Читать книгу Кому нужна слепая мать (Рен Вольский) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Кому нужна слепая мать
Кому нужна слепая мать
Оценить:

4

Полная версия:

Кому нужна слепая мать


Резинки лежали на столе параллельно друг другу, и одна у самого края. Пальцы его взяли первую.


— Нина. Сядь.


Взгляд Нины ушёл на стул. Стул стоял в своих вмятинах, обеими передними ножками.


— Я сяду, — сказала она. — Только я сначала газ уберу.


— Иди.


— Витя.


— Что.


— Ты открывай при ней, — сказала Нина уже с порога. — Не до меня. Я из кухни слышу.


Резинка сошла с угла и легла на клеёнку третьей, рядом с двумя.


— Мам. Я открываю.


— Открывай, — сказала Мария Петровна и положила обе ладони на подлокотники. — И читай громко. У меня тут радиатор гудит.

Папка на клеёнке

Резинка сошла с третьего угла и легла на клеёнку четвёртой, в ряд с остальными. Картон на обложке распрямился не весь: угол, размокший вчера, остался вдавленным и держал на себе след большого пальца.


— Я открыл, — сказал Виктор.


— Слышу. — Мария Петровна положила обе ладони на подлокотники, пальцами вниз по изгибу дерева. — Громче читай. Радиатор.


Из кухни пошёл стук крышки — суп сняли с огня и накрыли. В комнату потянуло разваренной картошкой и лавровым листом, и к этому примешался мокрый шерстяной дух от пледа, подсохшего у радиатора. Потом тапки без задников прошлёпали по коридору и встали на пороге, у самой половицы.


— Я вошла, — сказала Нина. — С полотенцем. Я у двери постою.


— Садись.


— Я постою.


Скоросшиватель внутри папки разжался с металлическим вздохом. Первый лист был типографский, с водяным гербом в углу и телефоном в три строки. Второй — от руки, на четвертушке, чужим косым почерком.


— Первая бумага у них общая, — сказал Виктор. — Называется «Условия приёма». Я её читаю всю, с пунктами.


— Читай.


— Пункт один. Приём осуществляется по письменному заявлению самого получателя услуг либо его законного представителя.


Пальцы матери сошли с подлокотника и легли на обвязку пледа.


— Это я.


— Это ты.


— Витя, — сказала Нина от двери. — А если она заявления не напишет?


— Тогда никто её туда не повезёт.


— А законный представитель — это кто у нас? Ты?


— Никто. — Лист лёг на клеёнку. — У мамы дееспособность не ограничена, доверенности мы не делали. Пока она сама не подпишет, бумага мёртвая. Я у Галины Ивановны спросил прямо: может человек отказаться на входе? Она сказала — может и на третий день, расторгают по заявлению, забирают родные.


— А забирать на день можно? На Новый год, домой?


— Можно, с отметкой у сестры-хозяйки. И приходить можно каждый день, с десяти до восьми, кроме карантина по гриппу.


— Телефон у неё там будет?


— Телефон у неё свой. — Виктор помолчал. — Розетка у койки одна, зарядку я привезу с длинным шнуром.


— Дальше читай, — сказала Мария Петровна.


— Пункт два. При приёме предоставляются: паспорт, полис, справка об инвалидности, выписка из истории болезни, флюорография не старше года, анализы на кишечную группу и дифтерию.


— Флюорографию мне делали в областной, — сказала Мария Петровна. — Весной. Нина возила.


— В апреле, мама, — сказала Нина от двери. — В апреле, значит, в апреле она просрочится. И везти тебя на анализы в поликлинику, где второй этаж без лифта.


— Там есть выездная сестра, — сказал Виктор. — За отдельные деньги. Шестьсот рублей выезд.


— Шестьсот до нашего города?


Лист дрогнул в руке. Внизу, мелким, шло примечание в две строки.


— Нет, — сказал он. — Шестьсот у них по району. До нас — по километражу.


— Ага, — сказала Нина.


