Читать книгу Кому нужна слепая мать (Рен Вольский) онлайн бесплатно на Bookz (7-ая страница книги)
Кому нужна слепая мать
Кому нужна слепая мать
Оценить:

4

Полная версия:

Кому нужна слепая мать


На корточках, с полотенцем в руке, Нина так и осталась. Подол передника лёг на влажное место и впитал его обратно.


— Я тебе ещё скажу, — проговорила она, не поднимая головы. — Я вчера в автобусе заснула.


— В каком автобусе?


— В шестом. Я из собеса ехала, четыре остановки. Я села и проснулась на конечной, у молокозавода. Это две лишние. Я обратно пешком шла, двадцать минут, и у меня в голове было одно: что я у неё капли в двадцать не закапала, а было четверть второго.


Радиатор держал свою ноту.


— И вот этого я боюсь, Витя. Я вот так же сяду в двенадцать и открою глаза в три. А она в это время встанет к стакану, и я не услышу, как она упадёт.


У стола правая ладонь Виктора легла на левое запястье и сжала, и под пальцами косточка отозвалась сухим мелким щелчком.


— Нина.


— Что.


— Я тебе сейчас одно скажу, и ты меня не перебивай. — Пальцы разжались, и на запястье остались четыре белые полосы, которые медленно налились обратно. — Я за эти три дня понял, что я не знаю, как её кормить. Я ей в тарелку залез. Я ей ложку повернул. Я ей стул в среду подвинул на миллиметр, и она меня по стуку поймала. И я вот тут хожу третий день и порчу то, что ты два года ставила.


— Витя.


— Нет, я кончу. — Он не сел. — И поэтому я тебе и говорю про Клинцы. Не потому, что там тепло и клён. А потому, что там это записано. Там в шесть сорок приходит санитарка, и ей это написано в листе: Мария Петровна, тарелка за бортик, ложка справа, черенок к ней. И если одна заболела, приходит вторая и читает тот же лист.


— Там нет такого листа, — сказала Нина.


— Я спрошу, есть ли.


— Ты спроси. — Полотенце она отжала в кулаке, и с него вышло на линолеум ещё, тремя струйками между костяшками. — А я тебе скажу, что в том листе не напишут, что у неё правый подлокотник ниже левого.


Ложка на тарелке у кресла лежала теперь правильно, черенком к матери, и каша под ней встала плотной пластиной с жёлтым пятном в середине. По краю пластины отошла от фарфора серая кромка.


На столе, рядом с чашкой, телефон Нины дрогнул по клеёнке — глухо, в два такта, и после третьего такта поверх дрожи вступила тонкая заводская трель.


— Это Валя, — сказала мать.


Трель прошла ещё раз.


— Нет. — Голова её повернулась на четверть. — Это Серёжа. У Вали аппарат другой дрожит, у неё подольше.


— Серёжа.


— Я по тебе узнала, Нина. Ты замолчала на полуслове.


Телефон Нина взяла, посмотрела на экран и положила обратно на клеёнку, экраном вверх, и нажала сбоку.


— Серёжа, ты на громкой. Мама слушает.


— Я вижу, что мама слушает. — Голос вышел из телефона плоским, сжатым до жести, и за ним шло: мотор на холостых, поворотник, щётка по лобовому стеклу. — Мама, ты там?


— Я тут. Я в кресле.


— Я в машине. Я Таню в область везу, у нас в девять тридцать. Я вам в две минуты.


— Говори.


— Я сегодня приеду. В десять вечера, может, в половине одиннадцатого, если на объездной не встану. Воронину я вчера сказал, что не приеду, он мне смены не закрыл. Нина.


— Я тут.


— Ты дверь мне открой сама, не мать. В десять вечера она к двери не ходит.


— Я открою. Я буду до одиннадцати.


— Ты до одиннадцати не будешь, ты в полдвенадцатого домой уйдёшь и в семь придёшь. — Щётка прошла по стеклу дважды, и на втором ходу взвизгнула насухо. — Ты сегодня ночью ночуй у себя. Я приеду и сяду.


— Ты сядешь?


— Я на одну ночь сяду. Я на диване. Витя там?


— Тут, — сказал Виктор.


— Витя, вот что. Ты мне до вечера одно сделай. Ты мне напиши лист.


— Какой лист.


— Расходы. — Поворотник щёлкнул и выключился. — Не доплату в Клинцы, её я знаю. Я хочу знать, сколько она стоит там, где она сейчас сидит. За месяц. Всё.


— Что всё?


