Читать книгу Кому нужна слепая мать (Рен Вольский) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
Кому нужна слепая мать
Кому нужна слепая мать
Оценить:

4

Полная версия:

Кому нужна слепая мать


— Кто?


Нина наклонилась к экрану.


— Серёжа.


Пальцы матери нашли зелёную кнопку и остановились на ней.


— Он мне в субботу звонил. Восемь минут. Про бачок.


— Мама, он сейчас сбросится.


— Пусть.


Трель дошла до конца и оборвалась на середине такта. Остались радиатор и вода в стояке за стеной.


Телефон не ушёл из ладони. Большой палец прошёл по кнопкам, по рядам, сверху вниз, по ощупи — так считают петли на обвязке.


— Серёжа звонит в субботу, — сказала Мария Петровна. — А сегодня у нас что?


— Четверг.


— Четверг. — Пальцы сошли с кнопок. — Значит, вы ему уже позвонили. Кто из вас?


Нина посмотрела на брата. Виктор не ответил сразу, и в этом промежутке радиатор щёлкнул и перешёл на верхнюю ноту.


— Я, — сказал он. — В среду вечером. Я ему про Клинцы сказал.


— И что он тебе сказал?


— Он сказал: считайте без меня, я приеду и подпишу.


Ладонь матери легла на телефон плашмя и накрыла его целиком.


— Вот теперь я поняла, — сказала она. — Вы меня третий день делите на двоих, а решать вас трое. И поэтому вы никак и не кончите.


Виктор поднялся. Стул отошёл, половица дала низкий короткий стон, стекло в серванте тонко отозвалось.


— Мам, дай мне телефон.


— Зачем.


— Я ему перезвоню.


— Он мне звонил.


— Он тебе звонил, а перезвоню я. — Ладонь его пошла по воздуху коротким полукругом, и в полукруг вошли стол с клеёнкой, кресло, табуретка со стаканом, половица у буфета, папка на подоконнике и Нина на стуле. — Потому что вот это на двоих не делится. Тут остаток.


Нина подняла голову.


— Он не приедет до выходных, Витя. Он в субботу с прокладкой обещал.


— Я знаю.


— Тогда зачем звонить сейчас?


— Чтобы он в субботу не с прокладкой приехал.


Пальцы матери разошлись на телефоне и собрались обратно.


— Витя. Ты ему мои три секунды не рассказывай.


— Почему?


— Он их переведёт в деньги. Он спросит, сколько стоит сиделка с двенадцати до шести, и ему ответят, и он скажет: вот и всё, мама, не выдумывай.


— Он так и скажет, — сказал Виктор.


— Вот и не рассказывай.


Рука прошла по пледу, нашла телефон и сомкнулась на нём, и не отдала. Виктор постоял над креслом, глядя на эту руку, и ладонь его вернулась на спинку венского стула.


— Ладно, — сказал он. — Держи.


— Я держу.


— Держи, мам. Он всё равно перезвонит, он два раза не умеет не перезвонить. — Пальцы его прошли по подклеенной перекладине и остановились на шве. — Нина.


Локти её пошли на колени, и плечи подались вперёд.


— Да.


— Вот так не сиди, ты уже вставать собралась. — Он сел сам, и половица прошла двойным глухим стуком через шов. — Я тебе скажу, что у нас на сегодня вышло, и ты меня поправь, если я вру. Мама туда не поедет. Это она сказала при нас обоих, и я это слышал, и я это принял. Ты переехать можешь, но только на ночь и на утро, и главная дыра у нас с двенадцати до шести, и на неё у тебя человека нет. Плюс утром пятьдесят минут, пока Валя не пришла: ты вышла в десять минут девятого, она у двери в девять. И Валя ещё не сказала «да», это ты её за неё посчитала.


— Нет, — сказала Нина.


— И у меня нет. У меня есть Клинцы и восемнадцать тысяч, и больше у меня ничего нет.


