
Полная версия:
Кому нужна слепая мать
— Это я не решу один, — сказал Сергей.
— А ты реши не один, — сказала Мария Петровна. — Ты Тане трубку дай и спроси.
— Она на работе до шести.
— Значит, в шесть спроси и мне в семь позвони.
Пальцы её прошли по обвязке — восемь шишечек от угла, спущенная петля, и после спущенной петли они пошли дальше и остановились на четвёртой.
— Витя, — сказала она. — Я тебя тоже спрошу. Ты в воскресенье уезжаешь.
— Уезжаю.
— А если Серёжа приедет в пятницу в десять вечера, ты до понедельника останешься?
Ладонь Виктора прошла по лицу снизу вверх. Щетина, третьи сутки не бритая, отозвалась под ладонью шорохом, и этот шорох был громче радиатора.
— У меня Лена, — сказал он.
— Я про Лену слышала. Я спросила про понедельник.
— В понедельник у меня в восемь на участке.
— Значит, нет.
— Значит, я сейчас выйду и буду звонить, — сказал Виктор. — Сначала Лене, потом мастеру. И я тебе через час скажу: да или нет. Я тебе не буду говорить «я постараюсь».
— Вот это ты хорошо, — сказала мать.
Телефон на клеёнке зашипел ровнее: Сергей там вышел обратно во двор, и за ним пошло железо по железу и далёкий окрик.
— Нина. Я ещё одно скажу, и это главное, и ты это Вите передай, если он выйдет.
— Я тут, — сказал Виктор.
— Хорошо. Тогда оба слушайте. Я приеду, и я своё внесу. Но я не буду вносить в воздух.
— Это как?
— Это так, что я не дам денег «на маму». Я дам денег на человека с именем, с часами и с ценой. Двадцать две у вас сиделка? Хорошо. Я хочу видеть, кто она, сколько у неё часов и кто ей платит в какой месяц. Я могу брать свой кусок. Я не могу брать всё, у меня кредит на машину до февраля, и я вам его показать могу, у меня график в телефоне.
— Я тебя про кредит не спрашивала, — сказала Нина.
— Ты меня про него и не спросишь. Ты про себя скажешь двадцать девять и замолчишь, и я потом буду три года ходить виноватый.
Рука Нины пошла к солонке и остановилась на полпути: солонка стояла ровно. Пальцы сжались в воздухе, вернулись и прошли по переднику, снизу вверх, дважды, и на ткани остался тёмный след от мокрых подушечек.
— Дальше, — сказала мать.
— Дальше время. Витя приезжает раз в сколько, мама?
Пауза держалась под радиатор.
— В прошлый раз он был в июне, — сказала Мария Петровна.
— В мае, — сказал Виктор.
— В июне, Витя. Ты в июне был, у меня тогда ещё окно от стены отличалось.
— В мае я тоже был. Я на два дня.
— Этого я не помню.
Телефон молчал.
— Вот, — сказал Сергей. — Значит так. Я предлагаю, чтобы мы сели в субботу — или в пятницу, если я выменяю, — и написали на одном листе три столбца. Кто сколько платит, кто какие дни приходит, кто какое решение подписывает. И под этим листом каждый поставит свою руку.
— Это бухгалтерия, — сказала Нина.
— Это бухгалтерия, да.
— Мама тебе не бухгалтерия.
— Мама мне мать, — сказал он. — А двенадцать—шесть у вас дыра, и в эту дыру никакие хорошие слова не влезают. Я вам тут сейчас могу час говорить, что я вас всех люблю. У вас после этого в дыре кто будет?
Нож на доске лежал поперёк, в своей полосе воды. Нина взяла его, вытерла о передник с обеих сторон и положила обратно, уже вдоль.
— Серёжа, — сказала она.
— Да.
— Ты только одно мне скажи. Этот твой лист в три столбца. Ты его к чему прикладываешь?
— К чему?
— К пансионату или к дому?
Шипение в телефоне шло ровно.
— Я его пока ни к чему не прикладываю, — сказал Сергей. — Я сначала хочу знать все три цифры. Клинцы — восемнадцать доплаты. Сиделка здесь — двадцать две без ночи, и ещё цена с проживанием, которую Витя узнает. И третья.
— Какая третья?
— А третья — это сколько у неё своего.
Пальцы матери сошли с обвязки и встали на подлокотниках.
— Чего своего? — сказала Нина.
— Пенсия у неё в зачёт идёт, это Витя читал. — Голос осел на полтона, и ветер один раз прошёл поверх него, смазав согласные. — И не только пенсия.
