Читать книгу Кому нужна слепая мать (Рен Вольский) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Кому нужна слепая мать
Кому нужна слепая мать
Оценить:

4

Полная версия:

Кому нужна слепая мать


Радиатор под окном гудел на одной ноте. В банке на подоконнике сухо тронулась ветка физалиса — сквозняк из рамы, где вата пожелтела и держала на себе двух августовских мотыльков.


Папка лежала на яблоках клеёнки, между ними, и мокрый угол её медленно отдавал влагу в картон.

Голос за дверью

Дверь закрылась, и в квартире остались два звука: радиатор под окном и ложка, которую Мария Петровна положила поперёк тарелки ещё полчаса назад.


— Витя.


— Я тут.


— Ты на диване или уже на стуле?


— На стуле.


— На том, который к столу?


— На том.


Венский стул держал вес без скрипа, только подклеенная перекладина упиралась в пятку сквозь носок. Носок был сырой с утра и за полтора часа отдал влагу в лак перекладины, и лак там стал тёмным.


— А почему я тебя не слышала, как ты садился?


— Я пересел, когда Нина уходила. Под её шаги.


Пальцы матери сошли с подлокотника и легли на край пледа.


— Так не надо, — сказала она. — Под чужой звук не садись. Я потом тебя ищу.


Во дворе под окном стояла пустая лопата дворника, прислонённая к стволу, и с черенка капало на мокрый асфальт раз в три-четыре секунды. Эти капли были слышны в комнате — рама старая, вата между стёклами пожелтела и не держала ничего, кроме двух августовских мотыльков.


— Я тебе теперь всё буду говорить, — сказал Виктор. — Встаю, сажусь.


— Не всё. Ты мне говори, когда уходишь из комнаты. И когда возвращаешься. Середину я сама слышу.


Радиатор щёлкнул и перешёл на верхнюю ноту.


Пустая тарелка с застывшим жёлтым пятном масла стояла на табуретке у кресла. Рядом — стакан, прикрытый блюдцем, сдвинутый утром на три сантиметра влево и оставленный там.


— Посуду убрать?


— Убери. Тарелку возьми, ложку не трогай.


— Почему?


— Потому что ложка моя, она при мне лежит. Нина придёт, она её с тарелкой заберёт.


Тарелка пошла на кухню. Линолеум в коридоре был вымыт вчера и держал на себе одну засохшую крошку, которую Нина утром зажала в кулаке, и никаких других.


На кухне у окна стояла кастрюля с остатком каши, накрытая той же крышкой, которая гремела в семь. Над раковиной висело полотенце, вафельное, сложенное вдвое, сгибом к стене. Рядом второе, сложенное вдвое, сгибом к стене. Третье — так же.


Тарелка легла в раковину.


— Витя, ты воду откроешь?


Голос прошёл через коридор без усилия, ровно.


— Открою.


— Открывай сразу горячую. Там вентиль вправо туго идёт, его подтянули, и он теперь срывается.


Вентиль действительно шёл туго и на половине оборота сорвался, и кипяток ударил в тарелку и дал брызги до подоконника. Пар сел на тыльную сторону кисти и остался там коротким жжением под костяшками.


— Сорвался?


— Сорвался, мама.


— Вот.


Полотенце с гвоздя — по мокрому подоконнику, по белой краске, где под слоем проступала старая зелёная, по чугунной батарее под окном, сверху донизу. Полотенце вернулось на гвоздь, сложенное вдвое, сгибом к стене. Края не сошлись, и один угол висел ниже другого на палец.


Вернувшись в комнату, он объявил себя с порога:


— Я вошёл.


— Слышу. Садись.


Стул оказался не там, где был оставлен. За две минуты он не двигался сам; двигался тот, кто вставал с него, и съехал он к серванту, в полуметре от прежнего места.


Стул поехал обратно. Задние ножки прошли по линолеуму с двойным глухим стуком через шов половицы.


Голова матери повернулась к этому звуку, и шея у неё под подбородком натянулась двумя жилами.


— Что ты сейчас сделал?


— Стул придвинул.


— Куда?


— К столу. Где он стоял.


— Где он стоял — я тебе не говорила. — Рука её поднялась и пошла в воздухе влево, к столу, и остановилась, не дойдя. — Витя. Ты его на два стука передвинул. А он от стола до серванта на четыре. Ты его посередине оставил.


Половина оборота, и ножки опять прошли по шву, два стука и ещё два.


