Кому нужна слепая мать

— Мама.

— Я тоже буду слушать, Нина.

Тапки без задников дошли до порога, обошли табурет с газетой носком, с нажимом по ножке, и встали на половице.

— Я вошла. С телефоном.

— Положи его на стол и включи, чтобы слышно было в комнату.

— Там громко плохо слышно, мама. Там хрипит.

— Пусть хрипит.

Клеёнка приняла телефон рядом с солонкой, экраном вверх; под стеклом осталось мокрое кольцо от картофельной воды. Папка стояла на подоконнике ребром, прислонённая к раме, и наклейка в правом верхнем углу держала на себе синее облачко расплывшихся чернил. Виктор сидел на венском стуле, подклеенная перекладина упиралась ему в пятку сквозь носок, подсохший за день до твёрдого.

Палец Нины прошёл по списку вызовов. Третья строка сверху: «Серёжа», и под ней серым — «пн, 8 мин».

Гудок пошёл первый. Длинный, с шипением в конце.

Второй.

На третьем в комнате стало слышно, как во дворе у второго подъезда стукнула плитка — один раз, потом через большой промежуток ещё.

Четвёртый гудок оборвался на середине.

— Да.

Голос вышел из телефона плоским, сжатым до жести, и в нём шёл задний фон: железо по железу, с перерывами, и чей-то далёкий окрик.

— Серёжа, это Нина.

— Я вижу, что Нина. Я на объекте, у меня тут кран ходит. Подожди.

Железо отодвинулось. Пошли его шаги — быстрые, по щебню, потом по бетону, и дыхание в самую трубку.

— Говори.

— Я тебе по маме.

— Витя мне вчера звонил по маме. И сегодня звонил. Два раза.

— Я знаю. Я тебе третий.

Пауза вышла в два такта. Пальцы матери в кресле пошли по обвязке пледа, палец за палец, и остановились на спущенной петле.

— Серёжа, — сказала она в сторону стола.

— Мама? Ты там?

— Я тут. Я в кресле. Ты громче говори, у меня телефон на столе, а я от стола в двух метрах.

— Я громче, — сказал голос из клеёнки. — Мама, у тебя бачок течёт?

— Течёт.

— Я в субботу привезу прокладку. Я у себя на объекте взял, она хорошая, силиконовая.

— Серёжа.

— Что.

— Мне не про бачок надо.

Железо во дворе объекта дало длинный скрежет и остановилось.

— Ладно, — сказал он. — Нина. По порядку. Что у вас там сегодня было.

Телефон подвинулся на два сантиметра к ней, чтобы говорить сверху; завязка передника свисла с одной стороны и легла на клеёнку.

— Витя привёз бумаги на пансионат. Под Клинцами. Мы их вчера читали по пунктам и сегодня дочитали. Мама отказалась. Сегодня, вслух, при нас обоих.

— Так.

— Витя не согласен.

— Я понял. Дальше.

— Дальше ничего. У нас в обычный день на двенадцать—шесть никого.

— Это что значит?

— Это значит, что я ухожу в восемь десять и возвращаюсь в двенадцать двенадцать, а потом в собес или в областную, и с двенадцати до шести тут пусто. Валя приходит два раза в месяц и за пирожки, и она ещё не сказала «да» на каждый день. Вот это и значит.

— А ночь?

— Ночь на мне, если я переезжаю. Я могу переехать.

— Куда?

— Сюда. Квартиру свою сдам.

Трубка молчала четыре секунды. В эти четыре секунды радиатор под окном щёлкнул и перешёл на верхнюю ноту, и ложка в стакане на табуретке пошла по ней мелкой дрожью, прислонившись к стеклу.

— Нет, — сказал Сергей.

— Что нет?

— Квартиру не сдавай. — Голос в телефоне стал ближе, и дыхание в него легло плотнее. — Нина, ты её три года держишь. Ты её сдашь на полтора года по договору, тебе туда зайдут с собакой и с ребёнком, и ты её потом будешь год приводить в порядок. Это не деньги. Это восемь тысяч минус ремонт.

— Восемь тысяч — это Валя пять месяцев.

— Валя — это три часа в день. Ты мне дыру с двенадцати до шести чем закроешь?