— Серёжа.
— Нина, я не сказал ничего. Я сказал: третья цифра есть, и она не наша с тобой, и считать её без матери я не буду.
— Тогда и не называй её по телефону.
— Я её и не назвал.
Папка на подоконнике держалась ребром у рамы, и наклейку было видно от самой двери: «Отделение № 2. Условия и перечень услуг».
— Я поеду сейчас в контору, — сказал Сергей. — У меня там наряды до пяти. Потом Таня в шесть. Я вам в семь позвоню и скажу: пятница в десять вечера или суббота в полдень. И до этого вы маму никуда не записываете, и бумаг никаких не носите, и в собес не заходите за выпиской.
— В собес я и так завтра не иду, — сказала Нина.
— Вот и не ходи.
— Я не из-за тебя не иду. У меня в областной талон на вторник.
— Хорошо. Я это тоже запомнил. Мама.
— Я тут.
— Я приеду и прокладку привезу.
— Привези, — сказала Мария Петровна. — Только ты её не вместо разговора привези.
Трубка выпустила короткий звук, не слово.
— Не вместо. В семь позвоню.
Экран на клеёнке погас, подержал в себе отражение потолка и стал чёрным.
Телефон перешёл в карман передника и лёг там ребром по бедру.
— Я вышел звонить, — сказал Виктор и поднялся. Половица дала низкий стон, стекло в серванте отозвалось в горле звенящей точкой. — Мам, я на лестницу. В подъезде ловит лучше.
— Куртку надень, там тянет.
— Я на пять минут.
— Куртку надень.
Куртка снялась с вешалки с шорохом; с её подола за день натекло на обувную полку и уже высохло пятно с жёсткими краями. Дверь пошла, задела полку, и замок отщёлкнул один раз.
Шаги встали на площадке. Через дверь было слышно, как он нажимает — долго, по одной цифре.
В комнате осталось двое.
На кухне кастрюля встала на плиту, газ взялся со второй спички. Пламя дало хлопок, коротко пустило серой и пошло ровным синим по всему кругу. Ладонь прошла над конфоркой, и венчик убавился.
Потом — порог, и с порога:
— Я вошла. Я суп поставила.
— Иди сюда.
Стул развернулся к креслу. Нина села на край, оставив между своей спиной и спинкой ладонь воздуха.
Правая рука матери пошла с подлокотника вниз, к табуретке. Ребро ладони прошло по табуретке от себя к себе, нашло блюдце, подняло его и положило рядом вверх дном. Стакан стоял на три сантиметра левее своего старого места, в мокром кольце.
Стакан поднялся. Три глотка ушли — вода стояла в нём с утра, тёплая, с привкусом железа от стояка, и после третьего глотка этот привкус остался на языке. Стакан вернулся точно в кольцо, и блюдце легло сверху.
— Нина.
— Да, мама.
— Серёжа сказал: третья цифра.
Радиатор держал свою ноту. Во дворе провезли детскую коляску по плитке, и плитка у второго подъезда отзывалась на каждый стык.
— Сказал.
— И он её не назвал.
— Не назвал.
— А ты её знаешь.
Пальцы Нины сошлись на кромке сиденья, и дерево в стыке скрипнуло.
— Мама, у тебя суп сейчас закипит, я пойду сниму.
— Он десять минут будет кипеть, ты картошку в холодную положила. — Голова матери повернулась к дочери и остановилась чуть мимо, левее плеча. — Нина. Вы меня продавать собрались?
— Что?
— Вы меня три дня при мне считаете. Восемнадцать, двадцать два, двадцать девять, восемь. Я эти цифры складываю, и у меня не сходится. У вас на меня таких денег нет. Ни у тебя, ни у Вити, ни у Серёжи с его кредитом до февраля. А вы всё равно считаете. Значит, у вас в уме лежит что-то, чего в цифрах нет.
Телефон под передником лежал ребром по бедру, и ладонь легла на него поверх ткани.
— Мама.
— Ты мне не «мама». Ты мне скажи: вы что-то продавать собрались без меня?
Кастрюля на кухне взяла первым звуком — крышка один раз приподнялась на пару и села обратно.
— Нет, — сказала Нина.
— Это ты за себя сказала.
— Это я за себя сказала.
Пальцы матери пошли по обвязке пледа, палец за палец, от угла. Восемь шишечек. Спущенная петля. И на спущенной петле они встали и остались.