Радиатор щёлкнул и перешёл на верхнюю ноту. Во дворе кто-то открыл машину, и сигнализация отозвалась двумя короткими.


— Витя.


— Да, мам.


— Ты мне эти пункты до вечера читать будешь, а я из них ничего не возьму. — Обвязка шла под пальцем, палец за палец. — Я тебя про другое спрошу. Там день какой?


— Какой день?


— От подъёма. В шесть у них что? В семь? Я встаю в пять сорок, потому что радио в шесть даёт время, и я по нему сверяюсь. А у них что в пять сорок?


Бумага опустилась на клеёнку, на яблоки.


— В пять сорок у них темно.


— Это я знаю.


— Нет, мама, я не про то. У них в коридоре всю ночь горит лампа, одна, над постом. И в пять сорок она горит. А подъём по корпусу в семь.


— Что значит подъём?


— Значит, в семь приходят.


— Кто приходит?


— Санитарка. Их две на корпус в утреннюю. — Четвертушка с косым почерком перевернулась под пальцами. — Я это у Галины Ивановны переспросил и записал. В семь обход, кому надо — поднимают и ведут, кому надо — моют в постели. Потом завтрак, в восемь, в столовой первого этажа или в комнату, если лежачий. Потом лекарства. Потом до обеда они сами.


— Сами — это как?


Молчание держалось секунды четыре.


— Сидят, — сказал он. — Радио в холле. Телевизор в холле.


— А я где сижу?


— Где хочешь.


— Я спрашиваю: где я сижу. — Голос у матери не поднялся, но стал сухим и ровным — половица без ковра. — Витя, у меня тут кресло. Я его нашла в семидесятом году в комиссионном, и у него подлокотник правый ниже левого, потому что я на него всю жизнь локоть кладу. Я в него сажусь и у меня спина не болит. А там я во что сажусь?


— Там стулья. С мягким.


— С мягким.


— И одно кресло в холле.


— Одно, — сказала Мария Петровна. — На четырнадцать человек.


— Четырнадцать — это лежачие на сестру. Там в корпусе двадцать шесть.


Нина отошла от двери и переложила полотенце на другое плечо.


— Двадцать шесть на одно кресло.


— Нина.


— Я считаю. Ты сам считал всю ночь, ты и говорил.


Клеёнка под ладонью была тёплой от руки и холодной в двух сантиметрах правее. Мозоль прошла по розовым пятнам, выцветшим до основы, и собрала с них сухую крошку хлеба.


— В обед суп и второе, — сказал он. — Диетический стол есть, пятый и девятый. В четыре полдник. В шесть ужин. В девять обход, капли, кто на ночь просит — дают. В десять свет в комнатах гасят, в коридоре остаётся.


— Кто гасит?


— Санитарка.


— А если я не хочу в десять?


— Мам, у тебя свет и так не…


Слово остановилось на половине.


Пальцы матери замерли на обвязке.


— Доскажи, — сказала она.


Щетина под ладонью отозвалась шорохом, и этот шорох был громче радиатора. В правом запястье щёлкнуло сухо, мелко, где-то в косточке.


— У тебя свет не включён, — сказал Виктор. — Я вчера три часа тут сидел и не заметил, что мы с тобой в темноте.


— А я заметила.


— Как?


— По тебе. Ты в двенадцать сказал «я тебе почитаю» и к выключателю не пошёл. Значит, тебе было видно от окна. Значит, был день. — Она помолчала. — Я тебе вчера сказала: я весной свет различала. Окно от стены. Теперь не различаю. Теперь у меня от окна тепло, Витя. Я к нему щёку поворачиваю, и щека мне говорит, вышло солнце или нет. И тянет по низу, от рамы, холодным, в одну щиколотку. И плитка у второго подъезда к вечеру стучит часто, потому что с работы идут, а в обед редко. Я из этого утро от вечера беру, когда радио молчит.


Серый прямоугольник двора лежал у неё за плечом, в нём стоял дворник, уже без лопаты, и курил, повернувшись к мусорным бакам.