Два пальца подвинули солонку, которая стояла в своём светлом прямоугольнике двумя миллиметрами мимо. Солонка села, и крупинка соли осталась снаружи границы, на тёмном.

— Я ищу, — сказала Нина.

— Ты не ищешь. Ты уже два года находишь. Ты в июне Валю на свои четыре смены брала, ты в августе из областной пешком обратно шла, потому что на такси ушло на лекарства, и ты мне про это ни разу не сказала — я это от Вити по рублям собрал. — Щебень под его ногами пошёл опять, ветер один раз дунул прямо в микрофон, и в комнате от этого в телефоне зашипело. — Витя там?

— Тут, — сказал Виктор.

— Витя. Сколько сиделка?

— В нашем городе двадцать две. Я звонил в двух местах. Это с девяти до восемнадцати, без ночи, шесть дней.

— А с проживанием?

— С проживанием я не спрашивал.

— А почему ты с проживанием не спрашивал? — Голос из клеёнки поднялся на полтона и стал сухим. — Ты в Клинцы съездил сам, ты там батарею рукой держал, а в своём городе по телефону спросил два номера и успокоился.

Кулак Виктора сжался на клеёнке, на том жжёном кольце от кастрюли, и отпустил; в правом запястье отозвалось сухим мелким щелчком где-то в косточке. На клеёнке остался влажный отпечаток четырёх костяшек и стал подсыхать с краёв.

— Я позвоню и спрошу.

— Позвони. С проживанием будет дороже, но это не двадцать два плюс ночь. Это одна цифра. И ты её принеси, а не «я узнавал».

— Серёжа, — сказала мать. — Ты сейчас с Витей говоришь, а ты мне ответь. Ты зачем цифры собираешь?

— Чтобы знать, мама.

— Что знать?

— Сколько.

— А я тебе говорю: я никуда не еду. Я тут умру. Это у меня решено с третьего числа.

Телефон на клеёнке молчал. На объекте кто-то позвал его по фамилии — два слога, не разобрать, — и он отозвался в сторону, прикрыв трубку: сейчас, пять минут.

— Мама, — сказал он потом. — Я тебя оттуда никуда не вожу. Я тебя спрашиваю: ты тут умирать собралась одна или с человеком?

Пальцы её встали на обвязке.

— С человеком.

— Вот. Человек стоит денег. Я про это и спрашиваю.

— Я этого не знала, — сказала Мария Петровна. — Я думала, человек — это Нина.

Нож на кухне никто не брал. Он лежал поперёк доски, в воде от картошки, и вода с него стекла тонкой полосой и встала у края, не перейдя его.

Нина поднялась со стула. Дошла до буфета, встала на свою половицу, и половица отозвалась коротким скрипом с провалом в середине.

— Ты у буфета, — сказала мать.

— У буфета, мама.

— Ты там стоишь, когда тебе сказать нечего.

— Мне есть что сказать. — Руки прошли по переднику, снизу вверх, дважды. — Серёжа. Ты мне скажи одно. Ты приедешь когда?

— В субботу.

— В субботу у тебя прокладка.

— В субботу у меня прокладка и мама.

— В субботу поздно, — сказал Виктор. — Я в воскресенье уезжаю. У меня в понедельник в восемь на участке, и Лена на больничном по колену, ей второй месяц, и у неё в пятницу перевязка в поликлинике, на второй этаж без лифта, и её туда везу я.

— Так ты уезжай, — сказал голос из клеёнки. — Ты уезжай, а я приеду.

— И что ты сделаешь один?

— Я с ней поговорю.

— Мы с ней три дня говорим!

— Вы с ней три дня говорите вдвоём, — сказал Сергей. — И у вас выходит двое против одной и один против двоих, в любом порядке. Я не хочу приезжать в готовое.

Виктор поднялся. Стул отошёл, половица дала низкий короткий стон, и стекло в серванте тонко отозвалось — звук прошёл по зубам.

Голова матери повернулась к этому звону.

— Витя, — сказала она. — Ты встал.

— Встал.

— Сядь. Я тебя по звуку ищу, а у меня тут телефон на столе говорит, и я вас обоих складываю.

Стул вернулся в свои вмятины — передняя левая сразу, передняя правая после короткого шарканья.

— Сел.

— Сел, — повторила она. — Серёжа. Ты в субботу приедешь, а они до субботы тут что будут делать?