— А сиделка?


— Сиделка в нашем городе двадцать две, Нина. Я звонил в двух местах. Это больше, чем Клинцы, и это без ночи.


Голова матери пошла на его голос.


— Двадцать две, — сказала она.


— Двадцать две, мам.


— Я этого не знала. — Пальцы её встали на спущенной петле и постояли. — А я у вас в месяц сколько стою?


— Мама, — сказала Нина.


— Я спросила по делу. Вы тут при мне третий день считаете, а мне цифры не говорите. Я слепая, а не глупая.


Виктор провёл ладонью по лицу снизу вверх, и щетина отозвалась шорохом.


— Восемнадцать — это пансионат, — сказал он. — Твоя пенсия семнадцать с чем-то, и у них в договоре на второй странице, мелким: семьдесят пять процентов пенсии в счёт оплаты, остальное по перечню, за отдельную плату. До восемнадцати, значит, добирать. Остальное мы с Серёжей добираем. И Нина сверху, хотя её никто не просит.


— А дома?


— А дома, мам, ты стоишь не деньгами. Дома ты стоишь Нининой квартирой и Нининым сном.


Тишина держалась под радиатор. Во дворе дворник доволок ведро до угла и бросил, и железо один раз стукнуло о камень.


— Вот это ты правильно сказал, — проговорила Мария Петровна. — Это я и сама так считала, только у меня в счёте Нины не было. Я её из счёта вынимала, чтобы мне легче спалось. — Ладонь сошла с пледа и легла на подлокотник, в выемку. — Нина.


— Да, мама.


— Квартиру ты не сдашь. Это у меня условие. Одно.


— Мама.


— Одно условие, Нина. Я тут умру, я это сказала и с этого не сойду, но я не умру в твоей квартире с чужими людьми. Ты будешь ко мне ходить, как ходила, и ночевать, если сможешь, а свой ключ у себя в кармане держи.


Нина сидела ровно. Завязка передника висела у неё с одной стороны, и она её не поправила.


— А дыра?


— А дыра пусть будет дыра. У меня она два года была, я в неё один раз упала.


— Один раз, который я знаю, — сказала Нина.


Мать не ответила. Пальцы её прошли по обвязке, палец за палец, и на спущенной петле остановились.


— Мама.


— Я считаю, Нина. Я тебе отвечу, когда досчитаю.


Виктор посмотрел на окно. Папка стояла ребром, прислонившись к раме, и наклейка читалась от самой двери: «Отделение № 2. Условия и перечень услуг».


— Я папку не унесу, — сказал он. — Она тут полежит.


— Пусть лежит, — сказала мать. — Она мне не мешает. Я её не вижу.


— Ты её слышишь, — сказала Нина.


— Слышу. Она на окне шуршит, когда тянет.


Телефон в её ладони дрогнул — глухо, в два такта, и после третьего такта поверх дрожи вступила тонкая заводская трель. Дрожь дошла до подлокотника и до дерева под рукой.


Рука её не поднялась.


— Это он, — сказала она. — Второй раз.


— Второй, — сказал Виктор.


— Витя, возьми.


Ладонь раскрылась, и телефон остался в ней экраном и кнопками вверх, с царапиной на боку. Виктор взял его двумя пальцами, за края, и трель в его руке стала громче — он держал её не так, не прижимая к себе.


— Серёжа, — сказал он в трубку и отошёл к окну, и половица под ним дала низкий стон, и стекло в серванте тонко отозвалось. — Нет. Нет, сядь, где сидишь. Не про бачок.


Нина поднялась и встала у буфета, на своей половице, и та отозвалась коротким скрипом с провалом в середине.


— Это Нина, — сказала мать в кресле, тихо, себе.


У окна Виктор слушал. Мозоль у основания большого пальца прошла по краю папки, по вдавленному сухому углу, туда и обратно.


