Читать книгу Кому нужна слепая мать (Рен Вольский) онлайн бесплатно на Bookz (6-ая страница книги)
Кому нужна слепая мать
Кому нужна слепая мать
Оценить:

4

Полная версия:

Кому нужна слепая мать


— Это я не решу один, — сказал Сергей.


— А ты реши не один, — сказала Мария Петровна. — Ты Тане трубку дай и спроси.


— Она на работе до шести.


— Значит, в шесть спроси и мне в семь позвони.


Пальцы её прошли по обвязке — восемь шишечек от угла, спущенная петля, и после спущенной петли они пошли дальше и остановились на четвёртой.


— Витя, — сказала она. — Я тебя тоже спрошу. Ты в воскресенье уезжаешь.


— Уезжаю.


— А если Серёжа приедет в пятницу в десять вечера, ты до понедельника останешься?


Ладонь Виктора прошла по лицу снизу вверх. Щетина, третьи сутки не бритая, отозвалась под ладонью шорохом, и этот шорох был громче радиатора.


— У меня Лена, — сказал он.


— Я про Лену слышала. Я спросила про понедельник.


— В понедельник у меня в восемь на участке.


— Значит, нет.


— Значит, я сейчас выйду и буду звонить, — сказал Виктор. — Сначала Лене, потом мастеру. И я тебе через час скажу: да или нет. Я тебе не буду говорить «я постараюсь».


— Вот это ты хорошо, — сказала мать.


Телефон на клеёнке зашипел ровнее: Сергей там вышел обратно во двор, и за ним пошло железо по железу и далёкий окрик.


— Нина. Я ещё одно скажу, и это главное, и ты это Вите передай, если он выйдет.


— Я тут, — сказал Виктор.


— Хорошо. Тогда оба слушайте. Я приеду, и я своё внесу. Но я не буду вносить в воздух.


— Это как?


— Это так, что я не дам денег «на маму». Я дам денег на человека с именем, с часами и с ценой. Двадцать две у вас сиделка? Хорошо. Я хочу видеть, кто она, сколько у неё часов и кто ей платит в какой месяц. Я могу брать свой кусок. Я не могу брать всё, у меня кредит на машину до февраля, и я вам его показать могу, у меня график в телефоне.


— Я тебя про кредит не спрашивала, — сказала Нина.


— Ты меня про него и не спросишь. Ты про себя скажешь двадцать девять и замолчишь, и я потом буду три года ходить виноватый.


Рука Нины пошла к солонке и остановилась на полпути: солонка стояла ровно. Пальцы сжались в воздухе, вернулись и прошли по переднику, снизу вверх, дважды, и на ткани остался тёмный след от мокрых подушечек.


— Дальше, — сказала мать.


— Дальше время. Витя приезжает раз в сколько, мама?


Пауза держалась под радиатор.


— В прошлый раз он был в июне, — сказала Мария Петровна.


— В мае, — сказал Виктор.


— В июне, Витя. Ты в июне был, у меня тогда ещё окно от стены отличалось.


— В мае я тоже был. Я на два дня.


— Этого я не помню.


Телефон молчал.


— Вот, — сказал Сергей. — Значит так. Я предлагаю, чтобы мы сели в субботу — или в пятницу, если я выменяю, — и написали на одном листе три столбца. Кто сколько платит, кто какие дни приходит, кто какое решение подписывает. И под этим листом каждый поставит свою руку.


— Это бухгалтерия, — сказала Нина.


— Это бухгалтерия, да.


— Мама тебе не бухгалтерия.


— Мама мне мать, — сказал он. — А двенадцать—шесть у вас дыра, и в эту дыру никакие хорошие слова не влезают. Я вам тут сейчас могу час говорить, что я вас всех люблю. У вас после этого в дыре кто будет?


Нож на доске лежал поперёк, в своей полосе воды. Нина взяла его, вытерла о передник с обеих сторон и положила обратно, уже вдоль.


— Серёжа, — сказала она.


— Да.


— Ты только одно мне скажи. Этот твой лист в три столбца. Ты его к чему прикладываешь?


— К чему?


— К пансионату или к дому?


Шипение в телефоне шло ровно.


— Я его пока ни к чему не прикладываю, — сказал Сергей. — Я сначала хочу знать все три цифры. Клинцы — восемнадцать доплаты. Сиделка здесь — двадцать две без ночи, и ещё цена с проживанием, которую Витя узнает. И третья.


— Какая третья?


— А третья — это сколько у неё своего.


Пальцы матери сошли с обвязки и встали на подлокотниках.


