серёжа», и под ней серым — «пн, 8 мин».
Гудок пошёл первый. Длинный, с шипением в конце.
Второй.
На третьем в комнате стало слышно, как во дворе у второго подъезда стукнула плитка — один раз, потом через большой промежуток ещё.
Четвёртый гудок оборвался на середине.
— Да.
Голос вышел из телефона плоским, сжатым до жести, и в нём шёл задний фон: железо по железу, с перерывами, и чей-то далёкий окрик.
— Серёжа, это Нина.
— Я вижу, что Нина. Я на объекте, у меня тут кран ходит. Подожди.
Железо отодвинулось. Пошли его шаги — быстрые, по щебню, потом по бетону, и дыхание в самую трубку.
— Говори.
— Я тебе по маме.
— Витя мне вчера звонил по маме. И сегодня звонил. Два раза.
— Я знаю. Я тебе третий.
Пауза вышла в два такта. Пальцы матери в кресле пошли по обвязке пледа, палец за палец, и остановились на спущенной петле.
— Серёжа, — сказала она в сторону стола.
— Мама? Ты там?
— Я тут. Я в кресле. Ты громче говори, у меня телефон на столе, а я от стола в двух метрах.
— Я громче, — сказал голос из клеёнки. — Мама, у тебя бачок течёт?
— Течёт.
— Я в субботу привезу прокладку. Я у себя на объекте взял, она хорошая, силиконовая.
— Серёжа.
— Что.
— Мне не про бачок надо.
Железо во дворе объекта дало длинный скрежет и остановилось.
— Ладно, — сказал он. — Нина. По порядку. Что у вас там сегодня было.
Телефон подвинулся на два сантиметра к ней, чтобы говорить сверху; завязка передника свисла с одной стороны и легла на клеёнку.
— Витя привёз бумаги на пансионат. Под Клинцами. Мы их вчера читали по пунктам и сегодня дочитали. Мама отказалась. Сегодня, вслух, при нас обоих.
— Так.
— Витя не согласен.
— Я понял. Дальше.
— Дальше ничего. У нас в обычный день на двенадцать—шесть никого.
— Это что значит?
— Это значит, что я ухожу в восемь десять и возвращаюсь в двенадцать двенадцать, а потом в собес или в областную, и с двенадцати до шести тут пусто. Валя приходит два раза в месяц и за пирожки, и она ещё не сказала «да» на каждый день. Вот это и значит.
— А ночь?
— Ночь на мне, если я переезжаю. Я могу переехать.
— Куда?
— Сюда. Квартиру свою сдам.
Трубка молчала четыре секунды. В эти четыре секунды радиатор под окном щёлкнул и перешёл на верхнюю ноту, и ложка в стакане на табуретке пошла по ней мелкой дрожью, прислонившись к стеклу.
— Нет, — сказал Сергей.
— Что нет?
— Квартиру не сдавай. — Голос в телефоне стал ближе, и дыхание в него легло плотнее. — Нина, ты её три года держишь. Ты её сдашь на полтора года по договору, тебе туда зайдут с собакой и с ребёнком, и ты её потом будешь год приводить в порядок. Это не деньги. Это восемь тысяч минус ремонт.
— Восемь тысяч — это Валя пять месяцев.
— Валя — это три часа в день. Ты мне дыру с двенадцати до шести чем закроешь?
Два пальца подвинули солонку, которая стояла в своём светлом прямоугольнике двумя миллиметрами мимо. Солонка села, и крупинка соли осталась снаружи границы, на тёмном.
— Я ищу, — сказала Нина.
— Ты не ищешь. Ты уже два года находишь. Ты в июне Валю на свои четыре смены брала, ты в августе из областной пешком обратно шла, потому что на такси ушло на лекарства, и ты мне про это ни разу не сказала — я это от Вити по рублям собрал. — Щебень под его ногами пошёл опять, ветер один раз дунул прямо в микрофон, и в комнате от этого в телефоне зашипело. — Витя там?