— Они будут сидеть и ничего не подписывать.

— Там нечего подписывать, — сказал Виктор. — Там заявление от неё самой, с её рукой. Без её подписи бумага мёртвая, я это у них переспросил.

— Ага. — Пауза. — А ты ей её подпишешь?

В телефоне щёлкнуло, и шипение переменило высоту: он вошёл в помещение, за ним закрылась железная дверь, и голос стал гулким.

— Повтори, — сказал Виктор.

— Я спросил: ты ей её подпишешь. Ты за неё.

— Я за неё ничего не подпишу.

— Это я и хотел услышать, — сказал Сергей. — Я это теперь услышал, и я это запомнил. И ты при мне это сказал, при Нине и при матери.

Между рамами на пожелтевшей вате лежали два августовских мотылька. Сквозняк из щели тронул того, что ближе к стеклу, и крыло у него поднялось и опустилось, и опять поднялось.

— Серёжа, — сказала Нина от буфета. — Ты сейчас с Витей разбираешься, а у меня суп на плите не поставлен и мама не кормлена с утра.

— Я три ложки съела.

— Три ложки, мама.

— Нина, — сказал телефон. — Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Ты меня в чём-то обвиняешь.

— Я тебя ни в чём не обвиняю. Я тебя спросила, когда ты приедешь, и ты сказал «в субботу», и я записала.

— Ты не записала. Ты это в себя положила и носить будешь.

Левая рука Нины сомкнулась на кромке буфетной полки. Дерево в стыке скрипнуло, и сахарница с отбитым краем крышки, повёрнутая отбитым к стене, дрогнула и встала.

— Ты мне в сентябре звонил, — сказала она. — Я тебе тогда сказала, что у неё справка по инвалидности не переоформлена и что в областную надо везти за выпиской. И ты сказал: Нина, ты же ходишь.

— Я так сказал.

— Так.

— Я так сказал, потому что ты ходишь.

— Я хожу.

— И я тебе тогда денег предложил, и ты не взяла.

— Я не взяла.

— Почему не взяла?

Половица под ней отозвалась один раз, когда она переступила.

— Потому что ты их мне на дорогу предложил, — сказала Нина. — На бензин. Я тебе про выписку, а ты мне про бензин.

В телефоне стало тихо настолько, что в комнате опять выступил радиатор и вода в стояке за стеной.

— Ладно, — сказал Сергей. — Это ты правильно сказала. Это я себе возьму.

Обе ладони матери легли на подлокотники, пальцами вниз по изгибу дерева, правая — в выемку, продавленную локтем за пятьдесят с лишним лет.

— Серёжа.

— Мама.

— А у тебя в субботу что было?

— Ничего.

— У тебя в субботу что было, — повторила она. — Ты мне в субботу за восемь минут про бачок говорил и один раз сказал «я на той неделе занят». Значит, у тебя что-то в этой есть.

Дыхание в трубке прошло один раз целиком.

— В пятницу я Таню в область вожу, — сказал он. — К девяти тридцати, у неё направление. Я вторую неделю смену под это выменивал.

— А суббота?

— Суббота у меня была свободная, я поэтому и сказал суббота. Теперь не свободная: я в субботу Воронину дом по кровле обещал смотреть, он мне за это две смены закрывал. Я ему сегодня скажу, что не приеду, и он мне их не закроет.

— Значит, едешь.

— Едешь. — Железо у него там прошло по железу и встало. — Я только одно скажу, мама. Я приеду на два дня, а не насовсем. Я у вас сесть не могу. Если я один раз сяду, вы меня уже оттуда не поднимете, и считать будет некому.

— А если в пятницу вечером?

— В пятницу вечером я с области приеду в девять, мама. А оттуда до вас семь часов ехать.

— А если ты Таню отвезёшь и назад не поедешь, а ко мне?

Железная дверь у него там, в гулком помещении, открылась и закрылась снова, и кто-то прошёл мимо и бросил что-то в ящик, и этот ящик отозвался жестью.

— Это я не решу один, — сказал Сергей.

— А ты реши не один, — сказала Мария Петровна. — Ты Тане трубку дай и спроси.

— Она на работе до шести.

— Значит, в шесть спроси и мне в семь позвони.