— Всё, Витя. Квартплата. Свет. Телефон. Лекарства, по названиям и по ценам. Капли эти её, сколько пузырёк и на сколько дней хватает. Валя, сколько ей выходит, хоть пирожками, пирожки тоже в деньгах. Такси в областную и обратно. Пелёнки, если есть пелёнки. Лампочки. Прокладка на бачок, я её везу, она триста сорок.


— Это я к вечеру не соберу.


— Собирай сколько соберёшь. Но ты к вечеру мне положи лист, и в нём чтоб каждая строчка была с цифрой, а не «ещё по мелочи».


Телефон лежал на клеёнке, и Нина смотрела на него, на рыжее пятно от утюга рядом с ним.


— Серёжа.


— Да.


— А кто тебе это скажет? Цены эти.


— Ты.


— Вот, — сказала Нина.


— Что «вот»?


— Ничего. — Чашку она взяла и поставила обратно, не выпив; на клеёнке остался мокрый круг. — Ничего, Серёжа. Я скажу. Я их и так наизусть.


— Я знаю, что ты наизусть. Я поэтому и говорю Вите писать, а тебе говорить. Потому что ты их два года наизусть держишь, и они оттого нигде не лежат.


Из телефона пошёл второй голос, женский, неразборчиво, и Сергей ответил в сторону: сейчас, два поворота.


— Мама.


— Я тут.


— Я в десять вечера.


— Приезжай, — сказала Мария Петровна. — Только ты в десять вечера не начинай мне считать. Я в десять вечера капли приняла и спать хочу.


— Я не буду считать в десять. Я в десять прокладку поставлю.


Экран на клеёнке погас, подержал в себе отражение потолка и стал чёрным.


Телефон перешёл в карман передника и лёг там ребром по бедру.


Часы над дверью были без стрелок с весны, рама со стекла снята, и внутри, на циферблате, лежала скрученная резинка.


— Витя, сколько?


— Без двадцати восемь.


— Мама, пойдём.


Кресло отпустило её в три приёма: сначала обе ладони в выемки на подлокотниках, потом корпус вперёд, потом Нинино предплечье под её правую кисть.


— Я беру тебя под правую, — сказала Нина.


— Бери.


— Встали. Стоим. Я не тяну.


Они пошли. Три шага до двери, порожек на половину ладони, и на этом порожке Мария Петровна приподняла ногу выше, чем нужно, и опустила её мимо, на край.


Корпус у неё пошёл влево. Нина увела своё плечо под этот крен, и обе встали.


— Я тут, — сказала Нина. — Я тебя держу. Ты стой и дыши.


— Я стою.


В коридоре пахло обувью и мокрой штукатуркой с лестницы.


— Нина.


— Да.


— Это я нога не послушалась. Это не порожек.


— Я знаю.


— Ты Вите не говори.


— Я тут, мам, — сказал Виктор из комнаты.


Молчание держалось три такта радиатора.


— Ну и слушай, — сказала мать. — Ну и пиши в свой лист.


Они ушли. Дальше были звуки: вода в бачке, который течёт, вентиль, который срывается на половине оборота, короткий плеск в раковину, полотенце с гвоздя.


В комнате остался один Виктор.


Папка стояла на подоконнике ребром, прислонённая к раме, рядом с банкой и пузырьком. Мокрый угол её высох и остался вдавленным, с бугром по линии сгиба. Наклейка в правом верхнем углу держала на себе синее облачко расплывшихся чернил и читалась от самой двери: «Отделение № 2. Условия и перечень услуг».


Резинки сошли с углов. Пружина скоросшивателя разжалась с металлическим вздохом.


Первый лист — типографский, с водяным гербом. Второй — четвертушка с косым чужим почерком и припиской в три слова внизу: «спросить Г. И.»


Третий был сложен вдвое и до сих пор не разворачивался.


Лист оказался в две колонки, и наверху стояло: «Перечень услуг, оказываемых за отдельную плату». Дальше шли строки, и у каждой справа стояла цифра. Стрижка — сто пятьдесят. Выезд сестры по району — шестьсот. Стирка личных вещей, за килограмм — сорок. Сопровождение на госпитализацию — восемьсот. Санитарно-гигиенические процедуры сверх нормы — по тарифу. Абонентская плата за холодильник в комнате — двести.


Строки «ложка справа, черенок к ней» в этом листе не было. Строки «полотенце сгибом» не было. Строки «стакан на три сантиметра левее» не было.