— В субботу, — сказал он наконец. — Нет. В субботу поздно, в субботу мне на смену в понедельник, и я отсюда в воскресенье уеду, и ты останешься один на один с Ниной, и вы вдвоём опять ничего не решите. — Пауза. — Да. Да, я прочитал. Там на второй странице мелким: семьдесят пять процентов пенсии и перечень за отдельную плату. Я тебе это не по телефону читать буду. Ты сядешь и сам прочитаешь.


Телефон отошёл от уха. Виктор посмотрел на него и прижал обратно.


— Серёжа. Я тебя не уговариваю. Я тебе говорю, как есть: мама отказалась. При мне и при Нине, сегодня, вслух. Нина с ней. Я против. Это два на один, а подписывать всё равно нам троим.


Во дворе плитка у второго подъезда стукнула дважды и замолчала.


— Хорошо, — сказал Виктор. — Хорошо. Жду.


Он дал отбой и постоял с телефоном в руке, и кнопки под его большим пальцем были тёплые от материнской ладони.


— Что он сказал? — спросила Нина.


— Сказал, посмотрит расписание.


— Это значит нет.


— Это значит суббота. — Виктор вернулся к креслу и вложил телефон в раскрытую ладонь матери, кнопками вверх, как он лежал. — Мам, держи. Он тебе перезвонит вечером, он так сказал.


Пальцы сомкнулись на телефоне. Большой палец нашёл царапину на боку и прошёл по ней.


— А вы с Ниной тогда что?


— А мы с Ниной до субботы вот так и будем, — сказал Виктор. — Ты туда не поедешь, и я с этим не согласен, и у нас на двенадцать—шесть никого.


— Витя.


— Что.


— Ты это сейчас сказал как решённое.


— Это не решённое. — Он опустился на венский стул, и подклеенная перекладина упёрлась ему в пятку сквозь носок. — Это то, с чем мы ляжем. Решать мы будем, когда Серёжа приедет. Без Серёжи мы всё равно не договоримся, мам. Нас двое, а голосов нужно три.

Звонок Сергею

Полотенце висело на гвозде сгибом к стене, и один угол у него был ниже другого на палец — после того, как его перевешивали в третий раз за день.


— Нина, — сказал Виктор из комнаты. — Ты звонить будешь или ты картошку будешь?


— Я картошку.


— Картошка стоит начищенная с утра.


Нож лёг на доску. В кастрюле держались восемь белых кусков, и один всплыл боком, повернулся и притёрся к бортику с коротким глухим стуком.


Телефон вышел из кармана передника — чёрный, с трещиной по левому углу стекла, заклеенной полоской скотча; скотч под подушечкой большого пальца был тёплый и чуть липкий по краю. Экран показал четырнадцать тридцать две.


— Я звоню, — сказала Нина в коридор.


— Иди сюда звони, — отозвалась мать из комнаты. — Я тоже буду слушать.


— Мама.


— Я тоже буду слушать, Нина.


Тапки без задников дошли до порога, обошли табурет с газетой носком, с нажимом по ножке, и встали на половице.


— Я вошла. С телефоном.


— Положи его на стол и включи, чтобы слышно было в комнату.


— Там громко плохо слышно, мама. Там хрипит.


— Пусть хрипит.


Клеёнка приняла телефон рядом с солонкой, экраном вверх; под стеклом осталось мокрое кольцо от картофельной воды. Папка стояла на подоконнике ребром, прислонённая к раме, и наклейка в правом верхнем углу держала на себе синее облачко расплывшихся чернил. Виктор сидел на венском стуле, подклеенная перекладина упиралась ему в пятку сквозь носок, подсохший за день до твёрдого.


Палец Нины прошёл по списку вызовов. Третья строка сверху: «Серёжа», и под ней серым — «пн, 8 мин».


Гудок пошёл первый. Длинный, с шипением в конце.


Второй.