— Чего своего? — сказала Нина.


— Пенсия у неё в зачёт идёт, это Витя читал. — Голос осел на полтона, и ветер один раз прошёл поверх него, смазав согласные. — И не только пенсия.


— Серёжа.


— Нина, я не сказал ничего. Я сказал: третья цифра есть, и она не наша с тобой, и считать её без матери я не буду.


— Тогда и не называй её по телефону.


— Я её и не назвал.


Папка на подоконнике держалась ребром у рамы, и наклейку было видно от самой двери: «Отделение № 2. Условия и перечень услуг».


— Я поеду сейчас в контору, — сказал Сергей. — У меня там наряды до пяти. Потом Таня в шесть. Я вам в семь позвоню и скажу: пятница в десять вечера или суббота в полдень. И до этого вы маму никуда не записываете, и бумаг никаких не носите, и в собес не заходите за выпиской.


— В собес я и так завтра не иду, — сказала Нина.


— Вот и не ходи.


— Я не из-за тебя не иду. У меня в областной талон на вторник.


— Хорошо. Я это тоже запомнил. Мама.


— Я тут.


— Я приеду и прокладку привезу.


— Привези, — сказала Мария Петровна. — Только ты её не вместо разговора привези.


Трубка выпустила короткий звук, не слово.


— Не вместо. В семь позвоню.


Экран на клеёнке погас, подержал в себе отражение потолка и стал чёрным.


Телефон перешёл в карман передника и лёг там ребром по бедру.


— Я вышел звонить, — сказал Виктор и поднялся. Половица дала низкий стон, стекло в серванте отозвалось в горле звенящей точкой. — Мам, я на лестницу. В подъезде ловит лучше.


— Куртку надень, там тянет.


— Я на пять минут.


— Куртку надень.


Куртка снялась с вешалки с шорохом; с её подола за день натекло на обувную полку и уже высохло пятно с жёсткими краями. Дверь пошла, задела полку, и замок отщёлкнул один раз.


Шаги встали на площадке. Через дверь было слышно, как он нажимает — долго, по одной цифре.


В комнате осталось двое.


На кухне кастрюля встала на плиту, газ взялся со второй спички. Пламя дало хлопок, коротко пустило серой и пошло ровным синим по всему кругу. Ладонь прошла над конфоркой, и венчик убавился.


Потом — порог, и с порога:


— Я вошла. Я суп поставила.


— Иди сюда.


Стул развернулся к креслу. Нина села на край, оставив между своей спиной и спинкой ладонь воздуха.


Правая рука матери пошла с подлокотника вниз, к табуретке. Ребро ладони прошло по табуретке от себя к себе, нашло блюдце, подняло его и положило рядом вверх дном. Стакан стоял на три сантиметра левее своего старого места, в мокром кольце.


Стакан поднялся. Три глотка ушли — вода стояла в нём с утра, тёплая, с привкусом железа от стояка, и после третьего глотка этот привкус остался на языке. Стакан вернулся точно в кольцо, и блюдце легло сверху.


— Нина.


— Да, мама.


— Серёжа сказал: третья цифра.


Радиатор держал свою ноту. Во дворе провезли детскую коляску по плитке, и плитка у второго подъезда отзывалась на каждый стык.


— Сказал.


— И он её не назвал.


— Не назвал.


— А ты её знаешь.


Пальцы Нины сошлись на кромке сиденья, и дерево в стыке скрипнуло.


— Мама, у тебя суп сейчас закипит, я пойду сниму.


— Он десять минут будет кипеть, ты картошку в холодную положила. — Голова матери повернулась к дочери и остановилась чуть мимо, левее плеча. — Нина. Вы меня продавать собрались?


— Что?


— Вы меня три дня при мне считаете. Восемнадцать, двадцать два, двадцать девять, восемь. Я эти цифры складываю, и у меня не сходится. У вас на меня таких денег нет. Ни у тебя, ни у Вити, ни у Серёжи с его кредитом до февраля. А вы всё равно считаете. Значит, у вас в уме лежит что-то, чего в цифрах нет.


Телефон под передником лежал ребром по бедру, и ладонь легла на него поверх ткани.


— Мама.


— Ты мне не «мама». Ты мне скажи: вы что-то продавать собрались без меня?


Кастрюля на кухне взяла первым звуком — крышка один раз приподнялась на пару и села обратно.


— Нет, — сказала Нина.


— Это ты за себя сказала.


— Это я за себя сказала.


Пальцы матери пошли по обвязке пледа, палец за палец, от угла. Восемь шишечек. Спущенная петля. И на спущенной петле они встали и остались.