Из уборной пошёл шум воды, и после него — голос матери, ровный, в сторону коридора: Нина, ты мне рукав не закатывай, я его сама.


Лист лёг на стол. Не на жжёное кольцо: кольцо было занято, там стояла тарелка, снятая с табуретки, пока их не было.


Каша в ней уже держала форму тарелки. Масло застыло неровным жёлтым пятном, и от края пятна к бортику шла сухая трещина.


Бумага легла рядом, вплотную, краем к краю.


Тапки без задников дошли до порога, обошли табурет с газетой носком, по ножке, и встали на половице.


— Мы вошли, — сказала Нина. — Обе.


Потом она увидела стол.


— Витя. Ты тарелку зачем унёс?


— Я верну.


— Ты её уже унёс.


— Я верну, Нина.


Мария Петровна стояла в дверях, держась за её предплечье, и голова у неё была повёрнута к столу — на звук или на память.


— Что там у вас?


— Тарелка твоя на столе, — сказала Нина. — И бумага рядом.


— Какая бумага?


Ответа сразу не было. Радиатор щёлкнул и перешёл на верхнюю ноту, и ложка в стакане на табуретке пошла по этой ноте мелкой дрожью, прислонившись к стеклу.


— Это из папки, мам, — сказал Виктор. — Это у них список того, что за деньги отдельно. Я его вчера не читал.


— И что там?


— Там стрижка сто пятьдесят. Там стирка по сорок за килограмм. Там холодильник двести в месяц.


— А ложка?


— Ложки там нет.


Пальцы матери сошли с Нининого предплечья, нашли спинку венского стула и легли на неё.


— Вот и положи его туда, где он лежит, — сказала Мария Петровна. — К каше. И пусть они там рядом полежат до Серёжи.

Порядок вещей

Рулетка нашлась в сумке, под пустым пакетом из-под хлеба, — жёлтая, с облупленным боком и прикушенным кончиком ленты. Пружина внутри щёлкнула, когда из корпуса вышло двадцать сантиметров и ушло обратно с визгом. Металлическая кромка оставила на подушечке большого пальца белую полоску.


— Это что? — сказала Мария Петровна из кресла.


— Рулетка.


— Зачем она тебе у меня?


— Я хочу пройти по квартире и записать, где у тебя опасно.


Радиатор держал свою ноту. Лист с перечнем услуг лежал на клеёнке рядом с тарелкой, край к краю, и каша в тарелке стояла плотной пластиной, и жёлтое пятно масла в середине её уже не блестело.


Из кухни пошла вода — Нина наливала кастрюлю под струю, и струя била в донце с жестяным звоном.


— Нина! — позвал он. — Иди сюда на пять минут.


Вентиль дошёл до упора, сорвался на половине оборота, дал в раковину короткий плеск. Тапки без задников прошлёпали по коридору, обошли табурет с газетой носком, по ножке, и встали на пороге.


— Я вошла. С мокрыми руками.


— Я хочу обойти квартиру. С рулеткой и с бумагой. Кухня, коридор, уборная. Я буду писать, где у неё риск.


Полотенце со спинки стула Нина взяла обеими руками, и на махре остались два тёмных отпечатка ладоней. Сложила вдвое, потом ещё вдвое, и углы не сошлись — вылез язычок махры, сантиметра на два.


— Хорошо, — сказала она.


Рулетка легла на стол, кончиком ленты внутрь, и карандаш вывел поверху листа первое слово.


— Я дам. — Полотенце легло на спинку. — Ты пиши. Только ты пиши в два столбца.


— Какие два.


— В первом — где опасно. Во втором — что за это держится.


Мария Петровна положила обе ладони на подлокотники, пальцами вниз по изгибу дерева.


— Вы что, меня мерить пошли?


— Квартиру, мам.


— Квартира у меня тридцать один год, Витя. Я её мерила ногами. Она от кровати до стены полтора моих шага.


— Я в сантиметрах хочу.


— А я в своих шагах хожу. Ты мне сантиметры на пол положишь?


Стул отошёл от стола. Половица под ним прошла двойным глухим стуком через шов.


— Я с вами пойду, — сказала мать.


— Сиди, мама.


— Я с вами пойду. Вы там без меня начнёте двигать.


Подъём занял три приёма: обе ладони в выемки на подлокотниках, корпус вперёд, потом Нинино предплечье под её правую кисть. Кресло выдохнуло пылью из-под чехла.


— Я беру тебя под правую.


— Бери.


— Встали. Стоим.