— В той комнате окно на юг, — сказал Виктор.


— Это ты мне третий раз говоришь.


— Я тебе про тепло говорю. Я вчера в обед вошёл и руку на подоконник положил — подоконник греется. И на батарею положил. Горячая, не чуть тёплая. У них котельная на территории, своя, они от города не зависят и в октябре топят с пятнадцатого.


— Это тебе Галина Ивановна сказала.


— Это я на батарее подержал. А Галина Ивановна сказала, что у них на посту термометр и утром пишут в журнал: двадцать два, двадцать три. И если в комнате сдуло, из кладовой несут масляный обогреватель и второе одеяло, под пятку. Я этот обогреватель видел, он в кладовой стоит, три штуки, и шнуры смотаны.


— А окно у них на зиму чем заклеено?


— Не заклеено. Там рамы новые, белые, в одну створку.


— Значит, от окна по полу не потянет. — Палец пошёл по обвязке. — А клён у стекла есть?


— Есть. В полутора метрах. Сейчас без листьев.


— А в июне он с листьями.


— С листьями.


— И тогда у меня до полудня в окне тепла нет.


Папка лежала между ними, на жжёном пятне, и больше его не прикрывала: раскрытая, она ушла углами в стороны, и пятно от кастрюли вышло наружу чёрным кольцом.


Нина присела на корточки у кресла и подвернула край пледа, который сполз по правому колену на палец.


— Мама, у тебя тут. Я подворачиваю.


— Подворачивай.


Руки у Нины двигались короткими сцеплёнными движениями: край, угол, прижать под бедро, проверить ладонью, что не висит.


— Витя, — сказала она, не поднимаясь. — Тридцать восемь.


— Да.


— Пенсия у неё шестнадцать четыреста.


— Шестнадцать четыреста восемьдесят, — сказала Мария Петровна. — С февраля.


— Они её берут в зачёт. Значит, разница двадцать одна с чем-то.


— Двадцать одна пятьсот двадцать, — сказал Виктор.


— Каждый месяц.


— Каждый.


— Это у тебя сколько?


Кулак сжался на клеёнке и отпустил. Под большим ногтем темнела полоска от вчерашнего сайлентблока, не домытая.


— У меня сорок две на руки, — сказал он. — У Лены пятнадцать, и она до февраля на больничном по колену, ей платят шестьдесят процентов.


— Значит, половину твоих.


— Половину.


— А у тебя квартира в ипотеке, — сказала Нина, вставая. — Ты в прошлом году говорил, восемь лет осталось.


— Семь.


— И ты сюда положишь двадцать одну пятьсот.


— Я положу.


— Сколько?


Радиатор гудел. Банка с физалисом стояла слева от пузырька, и сплющенный оранжевый фонарик лежал между ними, отломанным краем к стеклу.


— Я не знаю, — сказал Виктор.


— Вот.


— Я не знаю, Нина. Я тебе соврать могу, что всегда. Я год вытяну точно, у меня на зиму отложено на машину, машина подождёт. Второй год я вытяну, если не сломаюсь.


— А если сломаешься?


— Тогда я приду к тебе и к Серёге.


— Ко мне с чем? — Нина взяла с клеёнки первый лист, посмотрела на него и положила обратно, чуть мимо прежнего места. — У меня двадцать девять. У меня дочь в Твери с двумя детьми, и я ей в сентябре восемь тысяч отправила, потому что у них там садик частный, потому что в государственный очередь.


— Я знаю.


— Ты не знаешь. Ты это первый раз сейчас слышишь.


Половица у буфета ответила — Нина встала на неё, и голова Марии Петровны пошла на звук.


— Ты у буфета.


— У буфета, мама.


— Витя. А третий у нас кто?


— Серёга.


— Серёга, — повторила мать. — Он мне звонил в субботу. Говорил восемь минут. Спрашивал, не течёт ли у меня бачок.


