Кому нужна слепая мать

— Плитка.

— Она ходит, — сказала мать от двери. — Она у меня с осени ходит.

— Ты по ней наступаешь?

— Я на неё наступаю правой, когда разворачиваюсь к раковине. Она подаётся, и я по ней знаю, что я встала правильно.

Карандаш пошёл в оба столбца сразу.

Над раковиной держалась полка — пластмассовая, на двух шурупах, и один шуруп вышел из дюбеля наполовину, так что правый край полки просел на сантиметр. На полке стояли: стакан с зубной щёткой, мыльница с остатком мыла, тюбик, свёрнутый с конца и перехваченный скрепкой, и пузырёк с притёртой пробкой, в котором ничего не было.

Бачок капал. Не в чашу — по наружной стенке, и под ним на кафеле стояла тряпка, сложенная в четыре слоя, тяжёлая, с бурым разводом по кромке.

— Серёжа прокладку в десять вечера привезёт, — сказала Нина.

— Это я написал ещё утром.

Пальцы матери дошли по наличнику до его конца и сошли на пустоту.

— Витя. Ты в уборной стоишь?

— Стою.

— Выйди. Мне там тесно вдвоём.

Коридор принял обоих. Плечом в проёме Виктор задел наличник, и дверь осталась открытой на ширину тела, и щель под ней тянула холодом от стояка — холод шёл по голени вверх, до самого колена.

— Второе, — сказал Виктор уже в кухне. — Плита.

Кухня была два шага в ширину. Вентили на плите стояли в ряд, четыре, и у второго слева отломился ободок, и вместо него на штоке держалась накрутка из синей изоленты, затянутая до блеска.

Спичечный коробок лежал на подоконнике, в светлом пятне, между солонкой и банкой, и из коробка торчали четыре спички головками наружу — наготове.

— Ты сама газ зажигаешь?

— Зажигаю.

— Этот вентиль с люфтом. Пламя на малом распадается в отдельные точки, а потом поднимается обратно по всему кругу. Я это утром видел.

— Оно садится и поднимается, — сказала мать. — Я его на слух держу. Там, когда он на малом, он шипит ровно. А когда он сорвался, он шипит без хлопка, и тогда я вентиль обратно и спичку новую.

— А если он сорвался, а ты не услышала?

— Тогда я его понюхаю.

— Мам.

— Я нюхаю, Витя. У меня нос работает. — Ладонь её легла на край плиты, на белую эмаль, и прошла по ней до самой решётки, собрав на мизинец серый налёт. — Я тут с семьдесят восьмого года варю. Я тут пригорелое молоко нюхаю, которого двадцать лет нет.

Карандаш в правом столбце написал: слух, запах, четыре спички головками наружу.

В левом — ничего.

— Витя, — сказала Нина. — Ты газ не пиши.

— Я его обязан написать.

— Пиши. Но ты рядом напиши, что я ей в семь утра плиту зажигаю и в двадцать проверяю вентили рукой, все четыре. И что она сама варит один раз в неделю, в воскресенье, когда меня нет.

— Я варю в воскресенье, — подтвердила мать.

— Что ты варишь?

— Яйцо. Я его ставлю в холодную и считаю до двухсот.

Свет из окна лежал на клеёнке плоской серой полосой, без блеска. Во дворе шёл кто-то с пустой тележкой по мокрой плитке, и плитка у второго подъезда отзывалась на каждый стык.

Между рамами, на пожелтевшей вате, лежали два августовских мотылька. Один из них с утра перевалился на бок и больше не двигался; у второго сквозняк поднял и опустил крыло, и опять поднял.

— Третье, — сказал Виктор. — Стул.

Венский стул у стола стоял передними ножками в двух вмятинах. Левая сидела в своей ободом, правая — краем, на миллиметр мимо.

Рука его легла на спинку и подняла стул на два пальца от пола. Лак на гнутой спинке был тёплый с той стороны, где его грел радиатор.

Стул пошёл к стене — туда, где между буфетом и углом было свободно, и где никто бы на него не наткнулся.

Половица у буфета ответила. Нина встала на неё и стояла.

— Витя.

— Я его на полметра.

— Поставь, где был.

— Нина, он у неё между столом и дверью. Она от стола идёт и задевает его бедром.

— Она его бедром не задевает. Она его бедром находит.

Голова матери повернулась на звук — не к ним, к буфету, где только что скрипнуло.

— Вы стул двигаете, — сказала она.

Тишина держалась два такта радиатора.

— Я двигаю, — сказал Виктор.

— Поставь.

— Мам.

— Витя. Поставь, где он стоял, и больше его не бери в руки.

Передние ножки встали обратно. Левая — в вмятину ободом, сразу. Правая — после короткого шарканья, мимо, и Нина прошла три шага, присела на корточки и подвинула её двумя пальцами. Колени её щёлкнули на подъёме.

