Кому нужна слепая мать

— Я неправильно сказала, — проговорила Мария Петровна. — Я это чувствую. У меня над губой пар стоит.

Ложка дошла до рта и ушла пустой.

У стола Виктор взял с клеёнки ложку, чистую, оставленную Ниной от сахара, и постоял с ней. В пальцах держалось: черенок узкий, тёплый с того конца, где была ладонь.

— Мам, я подую.

— Не надо.

— Я на ложку подую и тебе подам.

— Витя.

А он уже стоял у табуретки, уже наклонился, и ложка его шла в тарелку, под самый бортик, с той стороны, где каша остывала первой.

Левая рука матери поднялась и легла на край тарелки.

— Нина, не лезь мне в тарелку.

Пальцы её сошли с бортика и прошли по тыльной стороне чужой кисти, по широкому суставу у большого пальца, по жёсткому волосу ниже костяшек.

— Витя. Ты. — Ладонь убралась. — Нина у буфета стоит, у неё половица под пяткой с краю отзывается, а сейчас она посередине хрустнула. И дышишь ты через рот.

— Я, мам.

— Не лезь мне в тарелку.

Между рамами на пожелтевшей вате сквозняк тронул крыло августовского мотылька, и крыло поднялось и опустилось, и опять поднялось.

— Я помочь.

— Ты мне в тарелку залез, и я теперь не знаю, где у меня масло.

Полотенце со спинки стула Нина взяла обеими руками. Сложила вдвое, потом ещё вдвое, и углы не сошлись — вылез язычок махры, сантиметра на два.

— Витя, — сказала она. — Отойди от табуретки.

— Нина.

— Отойди.

Ложка легла на клеёнку, поперёк жжёного кольца.

Два шага — и Нина на корточках у кресла. Её ложка вошла в тарелку с правого края, прошла по кругу, собрала масло со дна и вернула его в середину.

— Мама, масло я в серединку собрала. Там, где было. Больше в тарелку никто не лазил.

Пальцы матери остановились на бортике и постояли так.

— Ты ешь. Я тут, у правого колена.

— Я знаю, что у правого. У тебя передник трётся.

На кухне чайник начал дрожать и стучать о решётку — он не свистел с тех лет, когда у матери ещё был телевизор.

— Я сниму, — сказал Виктор.

— Сними. И не выключай, я потом заварю.

Газ прикрутился не сразу; вентиль плиты на малом шёл с люфтом, и пламя сначала ушло в точки, потом поднялось обратно.

Из комнаты шло: ложка о фарфор, с ровными промежутками, по четыре-пять секунд.

— Нина.

— Да, мама.

— Ты сама-то ела?

— Я чаю попью.

— Я спросила: ела.

— Я дома ела.

— Ты дома в шесть встала и в шесть двадцать вышла, у тебя тут в семь ноль две ключ был. Ты в эти сорок минут что ела?

Ложка о фарфор прошла ещё два раза.

— Я яйцо варила, — сказала Нина.

— Ты его съела?

Пауза держалась под радиатор.

— Оно у меня в кастрюле стоит, — сказала Нина. — Я его на вечер.

— Нина, — сказала мать. — Ты мне чай подай, я его к каше запью. И сама сядь.

Чашку Нина донесла на двух пальцах за ушко, поставила на табуретку правее блюдца и подождала, пока материнская ладонь дойдёт до неё сама.

— Чай. Полчашки, не больше. Кипяток, с краю не пей, пей через ободок.

— Я через ободок.

— Витя, — сказала мать. — Налей ей чаю тоже и хлеб ей отрежь. С маслом.

— Мама, я на работу в десять минут девятого.

— Сорок минут у тебя.

— У меня тридцать семь, и мне ещё тебя в уборную.

— Витя, ты режь.

Нож на кухне был один, с чёрной ручкой, и хлеб под ним пошёл неровно: первый ломоть толстый, второй тонкий, с перекосом. Масло из холодильника не намазывалось и шло комками, и комки оставались на корке горками.

Тарелка с этими двумя ломтями встала на стол, и рядом — чашка, в которую заварка легла темнее, чем нужно.

— Садись, — сказал Виктор и взялся за стол с торца. Стол пошёл по линолеуму на две ладони, с подвыванием ножки, и встал, когда край столешницы оказался над подлокотником кресла.

