Читать книгу Дом для ведьмы (Рада Теплинская) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Дом для ведьмы
Дом для ведьмы
Оценить:

4

Полная версия:

Дом для ведьмы

Фред был живым воплощением портрета своего отца, Джона Грисволда, если не брать в расчет одну, но весьма существенную деталь: волос у сына было неизмеримо больше. Если у Джона шевелюра была скорее скромной и послушной, то Фред обладал настоящей, почти мифической гривой. Эти густые, волнистые пряди золотисто-каштанового оттенка ниспадали тяжелым каскадом, скрывая не только плечи, но и лопатки, а длинная, непослушная челка постоянно лезла в глаза, едва не касаясь кончика носа. Поскольку Фред категорически, с юношеским упрямством отказывался использовать какие-либо средства для фиксации прически — ни ленты, ни лаки, а тем более, Боже упаси, заколки или шпильки — ему приходилось в постоянном режиме отбрасывать со лба эти густые пряди. Но стоило ему хоть на секунду отвлечься или зазеваться, как волосы тут же, словно по команде, падали обратно, закрывая обзор и превращая процесс чтения или разговора в настоящую борьбу с собственной внешностью.

Фред стоял на пороге окончания средней школы, и его главной жизненной задачей в этот период стало убеждение отца в том, что дальнейшее посещение учебного заведения является чистой тратой времени. Он аргументировал это тем, что его поступление в престижный колледж уже фактически предрешено благодаря высоким оценкам и рекомендациям учителей, поэтому сидеть на уроках алгебры или истории просто бессмысленно. Однако Джона было крайне трудно провести подобными риторическими уловками. Отец, помня собственный опыт и понимая важность дисциплины, оставался непреклонным: несмотря на все уговоры сына, Фред продолжал каждый день ходить на занятия, выполняя видимость ученика, хотя его мысли часто были далеко от школьной программы.

В данный момент, измотанный после утренних сборов, Фред рухнул на жесткий кухонный стул с тяжелым вздохом. Его руки, привыкшие к быстрым движениям, тут же ухватили сразу несколько ломтей свежего хлеба, которые он начал запихивать в рот, стараясь перекусить на бегу.

– Дополнительную плату за что? – спросил он с набитым ртом, пытаясь говорить сквозь кусок еды, что придавало его голосу забавное булькающее звучание.

– За привидение, – спокойно ответила Энджела, не поворачивая головы.

– За что? – раздался удивленный голос со стороны, нарушая привычный утренний ритм кухни.

Энджела резко обернулась к дочери, которая бесшумно возникла в дверном проеме, словно привидение само по себе. Пенни была весьма изящным созданием: длинные, темные локоны струились вдоль ее точеного личика, обрамляя лицо мягкими волнами. Однако ее стиль одежды контрастировал с аристократичностью черт: она одевалась так, будто была бедной поденщицей, выживающей на грани. В данную минуту на ней красовались старые, сильно заплатанные джинсы, сидевшие слишком широко, и короткая, обтягивающая тенниска, которая явно не предназначалась для выхода в свет.

Энджела замерла на полпути от плиты, сжимая в руках горячее блюдо с яичницей и беконом, запах которого наполнял кухню. Ее взгляд метнулся от дочери к мужу, затем снова к Пенни, и в его читалось смешанное чувство раздражения и материнской тревоги.

– Пенни! – воскликнула Энджела, повышая голос. – Сейчас же поднимись наверх и надень лифчик. Или хотя бы непрозрачную блузку! Как ты можешь выходить в таком виде?

– У нее нет лифчиков, – спокойно сообщил Фред, протягивая руку за пончиком с глазированной посыпкой. – Пенни сожгла их – верно, детка? – он вопросительно посмотрел на сестру, продолжая жевать.

– Их никто сейчас не носит, мамуля, – лучезарно улыбнулась Пенни, не проявляя ни малейшего смущения. Она поправила прядь волос за ухо и продолжила: – Они – символ сексуальных комплексов и устаревших социальных норм. Так о чем ты там говорила? Про какое привидение?

– Кажется, что-то про привидение, – уточнил Фред, игнорируя философские изыски сестры и сосредоточившись на своей тарелке. Он накладывал себе изрядную порцию яичницы с беконом, смакуя каждое движение вилки.

Энджела перехватила изумленный взгляд Джона, который смотрел на жену с выражением глубокого недоумения и легкого страха за будущее семейного бюджета. В воздухе повисло напряжение, которое могло разрядиться в любую секунду.

— Вы все меня с ума сведете, — только и могла вымолвить она, чувствуя, как давление в висках нарастает с каждой секундой, а терпение иссякает быстрее, чем вода в старом чайнике. Ей казалось, что этот хаос, этот бесконечный шум и неразбериха затягивают её в водоворот, из которого нет выхода.