Пальцы её прошли по обвязке — восемь шишечек от угла, спущенная петля, и после спущенной петли они пошли дальше и остановились на четвёртой.

— Витя, — сказала она. — Я тебя тоже спрошу. Ты в воскресенье уезжаешь.

— Уезжаю.

— А если Серёжа приедет в пятницу в десять вечера, ты до понедельника останешься?

Ладонь Виктора прошла по лицу снизу вверх. Щетина, третьи сутки не бритая, отозвалась под ладонью шорохом, и этот шорох был громче радиатора.

— У меня Лена, — сказал он.

— Я про Лену слышала. Я спросила про понедельник.

— В понедельник у меня в восемь на участке.

— Значит, нет.

— Значит, я сейчас выйду и буду звонить, — сказал Виктор. — Сначала Лене, потом мастеру. И я тебе через час скажу: да или нет. Я тебе не буду говорить «я постараюсь».

— Вот это ты хорошо, — сказала мать.

Телефон на клеёнке зашипел ровнее: Сергей там вышел обратно во двор, и за ним пошло железо по железу и далёкий окрик.

— Нина. Я ещё одно скажу, и это главное, и ты это Вите передай, если он выйдет.

— Я тут, — сказал Виктор.

— Хорошо. Тогда оба слушайте. Я приеду, и я своё внесу. Но я не буду вносить в воздух.

— Это как?

— Это так, что я не дам денег «на маму». Я дам денег на человека с именем, с часами и с ценой. Двадцать две у вас сиделка? Хорошо. Я хочу видеть, кто она, сколько у неё часов и кто ей платит в какой месяц. Я могу брать свой кусок. Я не могу брать всё, у меня кредит на машину до февраля, и я вам его показать могу, у меня график в телефоне.

— Я тебя про кредит не спрашивала, — сказала Нина.

— Ты меня про него и не спросишь. Ты про себя скажешь двадцать девять и замолчишь, и я потом буду три года ходить виноватый.

Рука Нины пошла к солонке и остановилась на полпути: солонка стояла ровно. Пальцы сжались в воздухе, вернулись и прошли по переднику, снизу вверх, дважды, и на ткани остался тёмный след от мокрых подушечек.

— Дальше, — сказала мать.

— Дальше время. Витя приезжает раз в сколько, мама?

Пауза держалась под радиатор.

— В прошлый раз он был в июне, — сказала Мария Петровна.

— В мае, — сказал Виктор.

— В июне, Витя. Ты в июне был, у меня тогда ещё окно от стены отличалось.

— В мае я тоже был. Я на два дня.

— Этого я не помню.

Телефон молчал.

— Вот, — сказал Сергей. — Значит так. Я предлагаю, чтобы мы сели в субботу — или в пятницу, если я выменяю, — и написали на одном листе три столбца. Кто сколько платит, кто какие дни приходит, кто какое решение подписывает. И под этим листом каждый поставит свою руку.

— Это бухгалтерия, — сказала Нина.

— Это бухгалтерия, да.

— Мама тебе не бухгалтерия.

— Мама мне мать, — сказал он. — А двенадцать—шесть у вас дыра, и в эту дыру никакие хорошие слова не влезают. Я вам тут сейчас могу час говорить, что я вас всех люблю. У вас после этого в дыре кто будет?

Нож на доске лежал поперёк, в своей полосе воды. Нина взяла его, вытерла о передник с обеих сторон и положила обратно, уже вдоль.

— Серёжа, — сказала она.

— Да.

— Ты только одно мне скажи. Этот твой лист в три столбца. Ты его к чему прикладываешь?

— К чему?

— К пансионату или к дому?

Шипение в телефоне шло ровно.

— Я его пока ни к чему не прикладываю, — сказал Сергей. — Я сначала хочу знать все три цифры. Клинцы — восемнадцать доплаты. Сиделка здесь — двадцать две без ночи, и ещё цена с проживанием, которую Витя узнает. И третья.

— Какая третья?

— А третья — это сколько у неё своего.

Пальцы матери сошли с обвязки и встали на подлокотниках.

— Чего своего? — сказала Нина.

— Пенсия у неё в зачёт идёт, это Витя читал. — Голос осел на полтона, и ветер один раз прошёл поверх него, смазав согласные. — И не только пенсия.