— Бачок течёт, — сказала Нина. — Я ему сказала.


— И что он?


— Сказал, приедет в выходные с прокладкой.


— В какие выходные?


Нина не ответила.


Ложка в пустой тарелке дрогнула — дрогнул стол под переложенным локтем.


— Я ему вчера вечером писал, — сказал Виктор. — С автовокзала ещё, пока ждал. Про Клинцы. Он прочитал.


— И что?


— Ничего.


— Витя.


— Ничего, мама. Галочки стоят, ответа нет.


Правая рука сошла с подлокотника в воздух рядом с креслом, где стоял табурет. Ребро ладони прошло по табуретке от себя к себе. Стакан нашёлся сразу — так и стоял, сдвинутый вчера на три сантиметра влево и оставленный там. Блюдце легло на угол табурета, три глотка ушли, стакан вернулся точно в то же мокрое кольцо.


Блюдце сверху.


— Теперь так, — сказала она. — Нина. Ты мне который раз в этом разговоре про деньги сказала?


— Я считаю.


— Ты считай. Я тебе про другое. Ты мне скажи, кто меня там вечером спать поведёт.


— Там санитарка, мама, — сказал Виктор.


— Я не тебя спросила. Я Нину спросила.


Полотенце сползло с плеча Нины и повисло на спинке стула, одним углом ниже другого.


— Я не знаю, — сказала Нина.


— Вот. — Ладони матери вернулись на подлокотники, ровно, симметрично. — А здесь ты знаешь. Здесь ты меня в двадцать поведёшь, и ты мне капли закапаешь, и ты меня до уборной подождёшь за дверью, и ты мне скажешь: мама, я тут стою, не торопись. Ты это два года говоришь. И ты это ещё сколько будешь говорить?


Пальцы Нины сомкнулись на спинке стула. Дерево скрипнуло в стыке.


— Я буду.


— Сколько, Нина?


— Пока надо.


— Это не ответ.


— А какой тебе ответ надо? — Голос у неё остался ровным, кухонным, которым перечисляют, что купить. — Чтоб я тебе сказала «всегда»? Я скажу. Мне не трудно слово сказать. Мама, всегда. Вот.


— Это ты сейчас мне в лицо сказала.


— В лицо.


— А Витя слышал.


— Слышал, — отозвался Виктор.


— И теперь он тебе поверит и в свои Клинцы больше не позвонит. И будет у нас всё как было. И ты будешь в полдвенадцатого домой ходить два квартала, и у тебя в воскресенье нестиранное стоять будет, и дочь ты в сентябре звонила.


Крышка на кухне тихо осела на кастрюлю — пар дошёл до неё и выпустил изнутри.


— Мама.


— Что.


— Не надо так.


— Надо так, — сказала Мария Петровна. — Витя. Ты мне вчера сказал: у Нины смена не кончается. Ты это хорошо сказал. А теперь ты мне скажи: ты зачем сюда приехал. Про место я поняла. Я тебя про тебя спрашиваю.


Венский стул не дал ни звука, только подклеенная перекладина тронула пятку сквозь носок.


Правая ладонь легла на левое запястье и сжала. Под пальцами косточка отозвалась тем же сухим щелчком.


— Третьего числа, — сказал Виктор.


— Это ты мне рассказывал.


— Я тебе про двадцать минут рассказывал. Я тебе не рассказывал, что я делал на двадцать первой.


Пальцы матери остановились на обвязке.


— Я трубку не положил, — сказал он. — Валя говорит: подошла, всё, кран. И я ей говорю: спасибо, Валентина Сергеевна, спокойной ночи. И кладу. И стою в коридоре в одном носке. Второй я снял, пока ходил, и он у меня в руке был, мокрый, я в нём на балкон выходил.


— Дальше.


— Дальше на кухню, и сел. И сижу. И у меня в голове не кран. У меня в голове, как мне позвонят во второй раз, и Валя скажет не про воду.


— И?