— Тут, — сказал Виктор.
— Витя. Сколько сиделка?
— В нашем городе двадцать две. Я звонил в двух местах. Это с девяти до восемнадцати, без ночи, шесть дней.
— А с проживанием?
— С проживанием я не спрашивал.
— А почему ты с проживанием не спрашивал? — Голос из клеёнки поднялся на полтона и стал сухим. — Ты в Клинцы съездил сам, ты там батарею рукой держал, а в своём городе по телефону спросил два номера и успокоился.
Кулак Виктора сжался на клеёнке, на том жжёном кольце от кастрюли, и отпустил; в правом запястье отозвалось сухим мелким щелчком где-то в косточке. На клеёнке остался влажный отпечаток четырёх костяшек и стал подсыхать с краёв.
— Я позвоню и спрошу.
— Позвони. С проживанием будет дороже, но это не двадцать два плюс ночь. Это одна цифра. И ты её принеси, а не «я узнавал».
— Серёжа, — сказала мать. — Ты сейчас с Витей говоришь, а ты мне ответь. Ты зачем цифры собираешь?
— Чтобы знать, мама.
— Что знать?
— Сколько.
— А я тебе говорю: я никуда не еду. Я тут умру. Это у меня решено с третьего числа.
Телефон на клеёнке молчал. На объекте кто-то позвал его по фамилии — два слога, не разобрать, — и он отозвался в сторону, прикрыв трубку: сейчас, пять минут.
— Мама, — сказал он потом. — Я тебя оттуда никуда не вожу. Я тебя спрашиваю: ты тут умирать собралась одна или с человеком?
Пальцы её встали на обвязке.
— С человеком.
— Вот. Человек стоит денег. Я про это и спрашиваю.
— Я этого не знала, — сказала Мария Петровна. — Я думала, человек — это Нина.
Нож на кухне никто не брал. Он лежал поперёк доски, в воде от картошки, и вода с него стекла тонкой полосой и встала у края, не перейдя его.
Нина поднялась со стула. Дошла до буфета, встала на свою половицу, и половица отозвалась коротким скрипом с провалом в середине.
— Ты у буфета, — сказала мать.
— У буфета, мама.
— Ты там стоишь, когда тебе сказать нечего.
— Мне есть что сказать. — Руки прошли по переднику, снизу вверх, дважды. — Серёжа. Ты мне скажи одно. Ты приедешь когда?
— В субботу.
— В субботу у тебя прокладка.
— В субботу у меня прокладка и мама.
— В субботу поздно, — сказал Виктор. — Я в воскресенье уезжаю. У меня в понедельник в восемь на участке, и Лена на больничном по колену, ей второй месяц, и у неё в пятницу перевязка в поликлинике, на второй этаж без лифта, и её туда везу я.
— Так ты уезжай, — сказал голос из клеёнки. — Ты уезжай, а я приеду.
— И что ты сделаешь один?
— Я с ней поговорю.
— Мы с ней три дня говорим!
— Вы с ней три дня говорите вдвоём, — сказал Сергей. — И у вас выходит двое против одной и один против двоих, в любом порядке. Я не хочу приезжать в готовое.
Виктор поднялся. Стул отошёл, половица дала низкий короткий стон, и стекло в серванте тонко отозвалось — звук прошёл по зубам.
Голова матери повернулась к этому звону.
— Витя, — сказала она. — Ты встал.
— Встал.
— Сядь. Я тебя по звуку ищу, а у меня тут телефон на столе говорит, и я вас обоих складываю.
Стул вернулся в свои вмятины — передняя левая сразу, передняя правая после короткого шарканья.
— Сел.
— Сел, — повторила она. — Серёжа. Ты в субботу приедешь, а они до субботы тут что будут делать?
— Они будут сидеть и ничего не подписывать.