— Поправила, — сказала она.

— Спасибо.

Карандаш над листком висел и не шёл.

— Я тебе теперь скажу, — проговорила Мария Петровна, — почему я тебе не дала.

— Скажи.

— Я у тебя в столбце не стул. Я у тебя — четыре предмета на восемь шагов. Шкаф с обмоткой, табурет, плитка в уборной, стул у стола. И больше у меня в квартире нет ничего. Остальное — воздух.

— Там ещё холодильник.

— Холодильник пятый, и он гудит, он сам говорит, где он. А эти четыре молчат. И если ты один из них отодвинешь на полметра, у меня в этом месте будет не полметра. У меня будет вся квартира незнакомая.

Лист с двумя столбцами лёг на клеёнку, рядом с перечнем услуг, и оба листа оказались впритык, край к краю, и в правом столбце было написано вдвое больше, чем в левом.

— Я записал, — сказал Виктор. — Я записал и это.

— Ты записал, а рулетку свою в сумку убери.

— Я ещё коридор не домерил.

— Домеряй без меня, — сказала мать. — Нина, я в уборную.

— Идём. Я под правую.

— Прочитаю.

Клеёнка под листом была липкой у самого края, и, чтобы поднять бумагу, пришлось отжать её ногтем. Перечень услуг снизу поехал вместе с ней и встал наискось.

— Слева у меня — опасные места, — сказал Виктор. — Порожек в комнату. Четвёртая плитка в уборной. Полка над раковиной. Вентиль второй слева. Табурет в коридоре. Тряпка под бачком. Шнур от торшера.

— Шнур я знаю. Он у меня под плинтусом с мая.

— Он под плинтусом не весь. Он у розетки петлёй.

— Петля там всегда. Я в эту петлю тапком не влезаю, я её обхожу по плинтусу.

Карандаш лёг на лист сломанным концом, и пыль из деревянной воронки осыпалась на бумагу серой запятой.

— Справа — чем ты пользуешься, — продолжил он. — Четыре стула и холодильник на кухне. Серая полоса по стене в коридоре. Четыре кольца под табуретом. Сгиб газеты. Наличник у порожка. Четвёртая плитка — звук. Бачок — напор и клапан. Половица у серванта.

— Половица у серванта, — повторила мать. — Она у меня вторая от ковра. Дальше я по ковру и пальцами ищу подлокотник.

— Я это не записал.

— Запиши.

Грифель был тупой, и буквы выходили толстыми, с нажимом, и под «ковёр» на листе протёрлось до волокон.

— Записал.

— Теперь читай, что ты из левого вычёркиваешь.

Горло у него пошло сухо, и пришлось сглотнуть, прежде чем выговорить.

— Плитку. Полку. Табурет. Порожек.

— Порожек тоже?

— Порожек тоже. Угол обмотан, обмотка твоя, ты по ней рукой находишь, где встать. Я хотел его сострогать заподлицо.

— Ты его сострогаешь, и я войду в комнату и не узнаю, что я вошла.

Во дворе машина у второго подъезда дала задний ход, и плитка под колесом стукнула дважды.

— Остаётся тряпка, вентиль и шнур, — сказал Виктор. — Тряпку я уберу с прокладкой, вслух. Вентиль я трогать не буду до того, как ты его рукой запомнишь по-новому. Шнур заведу под плинтус только при тебе, и петлю оставлю там, где ты её тапком обходишь.

— Это уже разговор, — сказала Мария Петровна. — Четыре вычеркнул, три оставил. Из семи.

— Из семи.

— А ты сюда с семью ехал.

— Я сюда с семью ехал и с изолентой.

Нина у окна отвернула занавеску на ладонь, и в комнату легла полоса, и в этой полосе пыль над листом стояла неподвижно.

— Третий столбец, — сказала она.

— Пишу.

Лист пришлось развернуть боком, потому что справа места не было, и третий столбец пошёл вдоль края, поперёк первых двух, тесно.

— Кто спросил. Кто разрешил, — прочитал он вслух, пока писал. — Тряпка — спросил я, разрешила мама. Вентиль — спросил я, не разрешено до проверки рукой.

— Пиши дальше, — сказала мать. — Рулетка — не спросил.

Грифель встал.

— Пиши, — повторила она.

— Рулетка — не спросил. Табурет — не спросил.

— Вот теперь это лист.

Бачок в уборной снова тронулся, сам, без слива — тонким свистом в одну нитку, и свист шёл секунд десять, и клапан сел.

— Он так каждые два часа, — сказала Нина.

— Я Серёже позвоню сегодня.

— Позвони, он до семи.