— Теперь четыре, — сказала она. — Теперь он у стола. Сядь и больше не трогай. Вечером Нина пол будет мыть, она его отодвинет и поставит назад, и это у нас с ней отработано, она ножкой обратно в след ставит, там в линолеуме вмятины.


Под передними ножками в линолеуме стояли две круглые вмятины, серые от въевшейся пыли, и ножки в них входили точно.


— Я не знал про вмятины.


— Ты много про что не знал.


Дыхание её выровнялось не сразу. Левая рука легла на подлокотник, правая пошла по обвязке пледа, палец за палец, туда и обратно, и этот счёт шёл быстрее, чем утром.


Банка с физалисом на подоконнике стояла слева от пузырька с каплями. Сплющенный оранжевый фонарик лежал между ними, и один его край был отломан.


— Мам. Я вот сейчас хочу понять. Ты до уборной доходишь за сорок секунд.


— Дохожу.


— А если я сейчас эту табуретку с газетой отодвину на полметра — за сколько?


— Не отодвигай.


— Я не отодвигаю. Я спрашиваю.


Правая рука остановилась на обвязке.


— Я её найду, — сказала Мария Петровна. — Коленом. И буду полчаса сидеть и думать, кто её туда поставил и что ещё он поставил.


— Полчаса.


— Полчаса, Витя. Потому что если табуретка уехала, то, может, и стакан уехал. И тогда я к стакану руку протяну в пустое место, и это у меня до вечера в руке останется.


Радиатор стучал. Во дворе кто-то провёз детскую коляску по плитке, и плитка у второго подъезда отзывалась на каждый стык.


На ладони у него, у основания большого пальца, лежала мозоль, которую мать утром инвентаризовала, и под ногтем темнела полоска от вчерашнего сайлентблока. Кулак сжался и отпустил. В правом запястье отозвалось сухим мелким щелчком.


— Мам.


— Что.


— А ты в прошлый мой приезд за сорок секунд доходила? Или за двадцать?


Молчание держалось долго, под стук плитки во дворе.


— В прошлый твой приезд я ещё свет различала, — сказала она. — Окно от стены. Я его утром находила и от него считала.


— А теперь?


— А теперь я от половицы считаю.


Половица у буфета была чуть просевшая, с чёрной щелью по шву, и под ногой отзывалась коротким скрипом с провалом в середине.


— От этой?


— Нет. Та отвечает, когда на неё с кухни заходят. Я от другой считаю, у кровати. На ней шов поперёк.


Три с половиной шага до кровати. Шов нашёлся под ковриком, через ткань, твёрдой поперечной линией.


— Ты на неё встал.


— Встал.


— Сойди. Ты её своим весом по-другому ведёшь, у тебя восемьдесят с лишним, она у тебя глубже проваливается. Мне потом будет казаться, что она просела.


Стул принял его обратно. Ножки сели в свои вмятины, передняя левая — сразу, передняя правая — после короткого шарканья.


В серванте стояли три гранёных стакана и чашка без ручки. На полке ниже — сахарница с отбитым краем крышки, повёрнутая отбитым к стене.


Часы над дверью были без стрелок, со стёкла снята рама. Внутри, на циферблате, лежала скрученная резинка.


— Мам, часы когда встали?


— Весной.


— Нина не меняла батарейку?


— Я не просила. Я по радио время беру. Там в начале каждого часа.


За дверью с коричневым дермантином на площадке работало радио у соседей, и сквозь две двери от него доходил только ровный мужской гул без слов.


Виктор повернул кисть к свету: на его часах было двенадцать и семь минут. До начала часа, когда диктор назовёт время, оставалось меньше часа.


— Витя.


— Да.


— Ты папку мою вечером почитаешь.


— Почитаю.


— Всю.


— Всю.


— А до вечера ты тут сиди и ничего не трогай. — Она помолчала. — И не ходи за мной, когда я встану.


— Ты встанешь?


— Я каждый час встаю. Мне сидеть нельзя долго, у меня ноги затекают и потом не слушаются.


Кресло отдало её вес с длинным скрипом по всей раме. Плед соскользнул с колен и лёг на сиденье, половиной на подлокотник.


Подъём занял у неё семь секунд. Сначала обе ладони на подлокотники, потом перенос вперёд, потом пауза с опущенной головой, потом вверх.


Ладонь её нашла спинку кресла и пошла по ней к стене.


— Я до кухни и назад.


— Я с тобой.


— Сиди.


Три шага до угла шкафа. Угол был обмотан тряпкой и скотчем, скотч местами отошёл и свисал серыми языками. Ладонь легла на обмотку, большой палец ушёл за угол, и на этом пальце она повернула себя к двери.