— И я этот второй раз просидел весь. — Мозоль прошла по клеёнке, туда и обратно, по розовому пятну. — Я просидел, как я одеваюсь. Как я в справочную звоню, а автобуса нет до шести сорока. Как я семь часов еду и у меня телефон в руке. Как я сюда вхожу, а дверь уже открыта, потому что её кто-то открыл до меня. И вот до этого места я дошёл, и у меня руки затряслись, и я встал и выпил воды из-под крана, и Лена проснулась и спросила, что я тут делаю в половине двенадцатого.


Во дворе хлопнула дверца, и машина тронулась по мокрой плитке с длинным шуршанием.


— И ты ей что сказал? — спросила мать.


— Я ей сказал: ничего. Иди спать.


— А мне ты теперь сказал.


— Тебе сказал.


— Витя. — Правая рука поднялась и легла в воздух, ладонью вверх, на уровне груди, в пустоту между ними. — Дай руку.


Пальцы легли в её ладонь.


Держала не крепко. Большой палец пошёл по его ногтю, по тыльной стороне кисти, по мозоли у основания большого пальца, по ободку кольца. Сантиметр за сантиметром. На третьем круге палец остановился на запястье, там, где он сам его сжимал минуту назад, и постоял.


— Вот теперь я поняла, что ты привёз, — сказала Мария Петровна.


— Мам.


— Молчи. — Ладонь не отпустила. — Ты привёз мне папку. А в папке у тебя лежит твоя кухня и твоя половина двенадцатого. И ты хочешь, чтобы я тебе её из головы вынула. И я бы тебе её вынула, Витя. Я мать. Мне тебя жалко больше, чем себя.


У буфета стояла Нина и не двигалась, и половица под ней ничего не отвечала.


— Но я тебе её вынуть могу только одним способом, — сказала мать. — Я должна выйти отсюда и сесть в автобус. И тогда у тебя в коридоре никто в носке стоять не будет. И у Нины смена кончится. А у меня кончится всё.


Пальцы её разошлись и отпустили. Рука вернулась на подлокотник.


— Это не всё, — сказал Виктор.


— Это всё, сынок. — Ровно, без нажима. — Я сегодня утром до кухни дошла и полотенце перевесила. Сгибом к стене. Это у меня работа. Больше у меня работы нет. И если у меня эту работу забрать, я буду сидеть в одном кресле на двадцать шесть человек и ждать, когда в семь придут.


— Там Галина Ивановна предупреждает, — сказал он. — Она при мне сказала: Пётр Семёнович, я беру вас под правую. И подождала.


— Это ты мне четвёртый раз говоришь. — Мария Петровна помолчала. — А ты у Петра Семёновича спросил, как его по имени-отчеству зовёт вторая смена?


Папка на клеёнке лежала раскрытая, и первый лист с водяным гербом сдвинулся с того угла, куда его положила Нина, — на половину ладони, в сторону солонки.


— Не спросил, — сказал Виктор.


— Вот.


— Я спрошу.


— Когда?


— Я им сегодня позвоню.


— Сегодня, — отозвалась Нина от буфета. — Витя. А ты спроси ещё, чего она тебе не показала.


— Что не показала?


— Я не знаю. Я там не была. Я тебе говорю: ты приехал в обед, и тебя водила та, которая в смене, и ты видел то, что она тебе показала. Ты у них в четыре утра был?


— Не был.


— А я тут в четыре утра была. В прошлый вторник. И я тебе про тот вторник не говорила, потому что ты бы сразу в Клинцы позвонил.


Голова матери повернулась к ней. Шейный позвонок сухо щёлкнул под платком.


— Нина. Ты во вторник в четыре утра тут была?


Полотенце со спинки стула Нина взяла обеими руками, сложила вдвое, потом ещё вдвое, и углы у неё не сошлись — вылез язычок махры, сантиметра на два.


— Была, мама.


— Я тебя не звала.


— Ты меня не звала. Я в двенадцать от тебя ушла, а в полчетвёртого у меня в голове щёлкнуло, что я вентиль не до конца закрыла, и я встала и пошла.