На третьем в комнате стало слышно, как во дворе у второго подъезда стукнула плитка — один раз, потом через большой промежуток ещё.


Четвёртый гудок оборвался на середине.


— Да.


Голос вышел из телефона плоским, сжатым до жести, и в нём шёл задний фон: железо по железу, с перерывами, и чей-то далёкий окрик.


— Серёжа, это Нина.


— Я вижу, что Нина. Я на объекте, у меня тут кран ходит. Подожди.


Железо отодвинулось. Пошли его шаги — быстрые, по щебню, потом по бетону, и дыхание в самую трубку.


— Говори.


— Я тебе по маме.


— Витя мне вчера звонил по маме. И сегодня звонил. Два раза.


— Я знаю. Я тебе третий.


Пауза вышла в два такта. Пальцы матери в кресле пошли по обвязке пледа, палец за палец, и остановились на спущенной петле.


— Серёжа, — сказала она в сторону стола.


— Мама? Ты там?


— Я тут. Я в кресле. Ты громче говори, у меня телефон на столе, а я от стола в двух метрах.


— Я громче, — сказал голос из клеёнки. — Мама, у тебя бачок течёт?


— Течёт.


— Я в субботу привезу прокладку. Я у себя на объекте взял, она хорошая, силиконовая.


— Серёжа.


— Что.


— Мне не про бачок надо.


Железо во дворе объекта дало длинный скрежет и остановилось.


— Ладно, — сказал он. — Нина. По порядку. Что у вас там сегодня было.


Телефон подвинулся на два сантиметра к ней, чтобы говорить сверху; завязка передника свисла с одной стороны и легла на клеёнку.


— Витя привёз бумаги на пансионат. Под Клинцами. Мы их вчера читали по пунктам и сегодня дочитали. Мама отказалась. Сегодня, вслух, при нас обоих.


— Так.


— Витя не согласен.


— Я понял. Дальше.


— Дальше ничего. У нас в обычный день на двенадцать—шесть никого.


— Это что значит?


— Это значит, что я ухожу в восемь десять и возвращаюсь в двенадцать двенадцать, а потом в собес или в областную, и с двенадцати до шести тут пусто. Валя приходит два раза в месяц и за пирожки, и она ещё не сказала «да» на каждый день. Вот это и значит.


— А ночь?


— Ночь на мне, если я переезжаю. Я могу переехать.


— Куда?


— Сюда. Квартиру свою сдам.


Трубка молчала четыре секунды. В эти четыре секунды радиатор под окном щёлкнул и перешёл на верхнюю ноту, и ложка в стакане на табуретке пошла по ней мелкой дрожью, прислонившись к стеклу.


— Нет, — сказал Сергей.


— Что нет?


— Квартиру не сдавай. — Голос в телефоне стал ближе, и дыхание в него легло плотнее. — Нина, ты её три года держишь. Ты её сдашь на полтора года по договору, тебе туда зайдут с собакой и с ребёнком, и ты её потом будешь год приводить в порядок. Это не деньги. Это восемь тысяч минус ремонт.


— Восемь тысяч — это Валя пять месяцев.


— Валя — это три часа в день. Ты мне дыру с двенадцати до шести чем закроешь?


Два пальца подвинули солонку, которая стояла в своём светлом прямоугольнике двумя миллиметрами мимо. Солонка села, и крупинка соли осталась снаружи границы, на тёмном.


— Я ищу, — сказала Нина.


— Ты не ищешь. Ты уже два года находишь. Ты в июне Валю на свои четыре смены брала, ты в августе из областной пешком обратно шла, потому что на такси ушло на лекарства, и ты мне про это ни разу не сказала — я это от Вити по рублям собрал. — Щебень под его ногами пошёл опять, ветер один раз дунул прямо в микрофон, и в комнате от этого в телефоне зашипело. — Витя там?


— Тут, — сказал Виктор.