— Серёжа.

— Нина, я не сказал ничего. Я сказал: третья цифра есть, и она не наша с тобой, и считать её без матери я не буду.

— Тогда и не называй её по телефону.

— Я её и не назвал.

Папка на подоконнике держалась ребром у рамы, и наклейку было видно от самой двери: «Отделение № 2. Условия и перечень услуг».

— Я поеду сейчас в контору, — сказал Сергей. — У меня там наряды до пяти. Потом Таня в шесть. Я вам в семь позвоню и скажу: пятница в десять вечера или суббота в полдень. И до этого вы маму никуда не записываете, и бумаг никаких не носите, и в собес не заходите за выпиской.

— В собес я и так завтра не иду, — сказала Нина.

— Вот и не ходи.

— Я не из-за тебя не иду. У меня в областной талон на вторник.

— Хорошо. Я это тоже запомнил. Мама.

— Я тут.

— Я приеду и прокладку привезу.

— Привези, — сказала Мария Петровна. — Только ты её не вместо разговора привези.

Трубка выпустила короткий звук, не слово.

— Не вместо. В семь позвоню.

Экран на клеёнке погас, подержал в себе отражение потолка и стал чёрным.

Телефон перешёл в карман передника и лёг там ребром по бедру.

— Я вышел звонить, — сказал Виктор и поднялся. Половица дала низкий стон, стекло в серванте отозвалось в горле звенящей точкой. — Мам, я на лестницу. В подъезде ловит лучше.

— Куртку надень, там тянет.

— Я на пять минут.

— Куртку надень.

Куртка снялась с вешалки с шорохом; с её подола за день натекло на обувную полку и уже высохло пятно с жёсткими краями. Дверь пошла, задела полку, и замок отщёлкнул один раз.

Шаги встали на площадке. Через дверь было слышно, как он нажимает — долго, по одной цифре.

В комнате осталось двое.

На кухне кастрюля встала на плиту, газ взялся со второй спички. Пламя дало хлопок, коротко пустило серой и пошло ровным синим по всему кругу. Ладонь прошла над конфоркой, и венчик убавился.

Потом — порог, и с порога:

— Я вошла. Я суп поставила.

— Иди сюда.

Стул развернулся к креслу. Нина села на край, оставив между своей спиной и спинкой ладонь воздуха.

Правая рука матери пошла с подлокотника вниз, к табуретке. Ребро ладони прошло по табуретке от себя к себе, нашло блюдце, подняло его и положило рядом вверх дном. Стакан стоял на три сантиметра левее своего старого места, в мокром кольце.

Стакан поднялся. Три глотка ушли — вода стояла в нём с утра, тёплая, с привкусом железа от стояка, и после третьего глотка этот привкус остался на языке. Стакан вернулся точно в кольцо, и блюдце легло сверху.

— Нина.

— Да, мама.

— Серёжа сказал: третья цифра.

Радиатор держал свою ноту. Во дворе провезли детскую коляску по плитке, и плитка у второго подъезда отзывалась на каждый стык.

— Сказал.

— И он её не назвал.

— Не назвал.

— А ты её знаешь.

Пальцы Нины сошлись на кромке сиденья, и дерево в стыке скрипнуло.

— Мама, у тебя суп сейчас закипит, я пойду сниму.

— Он десять минут будет кипеть, ты картошку в холодную положила. — Голова матери повернулась к дочери и остановилась чуть мимо, левее плеча. — Нина. Вы меня продавать собрались?

— Что?

— Вы меня три дня при мне считаете. Восемнадцать, двадцать два, двадцать девять, восемь. Я эти цифры складываю, и у меня не сходится. У вас на меня таких денег нет. Ни у тебя, ни у Вити, ни у Серёжи с его кредитом до февраля. А вы всё равно считаете. Значит, у вас в уме лежит что-то, чего в цифрах нет.

Телефон под передником лежал ребром по бедру, и ладонь легла на него поверх ткани.

— Мама.

— Ты мне не «мама». Ты мне скажи: вы что-то продавать собрались без меня?

Кастрюля на кухне взяла первым звуком — крышка один раз приподнялась на пару и села обратно.

— Нет, — сказала Нина.

— Это ты за себя сказала.

— Это я за себя сказала.