Сервант был высокий, и верхняя полка его за стеклом стояла в тени от шторы, и на стекле в двух местах оставались следы ладоней — низко, на уровне бедра.

Мать развернула голову на звук его шагов.

— Ты к серванту пошёл.

— Я на вторую половицу наступил.

— Ты на вторую наступил и дальше по ковру. Ты у стекла.

— Я у стекла.

— Там ничего не трогай. Там у меня справа часы лежат, которые не ходят, и за ними коробка от термометра, и слева фотография в рамке, где отец на лодке. Я до них рукой дохожу через щель, щель двенадцать сантиметров, я её не меняю.

Стекло отошло с сухим скрипом по пазу, и щель стала двенадцать.

Часы лежали справа, плашмя, циферблатом вверх, со стрелками на без четверти четыре. За ними — картонная коробка с выдавленным по боку делением шкалы. Слева — рамка, и в рамке мужчина в кепке, на борту, с веслом поперёк колен.

А между часами и коробкой стояла чашка. Белая, с зелёным ободом и щербиной на ободе, донышком в ровный серый круг пыли.

— Мам.

— Что.

— У тебя на верхней полке чашка стоит. Щербатая.

— Я её туда вчера после чая убрала, чтобы не биться, — сказала мать. — Пустую.

— Пустая, — подтвердил Виктор, не беря её в руки. Внутри по стенке шёл коричневый ободок старой заварки, снаружи под донышком лежал серый войлок пыли толщиной с бумагу.

— И не двигай её, — сказала мать. — Я туда рукой дохожу через щель.

Стекло село обратно в паз, и щель осталась на двенадцати.

Листок поднялся с клеёнки — с того места, где он лежал краем к перечню услуг.

— Слева, после вычеркнутого: бачок течёт, под ним тряпка. Вентиль второй слева с люфтом. Шнур от торшера, петля у розетки. Табурет, плитка, полка и порожек из левого ушли.

— Теперь справа.

— Справа: табурет — отметка на четвёртом шаге. Плитка — отметка для разворота к раковине. Вентиль — на слух и на запах, четыре спички в коробке головками наружу. Порожек — переход, она его носком берёт. Угол шкафа — поворот, он обмотан. — Бумага подалась в пальцах и выпрямилась обратно. — И последнее справа: ничего не двигать без неё.

— А тряпка?

— Тряпка в обоих столбцах. Тряпку я убираю, когда будет прокладка, и я тебе скажу вслух в тот день.

Пальцы матери пошли по обвязке пледа, палец за палец, от угла. Восемь шишечек. Спущенная петля. На ней они встали и постояли.

— Вот это лист, — сказала она. — Утром у тебя был другой.

— Утром у меня был один столбец.

— Я знаю. Я его слышала.

Край стула принял Нину так, что между её спиной и спинкой осталась ладонь воздуха; руки легли на колени, ладонями вниз. Костяшки правой отошли от белого.

— Я одно скажу, — проговорила она. — Витя, ты из этого сделаешь, что тут жить нельзя.

— Я из этого делаю, что тут нельзя жить одной.

— Это одно и то же.

— Это не одно и то же, — сказал он. — В Клинцах у неё будет кровать, тумбочка и окно, и ни одного предмета, который она сама себе поставила. Я это сегодня в коридоре увидел. Я у неё стул от стола на полметра отодвинул, и у неё кухня кончилась.

Голова матери повернулась к нему.

— Витя. Ты сейчас мою сторону сказал.

— Я сказал, что я видел.

— А свою ты не отменил.

— Свою я не отменил, — сказал он. — У меня там, в этой моей стороне, одно: в четверг с вечера до утра в этой квартире никого. И от табурета это не лечится.

Радиатор щёлкнул и перешёл на верхнюю ноту. Ложка в стакане на табуретке пошла по этой ноте мелкой дрожью, прислонившись к стеклу.

— Я тебе за стул не спасибо скажу, — сказала Мария Петровна. — Я тебе за то, что ты его в вмятину вернул по моему голосу, скажу. Ты его три раза вёл и спрашивал.

— Четыре.

— Четыре, — согласилась она. — Нина так делает. А ты так утром не делал.

Остывшая каша и подсохший у радиатора плед держались в воздухе вместе. Масло в тарелке застыло совсем, и по краю пластины отошла от фарфора серая кромка.

— Я на кухню, — сказала Нина. — У меня суп двадцать минут стоит невключённый.

— Иди.

— Мама, я на кухне. Я буду громко говорить.

— Говори.

Спичка взялась со второго раза. Пламя хлопнуло, пустило серой и пошло ровным синим по всему кругу, и из кухни потянуло разогретой эмалью.

На пороге Нина остановилась.

— Витя. Ты в уборную зайди ещё раз.

— Зачем.

— Ты полку мерил. Ты на ней ничего не трогал?