Порожек в двери — на половину ладони. Нога пошла к нему носком, нащупала, поднялась, встала за ним.


Коридор. Левая рука по стене, по обоям с проступившей серой полосой на уровне бедра — вытертой до основы, длиной во весь коридор.


На полпути её правая нога встретила табурет с газетой. Не коленом: носок мягко нащупал ножку, с нажимом, пробуя дно.


— Стоит, — сказала она. — Хорошо.


Кухня пахла остывшей плитой, пригорелым молоком на эмали — тем самым запахом, который там с семьдесят восьмого. Мария Петровна дошла до раковины, провела рукой по краю, нашла полотенце на гвозде, взяла его за угол и перевесила.


Полотенце легло сгибом к стене, и углы у него сошлись.


Дорога назад заняла больше. У порожка она остановилась и стояла шесть или семь секунд, держась за наличник.


— Витя, ты где сидишь?


— На стуле. У стола.


— Скажи ещё что-нибудь.


— Я на стуле у стола, мам. Левее тебя, если от двери.


— Вот теперь вижу, — сказала она и пошла к креслу.


Плед лежал на сиденье неправильно, половиной на подлокотнике. Руки её прошли по сиденью, собрали плед, сложили на весу вдвое и расправили на коленях уже сидя — сначала по правой, потом по левой.


Запястье у неё с внутренней стороны было в двух местах тёмное, по-старчески, с размытыми краями, и одно из этих пятен шло вокруг кости.


— Это что?


— Что.


— На руке. Синяк.


— Это тумбочка.


— Какая тумбочка?


— Которая у кровати. У неё угол.


— Когда?


— Во вторник.


— Нина знает?


— Нина мне на него троксевазин мазала, — сказала Мария Петровна. — Два дня. И обмотать хотела, как шкаф, а я не дала. Я тогда угол перестану находить.


В двенадцать двенадцать ключ вошёл в замок снаружи. Два поворота, цепочка не ставилась, дверь пошла и задела обувную полку — ту, с которой капало утром и которая теперь была насухо вытерта.


— Мама, я пришла! — крикнула Нина из прихожей, ещё не разувшись. — Я в прихожей, разуваюсь!


— Слышу.


Тапки без задников прошлёпали до комнаты и встали на пороге, у самой половицы.


Пальто повисло там же, за дверью, на втором гвозде. Передник вернулся через голову, завязки сошлись за спиной одним движением, без поиска.


Взгляд её прошёл по комнате и остановился на стуле.


— Ты на нём сидел?


— Сидел.


— Он в следах?


— В следах.


На корточках у стула, лицом к передним ножкам: одна стояла в вмятине ободом, вторая — краем, на миллиметр мимо.


Два пальца подвинули ножку. Та села.


— В собесе что? — спросил Виктор.


— Ничего. Справку по инвалидности переоформляют, там первая группа по зрению, им нужна выписка из стационара, а стационар был в областной, значит, я туда еду. Не сегодня. — Передник подтянулся на поясе, и Нина повернулась к матери. — Мама, капли в двадцать, я буду. Я тебе сейчас суп, картошку я утром начистила, она в воде.


— Я не хочу суп.


— Ты утром кашу не доела.


— Я половину съела.


— Ты три ложки съела, я тарелку видела.


Тарелка стояла в раковине, вымытая, вверх дном, в стопке из одной.


На кухне Нина встала так, что от стола через открытую дверь виднелись спина, плечо, передник — и под передником левая рука, вцепившаяся в край столешницы.


Секунд двадцать там ничего не двигалось.


Потом открылся ящик, и начался нож по доске.


— Витя, иди сюда, — позвала она. — Мама, я Витю на кухню беру на пять минут.


— Берите.


Кухня была два шага в ширину. Доска, картошка, кастрюля, табурет у двери. Нина говорила под нож, не поднимая головы, тем же ровным кухонным голосом, которым перечисляют, что надо купить.


— Я тебе сейчас скажу, а ты не перебивай, потому что я один раз скажу.


— Говори.


— У неё в квартире всё посчитано. Не мной — ей. Я только поддерживаю. Половицы, порожки, углы, шов на половице у кровати, газета сгибом к двери, стакан справа на табуретке, вентиль горячий срывается, я его подтянула, и она это запомнила. Угол шкафа обмотан. Вот это — всё. Больше там ничего нет. И вот это «всё» работает только если никто ничего не двигает.


— Я стул подвинул.


— Я видела.


— Она меня поймала по стуку.