Каша остывает

Диван отпустил спину двумя скрипами подряд. Будильника в этой квартире не было — был радиатор: верхнюю ноту он обычно брал около шести и держал до семи, и под эту ноту просыпался Виктор, а мать к этому часу уже не спала. Носки, снятые вечером и положенные на радиатор, высохли до коробка и на изгибе не гнулись — пришлось продавливать пятку большим пальцем, пока ткань не сдалась.


— Витя.


— Я тут, мам.


— Ты встал?


— Встал.


— Я по пружине слышала. — Голова её была повёрнута к окну, к серому прямоугольнику двора. — Ты мне теперь говори, куда идёшь.


— На кухню. Чайник.


— Там Нина чайник на правой задней держит. Он на левой не стоит ровно, у него дно поведённое.


В прихожей замок отщёлкнул два раза — ключом, снаружи, — и дверь пошла, задев обувную полку.


— Я, — сказала Нина. — Семь ноль две.


Разулась на коврике, встала в тапки, сняла с гвоздя передник и завязала его за спиной одним движением, не глядя. В левой руке у неё был пакет, и в пакете стукнуло стекло о стекло.


— Мама, я вошла. Я молоко принесла и хлеб.


— Слышу.


— Витя, ты на кухню не ходи, ты мне там не нужен.


Чайник остался на правой задней. Газ взялся со второй спички; пламя хлопнуло, пустило серой и пошло ровным синим по всему кругу. Ладонь прошла над конфоркой, и венчик убавился до половины.


Кастрюля с остатком вчерашнего супа отправилась в холодильник, который гудел с девяносто первого года. На её место встала маленькая, с толстым дном, и в неё пошла вода — на два пальца выше крупы.


— Витя.


— Что.


— Ты в комнате сиди и говори с ней. Она с шести не спит.


— Я с пяти сорока, — сказала мать из комнаты. — Радио время дало.


Кухня была два шага в ширину, и в этих двух шагах Нина поворачивалась не корпусом, а на пятках. Крупа пошла из банки — три горсти с небольшим, прямо рукой, без мерки. Соль — два щипка, и солонка вернулась в своё светлое пятно на подоконнике. Ложка легла в кастрюлю и осталась в ней.


На улице дворник начал пласт у второго подъезда, и лопата шла по мокрой плитке с перерывами, железом по камню.


— Нина!


— Да, мама.


— Ты капли переставила?


— Нет. Они на окне, слева от банки. Я их не трогала.


— Витя переставил.


— Я справа поставил, — сказал Виктор. — Папку.


— Папка твоя, а капли мои, — отозвалась мать. — Нина, проверь.


Шаги прошли в комнату. Пузырёк стоял слева от банки с физалисом, и сплющенный оранжевый фонарик лежал между пузырьком и стеклом, отломанным краем внутрь.


— На месте, мама.


— Я знаю, что на месте. Я хотела, чтоб ты посмотрела.


Передник прошёл шорохом по спинке венского стула. На клеёнке с выцветшими яблоками было одно жжёное кольцо от кастрюли, открытое, и в середине его подсохший отпечаток четырёх костяшек — вчерашний, с краями темнее середины.


Первым на кухне отозвалась каша: крышка один раз приподнялась на пару и села обратно.


— Витя. Табуретку с полотенцем.


Табуретка пошла через комнату в одной руке, и полотенце легло на неё сгибом к креслу — этому его научили в первый же день.


Тарелка вышла из кастрюли с паром. Нина несла её на вытянутых пальцах, за самый бортик, и на полпути переложила в полотенце.


— Мама. Каша. Снизу горячее обычного.


— Я знаю, Нина.


Ребро материнской ладони пошло по табуретке от себя к себе, нашло полотенце, прошло по сгибу, дошло до черенка. Пальцы обвели тарелку по краю, остановились на бортике, вернулись к ложке.


Первая ложка набралась наполовину.


Пар шёл ровно и ломался у её подбородка.


— Горячо, мам, — сказал Виктор.


Ложка встала на полпути.


— Я это и так вижу.


Слово это легло в комнату и осталось в ней. Радиатор щёлкнул и перешёл на верхнюю ноту.


— Я неправильно сказала, — проговорила Мария Петровна. — Я это чувствую. У меня над губой пар стоит.


Ложка дошла до рта и ушла пустой.


У стола Виктор взял с клеёнки ложку, чистую, оставленную Ниной от сахара, и постоял с ней. В пальцах держалось: черенок узкий, тёплый с того конца, где была ладонь.