— Мама, я стол к тебе подвинул. Табуретку не трогал, она где была, у правого колена.

— Я слышала, как он шёл. Он левой ножкой цепляет.

Кресло Нина развернула сама, за спинку, тремя короткими толчками, пока мать не села лицом к клеёнке, и тарелка на табуретке осталась у того же колена.

— Руку на стол положи. Вот край, мама.

Ладонь матери прошла по клеёнке и остановилась у жжёного кольца, ребром к нему.

Виктор сел с того краю, который был ближе к креслу, так что между его локтем и табуреткой оставалась ладонь. Стул Нина придвинула к столу и села глубже, спиной прямо, локти на столешницу. Чашку взяла двумя руками, обхватив целиком, и держала так, не поднося.

Пальцы у неё были в мелких поперечных трещинах на подушечках, и на среднем правом лежал старый порез от ножа, заживший неровно. На костяшках, где вчера сорвался горячий вентиль, кожа подтянулась и стала глянцевой.

Ломоть надкусился с тонкого края.

— Нина, — сказала мать. — Ты жуёшь на одну сторону.

— У меня слева семёрка.

— Давно?

— С августа.

— А ты к кому ходила?

— Я не ходила.

Ложка в тарелке у кресла легла поперёк и больше не поднялась.

— Мама, ты половину съела.

— Я больше не хочу.

— Ты три ложки съела.

— Я семь съела. Я их считала.

Хлеб лёг обратно на тарелку. Рот Нина вытерла тыльной стороной кисти и поднялась — не сразу: сначала ладонь на столешницу, потом перенос, потом вверх.

— Я её подогрею.

— Не надо.

— Она остынет и загустеет, ты её потом не станешь.

— Я и так не стану, — сказала Мария Петровна. — Оставь её. Пусть стоит.

— Мама.

— Пусть стоит, Нина. Я на неё рукой нахожу, где у меня стакан.

Правая рука её сошла с подлокотника вниз, прошла по табуретке за тарелкой, нашла блюдце, подняла его и положила рядом вверх дном. Стакан стоял в своём мокром кольце, на три сантиметра левее старого места, куда его сдвинули в среду.

Три глотка ушли. Вода стояла в стакане с вечера, с привкусом железа от стояка, и после третьего глотка привкус остался на языке.

Стакан вернулся точно в кольцо. Блюдце легло сверху.

Масло в середине тарелки свернулось в неровное жёлтое пятно и начало застывать с краёв. Виктор смотрел на него.

— Я унесу, — сказал он и взял тарелку за бортик.

— Поставь.

— Мам, она холодная уже.

— Поставь на место. Ты её унесёшь, у меня там пустая табуретка будет, и я в неё рукой пойду и не пойму, за что держаться.

Тарелка вернулась. Не туда: на палец ближе к краю табуретки, и ложка на ней сдвинулась черенком к стене.

Ребро ладони матери прошло от себя к себе. Дошло до тарелки. Пошло по краю, искало черенок и нашло его с третьего раза, у самой стены.

— Вот, — сказала она. — Вот это ты сделал.

— Я поставил, как было.

— Ты поставил на палец ближе и ложку повернул.

Нагнувшись, Виктор подвинул тарелку на палец от края и повернул ложку черенком к матери. Пальцы его при этом тронули её пальцы — сухие, тёплые у основания и холодные к ногтям, — и она отвела руку.

— Теперь так, — сказала она. — Теперь не трогай.

У буфета, на своей половице, Нина переступила, и половица отозвалась под ней коротким деревянным вздохом.

— Ты у буфета, — сказала мать.

— У буфета.

— Ты там стоишь, когда тебе сказать нечего.

— Мне есть что сказать. — Руки прошли по переднику, снизу вверх, дважды. — Витя. Ты вчера весь вечер считал. Восемнадцать, двадцать два, двадцать девять. У тебя всё посчитано.

— Посчитано.

— А ложку ты повернул.

— Я ложку повернул, — сказал он.

— Вот это у вас и есть, у тебя и у Серёжи. Вы считаете тысячи, а поворачиваете ложки не в ту сторону. И вам кажется, что это мелочь.

— Это и есть мелочь, Нина.