— Она меня тоже ловит. — Нож дошёл до конца картошки и пошёл по следующей. — Я в прошлом месяце коврик в коридоре переложила, он загибался, и она об него два раза задела. Я его на двадцать сантиметров к стене переложила. И она в тот день до уборной не пошла. Не пошла, Витя. Она терпела до меня.


Нож остановился.


— Она мне этого не сказала. Я сама поняла, потому что я в семь пришла и она сидела в кресле и у неё лицо было белое.


Вода пошла в кастрюлю. Струя била в донце и выворачивалась через край, а Нина держала кастрюлю под ней и смотрела на воду.


— Теперь я коврик не трогаю. И никто не трогает.


— Нина.


— Что.


— У неё синяк на руке. От тумбочки. Вторник.


Кастрюля встала на плиту. Спичка — со второго раза; газ взялся с хлопком, коротко дал серой и пошёл ровным синим. Нина убавила венчик, подержала ладонь над конфоркой, проверила, что пламя держится по всему кругу, и серой больше не пахло — только разогретой эмалью.


— Я знаю. Я мазала.


— Ты мне не сказала.


— Я тебе про ногти не говорю и про клизму не говорю, — сказала Нина. — Ты бы про синяк услышал и сразу в свои Клинцы позвонил. Ты вот и позвонил, четырнадцатого.


— Я четырнадцатого ездил.


— Ты ездил. — Руки пошли о передник, двумя короткими движениями, которыми снимают с ладоней приставшее. — А я тут во вторник в полвосьмого вечера мазала и в одиннадцать ещё раз, и домой пошла в полдвенадцатого, и у меня своя квартира в двух кварталах, и там у меня стоит нестиранное с воскресенья.


Из комнаты раздался голос:


— Нина.


— Да, мама.


— Вы там про меня.


— Мы про суп.


— Вы про меня, — сказала Мария Петровна. — Ты на кухне про суп громче говоришь. А сейчас вы тихо.


Нина пошла в комнату. Виктор — за ней.


— Мы вошли, — сказал он с порога. — Оба.


— Хорошо, что предупредил. — Голова матери повернулась к нему, и глаза её остановились чуть мимо, левее плеча. — А теперь садитесь оба и говорите при мне.


Передник прошёл шорохом по спинке стула; стул развернулся к креслу, но Нина осталась стоять за ним, положив руки на спинку, тем же хватом, что и в семь утра.


— Мама, тут нечего говорить.


— Тут вы два часа говорите, — сказала Мария Петровна. — Витя мне с семи утра говорит «она», и ты мне говоришь «она». Я тут сижу. Я «она» или я мать?


— Мама.


— Нет, ты скажи. Ты в собес ходила, ты мои справки носишь, ты мне ногти стрижёшь. А говоришь ты про меня в сторону кухни. Вот эта стена, — рука поднялась и пошла назад, через плечо, к буфету, — ей вы оба говорите. Не мне.


Тишина. Радиатор. Капля с черенка лопаты во дворе.


— Я поняла, — сказала Нина.


— Ты не поняла. Ты сейчас мне согласилась, чтобы я перестала.


Ладонь на спинке стула сжалась, и дерево скрипнуло в стыке.


— Хорошо, — сказала она. — Говорю тебе. Мама, у тебя синяк от тумбочки, потому что ты встала ночью и пошла, и я этого не видела, потому что меня не было. И я не знаю, что делать, потому что я не могу тут ночевать. У меня работа с восьми тридцати.


— Вот, — сказала Мария Петровна. — Вот это ты мне сказала.


— И я ещё тебе скажу. Я в прошлую пятницу у Ивановых день рождения не пошла. И в субботу я не пошла в баню, куда я двадцать лет хожу. И дочери я в прошлый раз в сентябре звонила.


— Нина, — сказала мать.


— Нет уж, теперь я при тебе. — Голос остался ровным, и только слова стали короче. — Я не жалуюсь. Я говорю, что я тут, и что я буду тут, и что без меня эта вся твоя арифметика — половицы, газета, стакан — не стоит ничего. Потому что кашу варю я. Капли капаю я. Вентиль подтянула я. Угол обмотала я.


— Я тебя не просила про угол.


— Ты не просила. Я пришла и увидела, что у тебя на бедре полоса, и обмотала.


Мария Петровна сидела прямо. Кисти легли на подлокотники симметрично, пальцами вниз по изгибу дерева — в положении, в котором она встречала людей из поликлиники.


— Нина. Ты мне сейчас хорошее сказала и плохое вместе.


— Какое плохое?


— Что без тебя не стоит ничего. — Она помолчала. — Витя. Ты это слышал?