— Мам, я подую.


— Не надо.


— Я на ложку подую и тебе подам.


— Витя.


А он уже стоял у табуретки, уже наклонился, и ложка его шла в тарелку, под самый бортик, с той стороны, где каша остывала первой.


Левая рука матери поднялась и легла на край тарелки.


— Нина, не лезь мне в тарелку.


Пальцы её сошли с бортика и прошли по тыльной стороне чужой кисти, по широкому суставу у большого пальца, по жёсткому волосу ниже костяшек.


— Витя. Ты. — Ладонь убралась. — Нина у буфета стоит, у неё половица под пяткой с краю отзывается, а сейчас она посередине хрустнула. И дышишь ты через рот.


— Я, мам.


— Не лезь мне в тарелку.


Между рамами на пожелтевшей вате сквозняк тронул крыло августовского мотылька, и крыло поднялось и опустилось, и опять поднялось.


— Я помочь.


— Ты мне в тарелку залез, и я теперь не знаю, где у меня масло.


Полотенце со спинки стула Нина взяла обеими руками. Сложила вдвое, потом ещё вдвое, и углы не сошлись — вылез язычок махры, сантиметра на два.


— Витя, — сказала она. — Отойди от табуретки.


— Нина.


— Отойди.


Ложка легла на клеёнку, поперёк жжёного кольца.


Два шага — и Нина на корточках у кресла. Её ложка вошла в тарелку с правого края, прошла по кругу, собрала масло со дна и вернула его в середину.


— Мама, масло я в серединку собрала. Там, где было. Больше в тарелку никто не лазил.


Пальцы матери остановились на бортике и постояли так.


— Ты ешь. Я тут, у правого колена.


— Я знаю, что у правого. У тебя передник трётся.


На кухне чайник начал дрожать и стучать о решётку — он не свистел с тех лет, когда у матери ещё был телевизор.


— Я сниму, — сказал Виктор.


— Сними. И не выключай, я потом заварю.


Газ прикрутился не сразу; вентиль плиты на малом шёл с люфтом, и пламя сначала ушло в точки, потом поднялось обратно.


Из комнаты шло: ложка о фарфор, с ровными промежутками, по четыре-пять секунд.


— Нина.


— Да, мама.


— Ты сама-то ела?


— Я чаю попью.


— Я спросила: ела.


— Я дома ела.


— Ты дома в шесть встала и в шесть двадцать вышла, у тебя тут в семь ноль две ключ был. Ты в эти сорок минут что ела?


Ложка о фарфор прошла ещё два раза.


— Я яйцо варила, — сказала Нина.


— Ты его съела?


Пауза держалась под радиатор.


— Оно у меня в кастрюле стоит, — сказала Нина. — Я его на вечер.


— Нина, — сказала мать. — Ты мне чай подай, я его к каше запью. И сама сядь.


Чашку Нина донесла на двух пальцах за ушко, поставила на табуретку правее блюдца и подождала, пока материнская ладонь дойдёт до неё сама.


— Чай. Полчашки, не больше. Кипяток, с краю не пей, пей через ободок.


— Я через ободок.


— Витя, — сказала мать. — Налей ей чаю тоже и хлеб ей отрежь. С маслом.


— Мама, я на работу в десять минут девятого.


— Сорок минут у тебя.


— У меня тридцать семь, и мне ещё тебя в уборную.


— Витя, ты режь.


Нож на кухне был один, с чёрной ручкой, и хлеб под ним пошёл неровно: первый ломоть толстый, второй тонкий, с перекосом. Масло из холодильника не намазывалось и шло комками, и комки оставались на корке горками.


Тарелка с этими двумя ломтями встала на стол, и рядом — чашка, в которую заварка легла темнее, чем нужно.


— Садись, — сказал Виктор и взялся за стол с торца. Стол пошёл по линолеуму на две ладони, с подвыванием ножки, и встал, когда край столешницы оказался над подлокотником кресла.


— Мама, я стол к тебе подвинул. Табуретку не трогал, она где была, у правого колена.


— Я слышала, как он шёл. Он левой ножкой цепляет.


Кресло Нина развернула сама, за спинку, тремя короткими толчками, пока мать не села лицом к клеёнке, и тарелка на табуретке осталась у того же колена.


— Руку на стол положи. Вот край, мама.


Ладонь матери прошла по клеёнке и остановилась у жжёного кольца, ребром к нему.


Виктор сел с того краю, который был ближе к креслу, так что между его локтем и табуреткой оставалась ладонь. Стул Нина придвинула к столу и села глубже, спиной прямо, локти на столешницу. Чашку взяла двумя руками, обхватив целиком, и держала так, не поднося.