— Это и есть вся работа! — Чашка в её руках пошла, и чай перехлестнул через край на передник, тёмным, и расползся по вытертой бумазее двумя рукавами. — Вся работа, Витя, вот эта. Полотенце сгибом к ней. Газета сгибом к двери. Стакан справа и на три сантиметра влево, потому что ты его в среду сдвинул, и я его не вернула, потому что она его уже там нашла и запомнила. Коврик я на двадцать сантиметров переложила — и она в тот день до уборной не пошла. Терпела. До меня. Вот это — работа. Ты её ни в один свой лист не впишешь, потому что её никто никогда не писал.

Чай с передника капнул на линолеум, одной каплей и потом второй. Вторая легла в шов между полотнищами и ушла в него.

Голова матери пошла на звук.

— Нина. Ты разлила?

— Разлила, мама.

— Вытри и сядь.

— Я сяду.

Полотенце со стула пошло по линолеуму, по двум каплям, и под ним осталось чистое пятно темнее остального пола.

На корточках, с полотенцем в руке, Нина так и осталась. Подол передника лёг на влажное место и впитал его обратно.

— Я тебе ещё скажу, — проговорила она, не поднимая головы. — Я вчера в автобусе заснула.

— В каком автобусе?

— В шестом. Я из собеса ехала, четыре остановки. Я села и проснулась на конечной, у молокозавода. Это две лишние. Я обратно пешком шла, двадцать минут, и у меня в голове было одно: что я у неё капли в двадцать не закапала, а было четверть второго.

Радиатор держал свою ноту.

— И вот этого я боюсь, Витя. Я вот так же сяду в двенадцать и открою глаза в три. А она в это время встанет к стакану, и я не услышу, как она упадёт.

У стола правая ладонь Виктора легла на левое запястье и сжала, и под пальцами косточка отозвалась сухим мелким щелчком.

— Нина.

— Что.

— Я тебе сейчас одно скажу, и ты меня не перебивай. — Пальцы разжались, и на запястье остались четыре белые полосы, которые медленно налились обратно. — Я за эти три дня понял, что я не знаю, как её кормить. Я ей в тарелку залез. Я ей ложку повернул. Я ей стул в среду подвинул на миллиметр, и она меня по стуку поймала. И я вот тут хожу третий день и порчу то, что ты два года ставила.

— Витя.

— Нет, я кончу. — Он не сел. — И поэтому я тебе и говорю про Клинцы. Не потому, что там тепло и клён. А потому, что там это записано. Там в шесть сорок приходит санитарка, и ей это написано в листе: Мария Петровна, тарелка за бортик, ложка справа, черенок к ней. И если одна заболела, приходит вторая и читает тот же лист.

— Там нет такого листа, — сказала Нина.

— Я спрошу, есть ли.

— Ты спроси. — Полотенце она отжала в кулаке, и с него вышло на линолеум ещё, тремя струйками между костяшками. — А я тебе скажу, что в том листе не напишут, что у неё правый подлокотник ниже левого.

Ложка на тарелке у кресла лежала теперь правильно, черенком к матери, и каша под ней встала плотной пластиной с жёлтым пятном в середине. По краю пластины отошла от фарфора серая кромка.

На столе, рядом с чашкой, телефон Нины дрогнул по клеёнке — глухо, в два такта, и после третьего такта поверх дрожи вступила тонкая заводская трель.

— Это Валя, — сказала мать.

Трель прошла ещё раз.

— Нет. — Голова её повернулась на четверть. — Это Серёжа. У Вали аппарат другой дрожит, у неё подольше.

— Серёжа.

— Я по тебе узнала, Нина. Ты замолчала на полуслове.

Телефон Нина взяла, посмотрела на экран и положила обратно на клеёнку, экраном вверх, и нажала сбоку.

— Серёжа, ты на громкой. Мама слушает.

— Я вижу, что мама слушает. — Голос вышел из телефона плоским, сжатым до жести, и за ним шло: мотор на холостых, поворотник, щётка по лобовому стеклу. — Мама, ты там?

— Я тут. Я в кресле.

— Я в машине. Я Таню в область везу, у нас в девять тридцать. Я вам в две минуты.

— Говори.

— Я сегодня приеду. В десять вечера, может, в половине одиннадцатого, если на объездной не встану. Воронину я вчера сказал, что не приеду, он мне смены не закрыл. Нина.

— Я тут.