— Слышал.


— И что ты теперь скажешь?


Венский стул скрипнул перекладиной. Мозоль у основания большого пальца прошла по самому краю клеёнки, по яблокам, выцветшим до розовых пятен, туда и обратно.


До папки, лежавшей на жжёном месте в середине стола, оставалось полметра. Угол её высох за эти часы и остался вдавленным, с бугром по линии сгиба. Наклейка на обложке читалась от двери: «Отделение № 2. Условия и перечень услуг», и цифра стоимости в правом углу так и держалась синим облачком.


— Я скажу, что я три часа думал не то, — сказал Виктор.


Нина подняла голову.


— Я приехал с одним вопросом: тут или там. И я его весь автобус крутил. — Пальцы его прошли по клеёнке ещё раз. — А тут не «тут или там». Тут уже «там».


— Это как? — сказала Нина.


— Это так, что в этой квартире уже стоит учреждение. Только оно в одном лице и без оклада. — Голова его повернулась к сестре. — Ты сегодня пришла в семь. Сварила. В собес сходила. Пришла в двенадцать двенадцать. Ножку стула в вмятину поставила двумя пальцами и даже не заметила, что ты это сделала. Вечером придёшь в двадцать и закапаешь. И так с ноября по март.


— Я так два года.


— Два года, — сказал он. — Я тебе этого не считал.


На кухне загремела крышка — суп взялся. Нина дёрнулась к двери и остановилась.


— Иди, — сказала мать. — Сними и возвращайся. И говори из кухни, я хочу слышать.


Из кухни пошёл голос Нины, под стук крышки:


— Витя, мне не нужно, чтоб ты меня жалел.


— Я тебя не жалею. Я считаю.


— Чего ты считаешь?


— Сколько стоит то, что ты делаешь бесплатно.


Половица у буфета ответила, когда Нина вернулась. Она встала на неё и стояла, и голова Марии Петровны пошла на звук.


— Ты у буфета.


— У буфета, мама.


— Головой мотаешь.


— Мотаю.


Лопата во дворе съехала по стволу и упала на асфальт — плоский металлический хлопок, и стекло в серванте отозвалось тонким звоном.


Корпус Марии Петровны дёрнулся весь целиком, и плед сполз с её правого колена на пол.


В два шага Нина дошла до неё, подняла плед, встряхнула его один раз и расправила на коленях — сначала по правой, потом по левой.


— Это лопата, мама. У дворника. Она у дерева стояла и упала.


— Я слышала, что железо.


— Железо и есть. Лопата.


Рука матери нашла руку Нины на пледе и легла сверху, и большой палец у неё пошёл по костяшкам дочери — сантиметр за сантиметром, по ногтю, по тыльной стороне, по кольцу, которого на этой руке не было пятнадцать лет, и палец этот всё равно прошёл по пустому месту на безымянном.


— Руки у тебя холодные, — сказала Мария Петровна.


— Картошку мыла.


— Воду грей.


— Я грела.


— Грей лучше.


Так они стояли и сидели секунд двадцать, и ладонь Нины оставалась под рукой матери, и Нина её не забирала.


Потом пальцы Марии Петровны разошлись и отпустили.


Ладонь Виктора легла на папку сверху. Под ней подался высохший бугор на углу.


— Мам.


— Что.


— Там стул не трогают.


— Где?


— В той комнате, под Клинцами. Там стул не трогают, пол моют при человеке и заранее говорят, что сейчас будут мыть. Там Галина Ивановна сначала сказала: Пётр Семёнович, я беру вас под правую. И подождала.


— Ты мне это утром говорил.


— Утром я тебе говорил про клён. — Пальцы его сняли с наклейки прилипшую крошку сухого листа. — А сейчас я тебе говорю про другое. У тебя тут одна Нина на все сорок секунд до уборной. А там четырнадцать человек на одну Галину Ивановну, и это плохо, Нина права, я считал всю ночь и это плохо. Но там Галина Ивановна в смене, и у неё смена кончается, и приходит вторая. А у Нины смена не кончается.


— У меня кончается, — сказала Нина. — В полдвенадцатого.


— И начинается в семь.


Молчание держалось под радиатор.


— Мама, — сказал Виктор. — Я тебе эту папку сейчас не вечером, а сейчас открою. И мы её с тобой и с Ниной пройдём по пунктам, и мелкое внизу тоже. И ты мне на каждом пункте будешь говорить: вот это у меня тут есть, а вот этого у меня тут нет. И где у нас с Ниной нет — там я молчу. А где нет у тебя — там говорю я.

bannerbanner