— Там нечего подписывать, — сказал Виктор. — Там заявление от неё самой, с её рукой. Без её подписи бумага мёртвая, я это у них переспросил.
— Ага. — Пауза. — А ты ей её подпишешь?
В телефоне щёлкнуло, и шипение переменило высоту: он вошёл в помещение, за ним закрылась железная дверь, и голос стал гулким.
— Повтори, — сказал Виктор.
— Я спросил: ты ей её подпишешь. Ты за неё.
— Я за неё ничего не подпишу.
— Это я и хотел услышать, — сказал Сергей. — Я это теперь услышал, и я это запомнил. И ты при мне это сказал, при Нине и при матери.
Между рамами на пожелтевшей вате лежали два августовских мотылька. Сквозняк из щели тронул того, что ближе к стеклу, и крыло у него поднялось и опустилось, и опять поднялось.
— Серёжа, — сказала Нина от буфета. — Ты сейчас с Витей разбираешься, а у меня суп на плите не поставлен и мама не кормлена с утра.
— Я три ложки съела.
— Три ложки, мама.
— Нина, — сказал телефон. — Ты меня слышишь?
— Слышу.
— Ты меня в чём-то обвиняешь.
— Я тебя ни в чём не обвиняю. Я тебя спросила, когда ты приедешь, и ты сказал «в субботу», и я записала.
— Ты не записала. Ты это в себя положила и носить будешь.
Левая рука Нины сомкнулась на кромке буфетной полки. Дерево в стыке скрипнуло, и сахарница с отбитым краем крышки, повёрнутая отбитым к стене, дрогнула и встала.
— Ты мне в сентябре звонил, — сказала она. — Я тебе тогда сказала, что у неё справка по инвалидности не переоформлена и что в областную надо везти за выпиской. И ты сказал: Нина, ты же ходишь.
— Я так сказал.
— Так.
— Я так сказал, потому что ты ходишь.
— Я хожу.
— И я тебе тогда денег предложил, и ты не взяла.
— Я не взяла.
— Почему не взяла?
Половица под ней отозвалась один раз, когда она переступила.
— Потому что ты их мне на дорогу предложил, — сказала Нина. — На бензин. Я тебе про выписку, а ты мне про бензин.
В телефоне стало тихо настолько, что в комнате опять выступил радиатор и вода в стояке за стеной.
— Ладно, — сказал Сергей. — Это ты правильно сказала. Это я себе возьму.
Обе ладони матери легли на подлокотники, пальцами вниз по изгибу дерева, правая — в выемку, продавленную локтем за пятьдесят с лишним лет.
— Серёжа.
— Мама.
— А у тебя в субботу что было?
— Ничего.
— У тебя в субботу что было, — повторила она. — Ты мне в субботу за восемь минут про бачок говорил и один раз сказал «я на той неделе занят». Значит, у тебя что-то в этой есть.
Дыхание в трубке прошло один раз целиком.
— В пятницу я Таню в область вожу, — сказал он. — К девяти тридцати, у неё направление. Я вторую неделю смену под это выменивал.
— А суббота?
— Суббота у меня была свободная, я поэтому и сказал суббота. Теперь не свободная: я в субботу Воронину дом по кровле обещал смотреть, он мне за это две смены закрывал. Я ему сегодня скажу, что не приеду, и он мне их не закроет.
— Значит, едешь.
— Едешь. — Железо у него там прошло по железу и встало. — Я только одно скажу, мама. Я приеду на два дня, а не насовсем. Я у вас сесть не могу. Если я один раз сяду, вы меня уже оттуда не поднимете, и считать будет некому.
— А если в пятницу вечером?
— В пятницу вечером я с области приеду в девять, мама. А оттуда до вас семь часов ехать.
— А если ты Таню отвезёшь и назад не поедешь, а ко мне?
Железная дверь у него там, в гулком помещении, открылась и закрылась снова, и кто-то прошёл мимо и бросил что-то в ящик, и этот ящик отозвался жестью.