Пальцы матери пошли по обвязке пледа, палец за палец, от угла. Восемь шишечек. Спущенная петля. И на спущенной петле они встали и остались.

Каша остывает

Диван отпустил спину двумя скрипами подряд. Будильника в этой квартире не было — был радиатор: верхнюю ноту он обычно брал около шести и держал до семи, и под эту ноту просыпался Виктор, а мать к этому часу уже не спала. Носки, снятые вечером и положенные на радиатор, высохли до коробка и на изгибе не гнулись — пришлось продавливать пятку большим пальцем, пока ткань не сдалась.

— Витя.

— Я тут, мам.

— Ты встал?

— Встал.

— Я по пружине слышала. — Голова её была повёрнута к окну, к серому прямоугольнику двора. — Ты мне теперь говори, куда идёшь.

— На кухню. Чайник.

— Там Нина чайник на правой задней держит. Он на левой не стоит ровно, у него дно поведённое.

В прихожей замок отщёлкнул два раза — ключом, снаружи, — и дверь пошла, задев обувную полку.

— Я, — сказала Нина. — Семь ноль две.

Разулась на коврике, встала в тапки, сняла с гвоздя передник и завязала его за спиной одним движением, не глядя. В левой руке у неё был пакет, и в пакете стукнуло стекло о стекло.

— Мама, я вошла. Я молоко принесла и хлеб.

— Слышу.

— Витя, ты на кухню не ходи, ты мне там не нужен.

Чайник остался на правой задней. Газ взялся со второй спички; пламя хлопнуло, пустило серой и пошло ровным синим по всему кругу. Ладонь прошла над конфоркой, и венчик убавился до половины.

Кастрюля с остатком вчерашнего супа отправилась в холодильник, который гудел с девяносто первого года. На её место встала маленькая, с толстым дном, и в неё пошла вода — на два пальца выше крупы.

— Витя.

— Что.

— Ты в комнате сиди и говори с ней. Она с шести не спит.

— Я с пяти сорока, — сказала мать из комнаты. — Радио время дало.

Кухня была два шага в ширину, и в этих двух шагах Нина поворачивалась не корпусом, а на пятках. Крупа пошла из банки — три горсти с небольшим, прямо рукой, без мерки. Соль — два щипка, и солонка вернулась в своё светлое пятно на подоконнике. Ложка легла в кастрюлю и осталась в ней.

На улице дворник начал пласт у второго подъезда, и лопата шла по мокрой плитке с перерывами, железом по камню.

— Нина!

— Да, мама.

— Ты капли переставила?

— Нет. Они на окне, слева от банки. Я их не трогала.

— Витя переставил.

— Я справа поставил, — сказал Виктор. — Папку.

— Папка твоя, а капли мои, — отозвалась мать. — Нина, проверь.

Шаги прошли в комнату. Пузырёк стоял слева от банки с физалисом, и сплющенный оранжевый фонарик лежал между пузырьком и стеклом, отломанным краем внутрь.

— На месте, мама.

— Я знаю, что на месте. Я хотела, чтоб ты посмотрела.

Передник прошёл шорохом по спинке венского стула. На клеёнке с выцветшими яблоками было одно жжёное кольцо от кастрюли, открытое, и в середине его подсохший отпечаток четырёх костяшек — вчерашний, с краями темнее середины.

Первым на кухне отозвалась каша: крышка один раз приподнялась на пару и села обратно.

— Витя. Табуретку с полотенцем.

Табуретка пошла через комнату в одной руке, и полотенце легло на неё сгибом к креслу — этому его научили в первый же день.

Тарелка вышла из кастрюли с паром. Нина несла её на вытянутых пальцах, за самый бортик, и на полпути переложила в полотенце.

— Мама. Каша. Снизу горячее обычного.

— Я знаю, Нина.

Ребро материнской ладони пошло по табуретке от себя к себе, нашло полотенце, прошло по сгибу, дошло до черенка. Пальцы обвели тарелку по краю, остановились на бортике, вернулись к ложке.

Первая ложка набралась наполовину.

Пар шёл ровно и ломался у её подбородка.

— Горячо, мам, — сказал Виктор.

Ложка встала на полпути.

— Я это и так вижу.

Слово это легло в комнату и осталось в ней. Радиатор щёлкнул и перешёл на верхнюю ноту.