Порожек на выходе из комнаты был на половину ладони. Нога пошла к нему носком, нащупала, поднялась, встала за ним — и крен вправо выровнялся сам, потому что левая рука легла на обмотанный угол шкафа, туда, где серые языки отошедшего скотча свисали до самой кромки. Языки качнулись и прилипли к тыльной стороне кисти.


В коридоре пахло обувью и мокрой штукатуркой с лестницы. Куртка Виктора висела на втором гвозде, и под ней на обувной полке лежало сухое пятно с жёсткими краями.


Листок — четвертушка от типографского бланка, оборотной стороной вверх — лёг на край полки. Карандаш пошёл по нему: сверху слева «опасно», сверху справа черта, и за чертой пусто.


— Первое, — сказал Виктор. — Табурет.


Табурет стоял в коридоре на полпути, у стены, и на нём лежала газета, сложенная вчетверо, сгибом к двери.


— Он тут в проходе. Коридор у тебя шириной... — лента вышла с визгом, легла от плинтуса до плинтуса, — девяносто четыре. Табурет отъедает тридцать пять. Остаётся пятьдесят девять, а тебе надо проходить с рукой по стене.


— Я прохожу.


— Ты его носком каждый раз пробуешь. Я видел.


— Я его пробую, потому что я его ищу, — сказала мать.


Карандаш встал.


— Как это ищешь?


— Нина.


— Я тут.


— Скажи ему.


Позади, у двери в комнату, половица под Ниной ничего не отвечала — в коридоре половиц не было, линолеум на мастике, с двумя полотнищами и швом посередине.


— Он у неё отметка, Витя, — сказала она. — Коридор длинный, восемь шагов. Она от комнаты идёт по стене, и у неё на четвёртом шаге табурет. Если табурет есть — значит, она дошла до половины и дальше дверь в уборную справа. Если табурета нет, у неё в коридоре нет ничего.


— А газета?


— А газета сгибом к двери. По сгибу она понимает, с какой стороны дверь.


Лента вернулась в корпус рывком и прищемила палец. Костяшки на правой руке Виктора побелели в четырёх местах и медленно налились обратно, и под ногтем указательного осталась красная нитка.


— Это я понимаю, — сказал он. — Я всё равно пишу. Я пишу: табурет в проходе, пятьдесят девять остаётся. И справа, во второй столбец: отметка на четвёртом шаге, не убирать.


— Вот, — сказала Нина. — Теперь ты пишешь.


Уборная была за дверью, которая не закрывалась до конца: от сырости повело полотно, и внизу оставалась щель на палец. Выключатель снаружи, слева, и под ним на обоях вытертое светлое пятно от ладоней — чужих ладоней, не её.


— Мама, я свет зажёг, — сказал Виктор.


— Мне-то зачем.


— Я себе.


Кафель на полу был в четыре плитки шириной. Три из них держались, четвёртая, у стояка, качалась под пяткой с глухим деревянным звуком, и по шву вокруг неё шла серая дорожка затирки, вымытая до основы.


Нога Виктора нажала на неё дважды. Плитка отдала в колено, в пятку, в самый низ живота.


— Плитка.


— Она ходит, — сказала мать от двери. — Она у меня с осени ходит.


— Ты по ней наступаешь?


— Я на неё наступаю правой, когда разворачиваюсь к раковине. Она подаётся, и я по ней знаю, что я встала правильно.


Карандаш пошёл в оба столбца сразу.


Над раковиной держалась полка — пластмассовая, на двух шурупах, и один шуруп вышел из дюбеля наполовину, так что правый край полки просел на сантиметр. На полке стояли: стакан с зубной щёткой, мыльница с остатком мыла, тюбик, свёрнутый с конца и перехваченный скрепкой, и пузырёк с притёртой пробкой, в котором ничего не было.


Бачок капал. Не в чашу — по наружной стенке, и под ним на кафеле стояла тряпка, сложенная в четыре слоя, тяжёлая, с бурым разводом по кромке.


— Серёжа прокладку в десять вечера привезёт, — сказала Нина.


— Это я написал ещё утром.


Пальцы матери дошли по наличнику до его конца и сошли на пустоту.


— Витя. Ты в уборной стоишь?


— Стою.


— Выйди. Мне там тесно вдвоём.


Коридор принял обоих. Плечом в проёме Виктор задел наличник, и дверь осталась открытой на ширину тела, и щель под ней тянула холодом от стояка — холод шёл по голени вверх, до самого колена.


— Второе, — сказал Виктор уже в кухне. — Плита.