— Витя. Сколько сиделка?


— В нашем городе двадцать две. Я звонил в двух местах. Это с девяти до восемнадцати, без ночи, шесть дней.


— А с проживанием?


— С проживанием я не спрашивал.


— А почему ты с проживанием не спрашивал? — Голос из клеёнки поднялся на полтона и стал сухим. — Ты в Клинцы съездил сам, ты там батарею рукой держал, а в своём городе по телефону спросил два номера и успокоился.


Кулак Виктора сжался на клеёнке, на том жжёном кольце от кастрюли, и отпустил; в правом запястье отозвалось сухим мелким щелчком где-то в косточке. На клеёнке остался влажный отпечаток четырёх костяшек и стал подсыхать с краёв.


— Я позвоню и спрошу.


— Позвони. С проживанием будет дороже, но это не двадцать два плюс ночь. Это одна цифра. И ты её принеси, а не «я узнавал».


— Серёжа, — сказала мать. — Ты сейчас с Витей говоришь, а ты мне ответь. Ты зачем цифры собираешь?


— Чтобы знать, мама.


— Что знать?


— Сколько.


— А я тебе говорю: я никуда не еду. Я тут умру. Это у меня решено с третьего числа.


Телефон на клеёнке молчал. На объекте кто-то позвал его по фамилии — два слога, не разобрать, — и он отозвался в сторону, прикрыв трубку: сейчас, пять минут.


— Мама, — сказал он потом. — Я тебя оттуда никуда не вожу. Я тебя спрашиваю: ты тут умирать собралась одна или с человеком?


Пальцы её встали на обвязке.


— С человеком.


— Вот. Человек стоит денег. Я про это и спрашиваю.


— Я этого не знала, — сказала Мария Петровна. — Я думала, человек — это Нина.


Нож на кухне никто не брал. Он лежал поперёк доски, в воде от картошки, и вода с него стекла тонкой полосой и встала у края, не перейдя его.


Нина поднялась со стула. Дошла до буфета, встала на свою половицу, и половица отозвалась коротким скрипом с провалом в середине.


— Ты у буфета, — сказала мать.


— У буфета, мама.


— Ты там стоишь, когда тебе сказать нечего.


— Мне есть что сказать. — Руки прошли по переднику, снизу вверх, дважды. — Серёжа. Ты мне скажи одно. Ты приедешь когда?


— В субботу.


— В субботу у тебя прокладка.


— В субботу у меня прокладка и мама.


— В субботу поздно, — сказал Виктор. — Я в воскресенье уезжаю. У меня в понедельник в восемь на участке, и Лена на больничном по колену, ей второй месяц, и у неё в пятницу перевязка в поликлинике, на второй этаж без лифта, и её туда везу я.


— Так ты уезжай, — сказал голос из клеёнки. — Ты уезжай, а я приеду.


— И что ты сделаешь один?


— Я с ней поговорю.


— Мы с ней три дня говорим!


— Вы с ней три дня говорите вдвоём, — сказал Сергей. — И у вас выходит двое против одной и один против двоих, в любом порядке. Я не хочу приезжать в готовое.


Виктор поднялся. Стул отошёл, половица дала низкий короткий стон, и стекло в серванте тонко отозвалось — звук прошёл по зубам.


Голова матери повернулась к этому звону.


— Витя, — сказала она. — Ты встал.


— Встал.


— Сядь. Я тебя по звуку ищу, а у меня тут телефон на столе говорит, и я вас обоих складываю.


Стул вернулся в свои вмятины — передняя левая сразу, передняя правая после короткого шарканья.


— Сел.


— Сел, — повторила она. — Серёжа. Ты в субботу приедешь, а они до субботы тут что будут делать?


— Они будут сидеть и ничего не подписывать.


— Там нечего подписывать, — сказал Виктор. — Там заявление от неё самой, с её рукой. Без её подписи бумага мёртвая, я это у них переспросил.