Каша остывает
Диван отпустил спину двумя скрипами подряд. Будильника в этой квартире не было — был радиатор: верхнюю ноту он обычно брал около шести и держал до семи, и под эту ноту просыпался Виктор, а мать к этому часу уже не спала. Носки, снятые вечером и положенные на радиатор, высохли до коробка и на изгибе не гнулись — пришлось продавливать пятку большим пальцем, пока ткань не сдалась.
— Витя.
— Я тут, мам.
— Ты встал?
— Встал.
— Я по пружине слышала. — Голова её была повёрнута к окну, к серому прямоугольнику двора. — Ты мне теперь говори, куда идёшь.
— На кухню. Чайник.
— Там Нина чайник на правой задней держит. Он на левой не стоит ровно, у него дно поведённое.
В прихожей замок отщёлкнул два раза — ключом, снаружи, — и дверь пошла, задев обувную полку.
— Я, — сказала Нина. — Семь ноль две.
Разулась на коврике, встала в тапки, сняла с гвоздя передник и завязала его за спиной одним движением, не глядя. В левой руке у неё был пакет, и в пакете стукнуло стекло о стекло.
— Мама, я вошла. Я молоко принесла и хлеб.
— Слышу.
— Витя, ты на кухню не ходи, ты мне там не нужен.
Чайник остался на правой задней. Газ взялся со второй спички; пламя хлопнуло, пустило серой и пошло ровным синим по всему кругу. Ладонь прошла над конфоркой, и венчик убавился до половины.
Кастрюля с остатком вчерашнего супа отправилась в холодильник, который гудел с девяносто первого года. На её место встала маленькая, с толстым дном, и в неё пошла вода — на два пальца выше крупы.
— Витя.
— Что.
— Ты в комнате сиди и говори с ней. Она с шести не спит.
— Я с пяти сорока, — сказала мать из комнаты. — Радио время дало.
Кухня была два шага в ширину, и в этих двух шагах Нина поворачивалась не корпусом, а на пятках. Крупа пошла из банки — три горсти с небольшим, прямо рукой, без мерки. Соль — два щипка, и солонка вернулась в своё светлое пятно на подоконнике. Ложка легла в кастрюлю и осталась в ней.
На улице дворник начал пласт у второго подъезда, и лопата шла по мокрой плитке с перерывами, железом по камню.
— Нина!
— Да, мама.
— Ты капли переставила?
— Нет. Они на окне, слева от банки. Я их не трогала.
— Витя переставил.
— Я справа поставил, — сказал Виктор. — Папку.
— Папка твоя, а капли мои, — отозвалась мать. — Нина, проверь.
Шаги прошли в комнату. Пузырёк стоял слева от банки с физалисом, и сплющенный оранжевый фонарик лежал между пузырьком и стеклом, отломанным краем внутрь.
— На месте, мама.
— Я знаю, что на месте. Я хотела, чтоб ты посмотрела.
Передник прошёл шорохом по спинке венского стула. На клеёнке с выцветшими яблоками было одно жжёное кольцо от кастрюли, открытое, и в середине его подсохший отпечаток четырёх костяшек — вчерашний, с краями темнее середины.
Первым на кухне отозвалась каша: крышка один раз приподнялась на пару и села обратно.
— Витя. Табуретку с полотенцем.
Табуретка пошла через комнату в одной руке, и полотенце легло на неё сгибом к креслу — этому его научили в первый же день.
Тарелка вышла из кастрюли с паром. Нина несла её на вытянутых пальцах, за самый бортик, и на полпути переложила в полотенце.
— Мама. Каша. Снизу горячее обычного.
— Я знаю, Нина.
Ребро материнской ладони пошло по табуретке от себя к себе, нашло полотенце, прошло по сгибу, дошло до черенка. Пальцы обвели тарелку по краю, остановились на бортике, вернулись к ложке.
Первая ложка набралась наполовину.
Пар шёл ровно и ломался у её подбородка.
— Горячо, мам, — сказал Виктор.
Ложка встала на полпути.
— Я это и так вижу.
Слово это легло в комнату и осталось в ней. Радиатор щёлкнул и перешёл на верхнюю ноту.
— Я неправильно сказала, — проговорила Мария Петровна. — Я это чувствую. У меня над губой пар стоит.
Ложка дошла до рта и ушла пустой.
У стола Виктор взял с клеёнки ложку, чистую, оставленную Ниной от сахара, и постоял с ней. В пальцах держалось: черенок узкий, тёплый с того конца, где была ладонь.
— Мам, я подую.
— Не надо.
— Я на ложку подую и тебе подам.