Пальцы у неё были в мелких поперечных трещинах на подушечках, и на среднем правом лежал старый порез от ножа, заживший неровно. На костяшках, где вчера сорвался горячий вентиль, кожа подтянулась и стала глянцевой.


Ломоть надкусился с тонкого края.


— Нина, — сказала мать. — Ты жуёшь на одну сторону.


— У меня слева семёрка.


— Давно?


— С августа.


— А ты к кому ходила?


— Я не ходила.


Ложка в тарелке у кресла легла поперёк и больше не поднялась.


— Мама, ты половину съела.


— Я больше не хочу.


— Ты три ложки съела.


— Я семь съела. Я их считала.


Хлеб лёг обратно на тарелку. Рот Нина вытерла тыльной стороной кисти и поднялась — не сразу: сначала ладонь на столешницу, потом перенос, потом вверх.


— Я её подогрею.


— Не надо.


— Она остынет и загустеет, ты её потом не станешь.


— Я и так не стану, — сказала Мария Петровна. — Оставь её. Пусть стоит.


— Мама.


— Пусть стоит, Нина. Я на неё рукой нахожу, где у меня стакан.


Правая рука её сошла с подлокотника вниз, прошла по табуретке за тарелкой, нашла блюдце, подняла его и положила рядом вверх дном. Стакан стоял в своём мокром кольце, на три сантиметра левее старого места, куда его сдвинули в среду.


Три глотка ушли. Вода стояла в стакане с вечера, с привкусом железа от стояка, и после третьего глотка привкус остался на языке.


Стакан вернулся точно в кольцо. Блюдце легло сверху.


Масло в середине тарелки свернулось в неровное жёлтое пятно и начало застывать с краёв. Виктор смотрел на него.


— Я унесу, — сказал он и взял тарелку за бортик.


— Поставь.


— Мам, она холодная уже.


— Поставь на место. Ты её унесёшь, у меня там пустая табуретка будет, и я в неё рукой пойду и не пойму, за что держаться.


Тарелка вернулась. Не туда: на палец ближе к краю табуретки, и ложка на ней сдвинулась черенком к стене.


Ребро ладони матери прошло от себя к себе. Дошло до тарелки. Пошло по краю, искало черенок и нашло его с третьего раза, у самой стены.


— Вот, — сказала она. — Вот это ты сделал.


— Я поставил, как было.


— Ты поставил на палец ближе и ложку повернул.


Нагнувшись, Виктор подвинул тарелку на палец от края и повернул ложку черенком к матери. Пальцы его при этом тронули её пальцы — сухие, тёплые у основания и холодные к ногтям, — и она отвела руку.


— Теперь так, — сказала она. — Теперь не трогай.


У буфета, на своей половице, Нина переступила, и половица отозвалась под ней коротким деревянным вздохом.


— Ты у буфета, — сказала мать.


— У буфета.


— Ты там стоишь, когда тебе сказать нечего.


— Мне есть что сказать. — Руки прошли по переднику, снизу вверх, дважды. — Витя. Ты вчера весь вечер считал. Восемнадцать, двадцать два, двадцать девять. У тебя всё посчитано.


— Посчитано.


— А ложку ты повернул.


— Я ложку повернул, — сказал он.


— Вот это у вас и есть, у тебя и у Серёжи. Вы считаете тысячи, а поворачиваете ложки не в ту сторону. И вам кажется, что это мелочь.


— Это и есть мелочь, Нина.


— Это и есть вся работа! — Чашка в её руках пошла, и чай перехлестнул через край на передник, тёмным, и расползся по вытертой бумазее двумя рукавами. — Вся работа, Витя, вот эта. Полотенце сгибом к ней. Газета сгибом к двери. Стакан справа и на три сантиметра влево, потому что ты его в среду сдвинул, и я его не вернула, потому что она его уже там нашла и запомнила. Коврик я на двадцать сантиметров переложила — и она в тот день до уборной не пошла. Терпела. До меня. Вот это — работа. Ты её ни в один свой лист не впишешь, потому что её никто никогда не писал.


Чай с передника капнул на линолеум, одной каплей и потом второй. Вторая легла в шов между полотнищами и ушла в него.


Голова матери пошла на звук.


— Нина. Ты разлила?


— Разлила, мама.


— Вытри и сядь.


— Я сяду.


Полотенце со стула пошло по линолеуму, по двум каплям, и под ним осталось чистое пятно темнее остального пола.

bannerbanner