— Ты дверь мне открой сама, не мать. В десять вечера она к двери не ходит.

— Я открою. Я буду до одиннадцати.

— Ты до одиннадцати не будешь, ты в полдвенадцатого домой уйдёшь и в семь придёшь. — Щётка прошла по стеклу дважды, и на втором ходу взвизгнула насухо. — Ты сегодня ночью ночуй у себя. Я приеду и сяду.

— Ты сядешь?

— Я на одну ночь сяду. Я на диване. Витя там?

— Тут, — сказал Виктор.

— Витя, вот что. Ты мне до вечера одно сделай. Ты мне напиши лист.

— Какой лист.

— Расходы. — Поворотник щёлкнул и выключился. — Не доплату в Клинцы, её я знаю. Я хочу знать, сколько она стоит там, где она сейчас сидит. За месяц. Всё.

— Что всё?

— Всё, Витя. Квартплата. Свет. Телефон. Лекарства, по названиям и по ценам. Капли эти её, сколько пузырёк и на сколько дней хватает. Валя, сколько ей выходит, хоть пирожками, пирожки тоже в деньгах. Такси в областную и обратно. Пелёнки, если есть пелёнки. Лампочки. Прокладка на бачок, я её везу, она триста сорок.

— Это я к вечеру не соберу.

— Собирай сколько соберёшь. Но ты к вечеру мне положи лист, и в нём чтоб каждая строчка была с цифрой, а не «ещё по мелочи».

Телефон лежал на клеёнке, и Нина смотрела на него, на рыжее пятно от утюга рядом с ним.

— Серёжа.

— Да.

— А кто тебе это скажет? Цены эти.

— Ты.

— Вот, — сказала Нина.

— Что «вот»?

— Ничего. — Чашку она взяла и поставила обратно, не выпив; на клеёнке остался мокрый круг. — Ничего, Серёжа. Я скажу. Я их и так наизусть.

— Я знаю, что ты наизусть. Я поэтому и говорю Вите писать, а тебе говорить. Потому что ты их два года наизусть держишь, и они оттого нигде не лежат.

Из телефона пошёл второй голос, женский, неразборчиво, и Сергей ответил в сторону: сейчас, два поворота.

— Мама.

— Я тут.

— Я в десять вечера.

— Приезжай, — сказала Мария Петровна. — Только ты в десять вечера не начинай мне считать. Я в десять вечера капли приняла и спать хочу.

— Я не буду считать в десять. Я в десять прокладку поставлю.

Экран на клеёнке погас, подержал в себе отражение потолка и стал чёрным.

Телефон перешёл в карман передника и лёг там ребром по бедру.

Часы над дверью были без стрелок с весны, рама со стекла снята, и внутри, на циферблате, лежала скрученная резинка.

— Витя, сколько?

— Без двадцати восемь.

— Мама, пойдём.

Кресло отпустило её в три приёма: сначала обе ладони в выемки на подлокотниках, потом корпус вперёд, потом Нинино предплечье под её правую кисть.

— Я беру тебя под правую, — сказала Нина.

— Бери.

— Встали. Стоим. Я не тяну.

Они пошли. Три шага до двери, порожек на половину ладони, и на этом порожке Мария Петровна приподняла ногу выше, чем нужно, и опустила её мимо, на край.

Корпус у неё пошёл влево. Нина увела своё плечо под этот крен, и обе встали.

— Я тут, — сказала Нина. — Я тебя держу. Ты стой и дыши.

— Я стою.

В коридоре пахло обувью и мокрой штукатуркой с лестницы.

— Нина.

— Да.

— Это я нога не послушалась. Это не порожек.

— Я знаю.

— Ты Вите не говори.

— Я тут, мам, — сказал Виктор из комнаты.

Молчание держалось три такта радиатора.

— Ну и слушай, — сказала мать. — Ну и пиши в свой лист.

Они ушли. Дальше были звуки: вода в бачке, который течёт, вентиль, который срывается на половине оборота, короткий плеск в раковину, полотенце с гвоздя.

В комнате остался один Виктор.

Папка стояла на подоконнике ребром, прислонённая к раме, рядом с банкой и пузырьком. Мокрый угол её высох и остался вдавленным, с бугром по линии сгиба. Наклейка в правом верхнем углу держала на себе синее облачко расплывшихся чернил и читалась от самой двери: «Отделение № 2. Условия и перечень услуг».