Кухня была два шага в ширину. Вентили на плите стояли в ряд, четыре, и у второго слева отломился ободок, и вместо него на штоке держалась накрутка из синей изоленты, затянутая до блеска.


Спичечный коробок лежал на подоконнике, в светлом пятне, между солонкой и банкой, и из коробка торчали четыре спички головками наружу — наготове.


— Ты сама газ зажигаешь?


— Зажигаю.


— Этот вентиль с люфтом. Пламя на малом распадается в отдельные точки, а потом поднимается обратно по всему кругу. Я это утром видел.


— Оно садится и поднимается, — сказала мать. — Я его на слух держу. Там, когда он на малом, он шипит ровно. А когда он сорвался, он шипит без хлопка, и тогда я вентиль обратно и спичку новую.


— А если он сорвался, а ты не услышала?


— Тогда я его понюхаю.


— Мам.


— Я нюхаю, Витя. У меня нос работает. — Ладонь её легла на край плиты, на белую эмаль, и прошла по ней до самой решётки, собрав на мизинец серый налёт. — Я тут с семьдесят восьмого года варю. Я тут пригорелое молоко нюхаю, которого двадцать лет нет.


Карандаш в правом столбце написал: слух, запах, четыре спички головками наружу.


В левом — ничего.


— Витя, — сказала Нина. — Ты газ не пиши.


— Я его обязан написать.


— Пиши. Но ты рядом напиши, что я ей в семь утра плиту зажигаю и в двадцать проверяю вентили рукой, все четыре. И что она сама варит один раз в неделю, в воскресенье, когда меня нет.


— Я варю в воскресенье, — подтвердила мать.


— Что ты варишь?


— Яйцо. Я его ставлю в холодную и считаю до двухсот.


Свет из окна лежал на клеёнке плоской серой полосой, без блеска. Во дворе шёл кто-то с пустой тележкой по мокрой плитке, и плитка у второго подъезда отзывалась на каждый стык.


Между рамами, на пожелтевшей вате, лежали два августовских мотылька. Один из них с утра перевалился на бок и больше не двигался; у второго сквозняк поднял и опустил крыло, и опять поднял.


— Третье, — сказал Виктор. — Стул.


Венский стул у стола стоял передними ножками в двух вмятинах. Левая сидела в своей ободом, правая — краем, на миллиметр мимо.


Рука его легла на спинку и подняла стул на два пальца от пола. Лак на гнутой спинке был тёплый с той стороны, где его грел радиатор.


Стул пошёл к стене — туда, где между буфетом и углом было свободно, и где никто бы на него не наткнулся.


Половица у буфета ответила. Нина встала на неё и стояла.


— Витя.


— Я его на полметра.


— Поставь, где был.


— Нина, он у неё между столом и дверью. Она от стола идёт и задевает его бедром.


— Она его бедром не задевает. Она его бедром находит.


Голова матери повернулась на звук — не к ним, к буфету, где только что скрипнуло.


— Вы стул двигаете, — сказала она.


Тишина держалась два такта радиатора.


— Я двигаю, — сказал Виктор.


— Поставь.


— Мам.


— Витя. Поставь, где он стоял, и больше его не бери в руки.


Передние ножки встали обратно. Левая — в вмятину ободом, сразу. Правая — после короткого шарканья, мимо, и Нина прошла три шага, присела на корточки и подвинула её двумя пальцами. Колени её щёлкнули на подъёме.


— Поправила, — сказала она.


— Спасибо.


Карандаш над листком висел и не шёл.


— Я тебе теперь скажу, — проговорила Мария Петровна, — почему я тебе не дала.


— Скажи.


— Я у тебя в столбце не стул. Я у тебя — четыре предмета на восемь шагов. Шкаф с обмоткой, табурет, плитка в уборной, стул у стола. И больше у меня в квартире нет ничего. Остальное — воздух.


— Там ещё холодильник.


— Холодильник пятый, и он гудит, он сам говорит, где он. А эти четыре молчат. И если ты один из них отодвинешь на полметра, у меня в этом месте будет не полметра. У меня будет вся квартира незнакомая.


Лист с двумя столбцами лёг на клеёнку, рядом с перечнем услуг, и оба листа оказались впритык, край к краю, и в правом столбце было написано вдвое больше, чем в левом.


— Я записал, — сказал Виктор. — Я записал и это.


— Ты записал, а рулетку свою в сумку убери.


— Я ещё коридор не домерил.


— Домеряй без меня, — сказала мать. — Нина, я в уборную.


— Идём. Я под правую.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

1...567
bannerbanner