— Я на ней не трогал.

— Тогда зайди и посмотри.

Свет в уборной горел с того раза. Полка над раковиной просела правым краем на свой сантиметр, и на ней стояли: стакан с зубной щёткой, мыльница, тюбик со скрепкой, пузырёк с притёртой пробкой.

И слева от стакана, у самой стены, в мокром кольце, лежал наперсток.

Металлический, с протёртым до меди верхом, с вдавленными точками по боку, и в одной из точек держалась белая нитка, обрезанная коротко.

— Мам.

— Что.

— У тебя в уборной на полке наперсток.

Пальцы на обвязке встали.

— Он у меня в коробке, — сказала Мария Петровна. — В шкафу, с пуговицами.

— Он тут. Слева от стакана.

— Нина!

— Я тут, мама, я у плиты.

— Ты наперсток в уборную носила?

Нож на доске лёг поперёк. Тапки прошлёпали по коридору, обошли табурет носком, по ножке, и встали на пороге уборной.

Секунд пять там ничего не говорили. Бачок за это время отмерил своё.

— Я его не носила, — сказала Нина.

— Витя?

— Я его первый раз вижу.

Ладонь матери сошла с подлокотника, прошла по табуретке за тарелкой, нашла блюдце, подняла его и положила рядом вверх дном, и остановилась на стакане, не взяв его.

— Я его утром трогала, — сказала она. — Я утром руку в коробку опускала и его там держала. Я его точно держала, он у меня под тремя пуговицами лежал, которые с пальто.

— Мама, может, вчера.

— Я вчера в шкаф не ходила.

Бачок отсчитал по наружной стенке три капли в тряпку.

— Он тут в мокром кольце, — сказал Виктор. — Он тут не минуту стоит.

— Так опиши мне его. Не трогай, опиши.

— Медный сверху, протёртый. По боку точки. В одной точке нитка, белая, обрезана коротко.

Рука её осталась раскрытой на подлокотнике, и большой палец пошёл по воздуху: по верху, по точкам, по нитке. И пошёл второй раз, по тем же точкам, в том же порядке.

— Это он, — сказала Мария Петровна. — Оставь его на полке, где лежит. Нина, и ты не бери. — Пальцы сомкнулись на пустоте. — А теперь мне кто-нибудь скажет, как он туда дошёл.

Сергей входит без подарка

Прокладка лежала в сумке с продуктами, в бумажном пакете с чеком, и пакет промок с угла, потому что рядом потекла пачка кефира.

— Открывай, Нина, это я.

Замок дал два поворота. Дверь пошла, задела обувную полку и встала.

На площадке — рабочая куртка, застёгнутая до горла, две сумки у ног: клеёнчатая и пакет из «Магнита», раздутый и провисший снизу.

— Один раз звонил, — сказала Нина. — Я сразу пошла.

— Я один раз и нажал.

Сумки вошли первыми. Клеёнчатая встала у табурета, пакет — на обувную полку, в то сухое пятно с жёсткими краями, которое натекло с утренней куртки Виктора и успело высохнуть.

— Он протекает, — сказал Сергей. — Снизу. Там кефир.

— Я разберу.

— Ты сначала на пол посмотри.

Под пакетом по линолеуму шла белая полоса, и у плинтуса она собралась в мелкую лужицу с кислым запахом.

С кухни потянуло тёплым — суп стоял на выключенной плите второй час, и к нему примешался лавровый лист.

— Я вошёл! — в сторону комнаты, громко, на весь коридор. — Мама, это я, Серёжа. Я вошёл.

В комнате радиатор держал свою ноту.

Половица у двери в комнату отозвалась под Ниной.

— Она не спит, — сказала она. — Она капли в двадцать приняла и сидит.

— Я слышу, что не спит.

Куртка пошла с плеч — с мокрого ворота на линолеум натекло четыре капли — и повисла на третьем гвозде, рядом с Витиной, подолом к подолу. От неё пошёл запах холодного железа и бензина, и этот запах встал в коридоре поверх кефира.

— Мама, — уже с порога комнаты. — Это Серёжа.

Мария Петровна сидела в кресле, обе ладони на подлокотниках, пальцами вниз по изгибу дерева. Голова её повернулась к двери на четверть и остановилась.

Губы не разошлись.

Виктор поднялся от стола. Половица под ним дала низкий стон, и стекло в серванте тонко отозвалось.

— Приехал.

— Приехал.

Братья стояли в двух шагах друг от друга. Правая рука Сергея поднялась и пошла вперёд, Виктор подал свою, и ладони сошлись — у Сергея подушечки были в чёрной насечке по линиям, несмываемой, и кромка большого ногтя срезана наискось, и от этой руки по чужой ладони осталась на минуту сухая холодная плёнка.