Резинки сошли с углов. Пружина скоросшивателя разжалась с металлическим вздохом.

Первый лист — типографский, с водяным гербом. Второй — четвертушка с косым чужим почерком и припиской в три слова внизу: «спросить Г. И.»

Третий был сложен вдвое и до сих пор не разворачивался.

Лист оказался в две колонки, и наверху стояло: «Перечень услуг, оказываемых за отдельную плату». Дальше шли строки, и у каждой справа стояла цифра. Стрижка — сто пятьдесят. Выезд сестры по району — шестьсот. Стирка личных вещей, за килограмм — сорок. Сопровождение на госпитализацию — восемьсот. Санитарно-гигиенические процедуры сверх нормы — по тарифу. Абонентская плата за холодильник в комнате — двести.

Строки «ложка справа, черенок к ней» в этом листе не было. Строки «полотенце сгибом» не было. Строки «стакан на три сантиметра левее» не было.

Из уборной пошёл шум воды, и после него — голос матери, ровный, в сторону коридора: Нина, ты мне рукав не закатывай, я его сама.

Лист лёг на стол. Не на жжёное кольцо: кольцо было занято, там стояла тарелка, снятая с табуретки, пока их не было.

Каша в ней уже держала форму тарелки. Масло застыло неровным жёлтым пятном, и от края пятна к бортику шла сухая трещина.

Бумага легла рядом, вплотную, краем к краю.

Тапки без задников дошли до порога, обошли табурет с газетой носком, по ножке, и встали на половице.

— Мы вошли, — сказала Нина. — Обе.

Потом она увидела стол.

— Витя. Ты тарелку зачем унёс?

— Я верну.

— Ты её уже унёс.

— Я верну, Нина.

Мария Петровна стояла в дверях, держась за её предплечье, и голова у неё была повёрнута к столу — на звук или на память.

— Что там у вас?

— Тарелка твоя на столе, — сказала Нина. — И бумага рядом.

— Какая бумага?

Ответа сразу не было. Радиатор щёлкнул и перешёл на верхнюю ноту, и ложка в стакане на табуретке пошла по этой ноте мелкой дрожью, прислонившись к стеклу.

— Это из папки, мам, — сказал Виктор. — Это у них список того, что за деньги отдельно. Я его вчера не читал.

— И что там?

— Там стрижка сто пятьдесят. Там стирка по сорок за килограмм. Там холодильник двести в месяц.

— А ложка?

— Ложки там нет.

Пальцы матери сошли с Нининого предплечья, нашли спинку венского стула и легли на неё.

— Вот и положи его туда, где он лежит, — сказала Мария Петровна. — К каше. И пусть они там рядом полежат до Серёжи.

Порядок вещей

Рулетка нашлась в сумке, под пустым пакетом из-под хлеба, — жёлтая, с облупленным боком и прикушенным кончиком ленты. Пружина внутри щёлкнула, когда из корпуса вышло двадцать сантиметров и ушло обратно с визгом. Металлическая кромка оставила на подушечке большого пальца белую полоску.

— Это что? — сказала Мария Петровна из кресла.

— Рулетка.

— Зачем она тебе у меня?

— Я хочу пройти по квартире и записать, где у тебя опасно.

Радиатор держал свою ноту. Лист с перечнем услуг лежал на клеёнке рядом с тарелкой, край к краю, и каша в тарелке стояла плотной пластиной, и жёлтое пятно масла в середине её уже не блестело.

Из кухни пошла вода — Нина наливала кастрюлю под струю, и струя била в донце с жестяным звоном.

— Нина! — позвал он. — Иди сюда на пять минут.

Вентиль дошёл до упора, сорвался на половине оборота, дал в раковину короткий плеск. Тапки без задников прошлёпали по коридору, обошли табурет с газетой носком, по ножке, и встали на пороге.

— Я вошла. С мокрыми руками.

— Я хочу обойти квартиру. С рулеткой и с бумагой. Кухня, коридор, уборная. Я буду писать, где у неё риск.

Полотенце со спинки стула Нина взяла обеими руками, и на махре остались два тёмных отпечатка ладоней. Сложила вдвое, потом ещё вдвое, и углы не сошлись — вылез язычок махры, сантиметра на два.