— Витя.
А он уже стоял у табуретки, уже наклонился, и ложка его шла в тарелку, под самый бортик, с той стороны, где каша остывала первой.
Левая рука матери поднялась и легла на край тарелки.
— Нина, не лезь мне в тарелку.
Пальцы её сошли с бортика и прошли по тыльной стороне чужой кисти, по широкому суставу у большого пальца, по жёсткому волосу ниже костяшек.
— Витя. Ты. — Ладонь убралась. — Нина у буфета стоит, у неё половица под пяткой с краю отзывается, а сейчас она посередине хрустнула. И дышишь ты через рот.
— Я, мам.
— Не лезь мне в тарелку.
Между рамами на пожелтевшей вате сквозняк тронул крыло августовского мотылька, и крыло поднялось и опустилось, и опять поднялось.
— Я помочь.
— Ты мне в тарелку залез, и я теперь не знаю, где у меня масло.
Полотенце со спинки стула Нина взяла обеими руками. Сложила вдвое, потом ещё вдвое, и углы не сошлись — вылез язычок махры, сантиметра на два.
— Витя, — сказала она. — Отойди от табуретки.
— Нина.
— Отойди.
Ложка легла на клеёнку, поперёк жжёного кольца.
Два шага — и Нина на корточках у кресла. Её ложка вошла в тарелку с правого края, прошла по кругу, собрала масло со дна и вернула его в середину.
— Мама, масло я в серединку собрала. Там, где было. Больше в тарелку никто не лазил.
Пальцы матери остановились на бортике и постояли так.
— Ты ешь. Я тут, у правого колена.
— Я знаю, что у правого. У тебя передник трётся.
На кухне чайник начал дрожать и стучать о решётку — он не свистел с тех лет, когда у матери ещё был телевизор.
— Я сниму, — сказал Виктор.
— Сними. И не выключай, я потом заварю.
Газ прикрутился не сразу; вентиль плиты на малом шёл с люфтом, и пламя сначала ушло в точки, потом поднялось обратно.
Из комнаты шло: ложка о фарфор, с ровными промежутками, по четыре-пять секунд.
— Нина.
— Да, мама.
— Ты сама-то ела?
— Я чаю попью.
— Я спросила: ела.
— Я дома ела.
— Ты дома в шесть встала и в шесть двадцать вышла, у тебя тут в семь ноль две ключ был. Ты в эти сорок минут что ела?
Ложка о фарфор прошла ещё два раза.
— Я яйцо варила, — сказала Нина.
— Ты его съела?
Пауза держалась под радиатор.
— Оно у меня в кастрюле стоит, — сказала Нина. — Я его на вечер.
— Нина, — сказала мать. — Ты мне чай подай, я его к каше запью. И сама сядь.
Чашку Нина донесла на двух пальцах за ушко, поставила на табуретку правее блюдца и подождала, пока материнская ладонь дойдёт до неё сама.
— Чай. Полчашки, не больше. Кипяток, с краю не пей, пей через ободок.
— Я через ободок.
— Витя, — сказала мать. — Налей ей чаю тоже и хлеб ей отрежь. С маслом.
— Мама, я на работу в десять минут девятого.
— Сорок минут у тебя.
— У меня тридцать семь, и мне ещё тебя в уборную.
— Витя, ты режь.
Нож на кухне был один, с чёрной ручкой, и хлеб под ним пошёл неровно: первый ломоть толстый, второй тонкий, с перекосом. Масло из холодильника не намазывалось и шло комками, и комки оставались на корке горками.
Тарелка с этими двумя ломтями встала на стол, и рядом — чашка, в которую заварка легла темнее, чем нужно.
— Садись, — сказал Виктор и взялся за стол с торца. Стол пошёл по линолеуму на две ладони, с подвыванием ножки, и встал, когда край столешницы оказался над подлокотником кресла.
— Мама, я стол к тебе подвинул. Табуретку не трогал, она где была, у правого колена.
— Я слышала, как он шёл. Он левой ножкой цепляет.
Кресло Нина развернула сама, за спинку, тремя короткими толчками, пока мать не села лицом к клеёнке, и тарелка на табуретке осталась у того же колена.
— Руку на стол положи. Вот край, мама.
Ладонь матери прошла по клеёнке и остановилась у жжёного кольца, ребром к нему.
Виктор сел с того краю, который был ближе к креслу, так что между его локтем и табуреткой оставалась ладонь. Стул Нина придвинула к столу и села глубже, спиной прямо, локти на столешницу. Чашку взяла двумя руками, обхватив целиком, и держала так, не поднося.