— Ага. — Пауза. — А ты ей её подпишешь?


В телефоне щёлкнуло, и шипение переменило высоту: он вошёл в помещение, за ним закрылась железная дверь, и голос стал гулким.


— Повтори, — сказал Виктор.


— Я спросил: ты ей её подпишешь. Ты за неё.


— Я за неё ничего не подпишу.


— Это я и хотел услышать, — сказал Сергей. — Я это теперь услышал, и я это запомнил. И ты при мне это сказал, при Нине и при матери.


Между рамами на пожелтевшей вате лежали два августовских мотылька. Сквозняк из щели тронул того, что ближе к стеклу, и крыло у него поднялось и опустилось, и опять поднялось.


— Серёжа, — сказала Нина от буфета. — Ты сейчас с Витей разбираешься, а у меня суп на плите не поставлен и мама не кормлена с утра.


— Я три ложки съела.


— Три ложки, мама.


— Нина, — сказал телефон. — Ты меня слышишь?


— Слышу.


— Ты меня в чём-то обвиняешь.


— Я тебя ни в чём не обвиняю. Я тебя спросила, когда ты приедешь, и ты сказал «в субботу», и я записала.


— Ты не записала. Ты это в себя положила и носить будешь.


Левая рука Нины сомкнулась на кромке буфетной полки. Дерево в стыке скрипнуло, и сахарница с отбитым краем крышки, повёрнутая отбитым к стене, дрогнула и встала.


— Ты мне в сентябре звонил, — сказала она. — Я тебе тогда сказала, что у неё справка по инвалидности не переоформлена и что в областную надо везти за выпиской. И ты сказал: Нина, ты же ходишь.


— Я так сказал.


— Так.


— Я так сказал, потому что ты ходишь.


— Я хожу.


— И я тебе тогда денег предложил, и ты не взяла.


— Я не взяла.


— Почему не взяла?


Половица под ней отозвалась один раз, когда она переступила.


— Потому что ты их мне на дорогу предложил, — сказала Нина. — На бензин. Я тебе про выписку, а ты мне про бензин.


В телефоне стало тихо настолько, что в комнате опять выступил радиатор и вода в стояке за стеной.


— Ладно, — сказал Сергей. — Это ты правильно сказала. Это я себе возьму.


Обе ладони матери легли на подлокотники, пальцами вниз по изгибу дерева, правая — в выемку, продавленную локтем за пятьдесят с лишним лет.


— Серёжа.


— Мама.


— А у тебя в субботу что было?


— Ничего.


— У тебя в субботу что было, — повторила она. — Ты мне в субботу за восемь минут про бачок говорил и один раз сказал «я на той неделе занят». Значит, у тебя что-то в этой есть.


Дыхание в трубке прошло один раз целиком.


— В пятницу я Таню в область вожу, — сказал он. — К девяти тридцати, у неё направление. Я вторую неделю смену под это выменивал.


— А суббота?


— Суббота у меня была свободная, я поэтому и сказал суббота. Теперь не свободная: я в субботу Воронину дом по кровле обещал смотреть, он мне за это две смены закрывал. Я ему сегодня скажу, что не приеду, и он мне их не закроет.


— Значит, едешь.


— Едешь. — Железо у него там прошло по железу и встало. — Я только одно скажу, мама. Я приеду на два дня, а не насовсем. Я у вас сесть не могу. Если я один раз сяду, вы меня уже оттуда не поднимете, и считать будет некому.


— А если в пятницу вечером?


— В пятницу вечером я с области приеду в девять, мама. А оттуда до вас семь часов ехать.


— А если ты Таню отвезёшь и назад не поедешь, а ко мне?


Железная дверь у него там, в гулком помещении, открылась и закрылась снова, и кто-то прошёл мимо и бросил что-то в ящик, и этот ящик отозвался жестью.

bannerbanner