— Хорошо, — сказала она.

Рулетка легла на стол, кончиком ленты внутрь, и карандаш вывел поверху листа первое слово.

— Я дам. — Полотенце легло на спинку. — Ты пиши. Только ты пиши в два столбца.

— Какие два.

— В первом — где опасно. Во втором — что за это держится.

Мария Петровна положила обе ладони на подлокотники, пальцами вниз по изгибу дерева.

— Вы что, меня мерить пошли?

— Квартиру, мам.

— Квартира у меня тридцать один год, Витя. Я её мерила ногами. Она от кровати до стены полтора моих шага.

— Я в сантиметрах хочу.

— А я в своих шагах хожу. Ты мне сантиметры на пол положишь?

Стул отошёл от стола. Половица под ним прошла двойным глухим стуком через шов.

— Я с вами пойду, — сказала мать.

— Сиди, мама.

— Я с вами пойду. Вы там без меня начнёте двигать.

Подъём занял три приёма: обе ладони в выемки на подлокотниках, корпус вперёд, потом Нинино предплечье под её правую кисть. Кресло выдохнуло пылью из-под чехла.

— Я беру тебя под правую.

— Бери.

— Встали. Стоим.

Порожек на выходе из комнаты был на половину ладони. Нога пошла к нему носком, нащупала, поднялась, встала за ним — и крен вправо выровнялся сам, потому что левая рука легла на обмотанный угол шкафа, туда, где серые языки отошедшего скотча свисали до самой кромки. Языки качнулись и прилипли к тыльной стороне кисти.

В коридоре пахло обувью и мокрой штукатуркой с лестницы. Куртка Виктора висела на втором гвозде, и под ней на обувной полке лежало сухое пятно с жёсткими краями.

Листок — четвертушка от типографского бланка, оборотной стороной вверх — лёг на край полки. Карандаш пошёл по нему: сверху слева «опасно», сверху справа черта, и за чертой пусто.

— Первое, — сказал Виктор. — Табурет.

Табурет стоял в коридоре на полпути, у стены, и на нём лежала газета, сложенная вчетверо, сгибом к двери.

— Он тут в проходе. Коридор у тебя шириной... — лента вышла с визгом, легла от плинтуса до плинтуса, — девяносто четыре. Табурет отъедает тридцать пять. Остаётся пятьдесят девять, а тебе надо проходить с рукой по стене.

— Я прохожу.

— Ты его носком каждый раз пробуешь. Я видел.

— Я его пробую, потому что я его ищу, — сказала мать.

Карандаш встал.

— Как это ищешь?

— Нина.

— Я тут.

— Скажи ему.

Позади, у двери в комнату, половица под Ниной ничего не отвечала — в коридоре половиц не было, линолеум на мастике, с двумя полотнищами и швом посередине.

— Он у неё отметка, Витя, — сказала она. — Коридор длинный, восемь шагов. Она от комнаты идёт по стене, и у неё на четвёртом шаге табурет. Если табурет есть — значит, она дошла до половины и дальше дверь в уборную справа. Если табурета нет, у неё в коридоре нет ничего.

— А газета?

— А газета сгибом к двери. По сгибу она понимает, с какой стороны дверь.

Лента вернулась в корпус рывком и прищемила палец. Костяшки на правой руке Виктора побелели в четырёх местах и медленно налились обратно, и под ногтем указательного осталась красная нитка.

— Это я понимаю, — сказал он. — Я всё равно пишу. Я пишу: табурет в проходе, пятьдесят девять остаётся. И справа, во второй столбец: отметка на четвёртом шаге, не убирать.

— Вот, — сказала Нина. — Теперь ты пишешь.

Уборная была за дверью, которая не закрывалась до конца: от сырости повело полотно, и внизу оставалась щель на палец. Выключатель снаружи, слева, и под ним на обоях вытертое светлое пятно от ладоней — чужих ладоней, не её.

— Мама, я свет зажёг, — сказал Виктор.

— Мне-то зачем.

— Я себе.

Кафель на полу был в четыре плитки шириной. Три из них держались, четвёртая, у стояка, качалась под пяткой с глухим деревянным звуком, и по шву вокруг неё шла серая дорожка затирки, вымытая до основы.

Нога Виктора нажала на неё дважды. Плитка отдала в колено, в пятку, в самый низ живота.