Пальцы у неё были в мелких поперечных трещинах на подушечках, и на среднем правом лежал старый порез от ножа, заживший неровно. На костяшках, где вчера сорвался горячий вентиль, кожа подтянулась и стала глянцевой.
Ломоть надкусился с тонкого края.
— Нина, — сказала мать. — Ты жуёшь на одну сторону.
— У меня слева семёрка.
— Давно?
— С августа.
— А ты к кому ходила?
— Я не ходила.
Ложка в тарелке у кресла легла поперёк и больше не поднялась.
— Мама, ты половину съела.
— Я больше не хочу.
— Ты три ложки съела.
— Я семь съела. Я их считала.
Хлеб лёг обратно на тарелку. Рот Нина вытерла тыльной стороной кисти и поднялась — не сразу: сначала ладонь на столешницу, потом перенос, потом вверх.
— Я её подогрею.
— Не надо.
— Она остынет и загустеет, ты её потом не станешь.
— Я и так не стану, — сказала Мария Петровна. — Оставь её. Пусть стоит.
— Мама.
— Пусть стоит, Нина. Я на неё рукой нахожу, где у меня стакан.
Правая рука её сошла с подлокотника вниз, прошла по табуретке за тарелкой, нашла блюдце, подняла его и положила рядом вверх дном. Стакан стоял в своём мокром кольце, на три сантиметра левее старого места, куда его сдвинули в среду.
Три глотка ушли. Вода стояла в стакане с вечера, с привкусом железа от стояка, и после третьего глотка привкус остался на языке.
Стакан вернулся точно в кольцо. Блюдце легло сверху.
Масло в середине тарелки свернулось в неровное жёлтое пятно и начало застывать с краёв. Виктор смотрел на него.
— Я унесу, — сказал он и взял тарелку за бортик.
— Поставь.
— Мам, она холодная уже.
— Поставь на место. Ты её унесёшь, у меня там пустая табуретка будет, и я в неё рукой пойду и не пойму, за что держаться.
Тарелка вернулась. Не туда: на палец ближе к краю табуретки, и ложка на ней сдвинулась черенком к стене.
Ребро ладони матери прошло от себя к себе. Дошло до тарелки. Пошло по краю, искало черенок и нашло его с третьего раза, у самой стены.
— Вот, — сказала она. — Вот это ты сделал.
— Я поставил, как было.
— Ты поставил на палец ближе и ложку повернул.
Нагнувшись, Виктор подвинул тарелку на палец от края и повернул ложку черенком к матери. Пальцы его при этом тронули её пальцы — сухие, тёплые у основания и холодные к ногтям, — и она отвела руку.
— Теперь так, — сказала она. — Теперь не трогай.
У буфета, на своей половице, Нина переступила, и половица отозвалась под ней коротким деревянным вздохом.
— Ты у буфета, — сказала мать.
— У буфета.
— Ты там стоишь, когда тебе сказать нечего.
— Мне есть что сказать. — Руки прошли по переднику, снизу вверх, дважды. — Витя. Ты вчера весь вечер считал. Восемнадцать, двадцать два, двадцать девять. У тебя всё посчитано.
— Посчитано.
— А ложку ты повернул.
— Я ложку повернул, — сказал он.
— Вот это у вас и есть, у тебя и у Серёжи. Вы считаете тысячи, а поворачиваете ложки не в ту сторону. И вам кажется, что это мелочь.
— Это и есть мелочь, Нина.
— Это и есть вся работа! — Чашка в её руках пошла, и чай перехлестнул через край на передник, тёмным, и расползся по вытертой бумазее двумя рукавами. — Вся работа, Витя, вот эта. Полотенце сгибом к ней. Газета сгибом к двери. Стакан справа и на три сантиметра влево, потому что ты его в среду сдвинул, и я его не вернула, потому что она его уже там нашла и запомнила. Коврик я на двадцать сантиметров переложила — и она в тот день до уборной не пошла. Терпела. До меня. Вот это — работа. Ты её ни в один свой лист не впишешь, потому что её никто никогда не писал.
Чай с передника капнул на линолеум, одной каплей и потом второй. Вторая легла в шов между полотнищами и ушла в него.
Голова матери пошла на звук.
— Нина. Ты разлила?
— Разлила, мама.
— Вытри и сядь.
— Я сяду.
Полотенце со стула пошло по линолеуму, по двум каплям, и под ним осталось чистое пятно темнее остального пола.