— Два квартала. Ночью.


— Два квартала.


— И вентиль?


— Закрытый был. Я постояла в прихожей, послушала, как ты спишь, и ушла. Я к тебе в комнату не заходила, чтобы ты не проснулась.


Радиатор щёлкнул, и по ноге под столом прошла волна сухого тепла, от которой под коленом зачесалось. Между рамами, на пожелтевшей вате, лежали два августовских мотылька. Сквозняк тронул одного за крыло, и крыло поднялось и опустилось, и опять поднялось.


— Вот про это я и говорю, — сказал Виктор тихо.


— Про что.


— Про то, что у нас тут два человека не спят. Она в полчетвёртого встаёт и идёт через город проверять вентиль, а я в другом городе сижу на кухне и проигрываю себе, как мне позвонят. И мы с ней оба это два года делаем и друг другу не говорим.


Ободок стакана был липкий, и палец, пройдя по нему, остановился на сколе.


— Я тебе сказала, — сказала Нина.


— Ты мне сегодня сказала.


— Я тебе сегодня сказала, потому что ты сегодня первый раз сел и стал слушать. Ты раньше всё знал.


Четвертушка с косым почерком съехала с листа и легла поперёк, прикрыв собой слово «питание». В самом низу у неё стоял номер телефона и приписка в три слова: «спросить Г. И.»


— Хорошо, — сказала Мария Петровна. — Теперь я вам скажу, что мне надо.


Оба повернулись к ней. Проверить это она не могла.


— Витя, ты звони. Ты у них спроси не про клён. Ты спроси: в семь утра кто входит. В семь вечера кто. В четыре утра кто в корпусе, по имени, и сколько он там часов до этого не спал. Спроси, можно мне кресло привезти. Моё. Вот это, с подлокотником.


— Я спрошу.


— Спроси, можно мне радио. Мне не телевизор. Мне радио, которое в начале часа время говорит.


— Спрошу.


— И спроси главное. Нина, ты тоже слушай, потому что ты это у себя тоже не знаешь.


— Я слушаю.


Правая рука матери пошла по обвязке пледа, палец за палец, по шишечкам, и остановилась там, где петля была спущена.


— Я каждое утро просыпаюсь и первые секунды не знаю, где я, — сказала Мария Петровна. — Это у всех так, у вас тоже, вы просто глаза открыли и всё. А я лежу и слушаю. И я слышу: радиатор гудит на одной ноте, у Вали наверху вода идёт, на лестнице никого, за окном у второго подъезда плитка стучит, если по ней идут. И я по этому собираю, что я дома. И это у меня занимает секунды три. А потом я встаю.


Радиатор держал свою ноту. Ложка в стакане шла по ней мелкой дрожью, прислонившись к стеклу.


— Витя. Ты у них спроси: я там утром открою глаза и буду слушать. И я услышу, как в коридоре идут, и как в двери напротив кто-то кашляет, и как кто-то по лампе над постом говорит. И я из этого не соберу ничего, потому что оно не моё. Ты спроси у своей Галины Ивановны: сколько у меня там будут эти три секунды? Три минуты? Час? Или они у меня там никогда не кончатся, и я каждое утро буду просыпаться в чужом?


Она подождала. В тишине мотылёк между рамами перевалился на другой бок и больше не двигался.


— Вот это ты спроси, — сказала она. — И ещё одно спроси, и с него начни. Можно мне там просыпаться в своей комнате? В своей, одной, чтобы дверь была закрыта и чтобы я утром не слышала чужих голосов — ни в коридоре, ни за стеной, ни над головой. Мне не вид нужен, Витя, мне нужно, чтобы первое, что я утром услышу, было моё. Можно так или нельзя? И вот с этим ответом ты ко мне приходи. А папку свою закрой, она мне на столе мешает. Я к ней руку тяну и в неё упираюсь, а там у меня соль стояла.

bannerbanner