— Но ты все-таки нас любишь, — довольно, почти удовлетворенно сказал Фред, откидываясь на спинку стула и потягиваясь за добавкой, словно только что завершил не просто ужин, а настоящий подвиг. Его улыбка была такой самодовольной, что ей хотелось либо рассмеяться, либо заплакать.

— Существует сервировочная вилка, Фред, — строго, но без особой злости произнес Джон, поправляя манжету рубашки. Он смотрел на сына с выражением глубокого разочарования, смешанного с привычным смирением. — Веди себя прилично, или получишь по рукам. И попытайся разрезать это яйцо хотя бы на три части, а не глотай его целиком, как какое-то бездумное существо. Пенни, не пререкайся с матерью, или тоже схлопочешь. И замолчите, оба. Мне ни за что не понять, как вы можете быть такими неотесанными, живя с двумя столь благовоспитанными взрослыми, как мы с Энджелой. Его голос звучал как приговор, вынесенный судом присяжных, где обвиняемые были виновны изначально.

— Наверное, вы неправильно нас воспитывали, — глубокомысленно, с видом человека, открывшего Америку, высказался Фред, даже не моргнув глазом. Он посмотрел на отца так, будто тот только что предложил ему теорию относительности вместо простого совета вести себя за столом.

— Нет, воспитывали мы вас правильно. И если вы сбились с пути истинного, то лишь потому, что от природы порочны, — парировал Джон, не повышая голоса, но с той непреклонностью, которую можно было ожидать от человека, прошедшего через множество жизненных испытаний. — Обратитесь к психоаналитику. Возможно, там найдут корень зла. И хватит об этом. Энджела, расскажи подробнее о своем привидении.

Улыбаясь, Энджела обвела их взглядом. Три пары сияющих глаз, полных любопытства и ожидания, были устремлены на нее. В этой комнате, полной запахов еды и семейной суеты, вдруг возникла тишина, густая и теплая. «Как же я смогу жить без этого?» — пронеслось у нее в голове, и это осознание было одновременно и пугающим, и невероятно утешительным. Эта сумасшедшая, несовершенная, иногда невыносимая семья была её якорем, её домом, её единственной реальностью.

— Это не обычное привидение, — весело начала она, позволяя себе немного театральности, чтобы разрядить обстановку. — Это призрак ведьмы.

— Ну-у? — одобрительно протянул Фред, его глаза загорелись новым, более острым интересом. — Неслабо!

— Потрясно, — добавил Джон, перехватив реплику у Пенни, чей рот был полон, а щеки надулись, как у хомяка. Он кивнул жене, давая понять, что готов слушать дальше, несмотря на гастрономические трудности дочери. — Продолжай, Энджела, и не обращай внимания на наши безграмотные комментарии. Мы тут только ради атмосферы.

— Этот дом построил ее муж, — сказала Энджела, непроизвольно придавая своему голосу загадочную, завораживающую интонацию, как делала когда-то, читая мальчикам и Пенни сказки на ночь. В тот момент голос становился мягким, ритмичным, убаюкивающим, способным перенести слушателей в другой мир. — Он был фермером и приехал в Америку из Германии, как большинство первых поселенцев в Виргинии. Сюда, на юг, он перебрался из Пенсильвании, после которой эти места казались дикой и безлюдной окраиной мира. Опасности подстерегали на каждом шагу, ибо индейцы враждебно относились к поселенцам, считая их захватчиками чужой земли, а в лесах, столь густых, что солнечные лучи не могли пробиться сквозь кроны деревьев во множестве водились медведи и дикие кошки. Там, в этой первобытной тьме, каждая тень могла таить угрозу, а каждый шорох в кустах мог оказаться не веткой, а хищником. Именно здесь, среди этого дикого великолепия и смертельной опасности, зародилась история, которая теперь живет в стенах нашего дома.

10

Но стоило только очистить землю от вековых зарослей, как она раскрыла свою истинную суть: почва оказалась не просто пригодной для жизни, а по-настоящему плодородной, черной и влажной, словно пропитанная самой сутью земли. Хлебные колосья гнулись под тяжестью зерен, давая стабильно высокие урожаи, а тучные стада скота, словно на дрожжах, увеличивались прямо на глазах, их шерсть блестела здоровьем, а мышцы наливались силой. Для Виктора Тислера весь процесс сводился к суровой, почти аскетичной рутине: срубить несколько тысяч диких деревьев, выкорчевать старые, крепкие пни, вспахать целину тяжелым плугом, посеять хлеб и затем, изможденным трудом, убрать урожай, не давая ему пропасть под дождями или солнцем. Никто из вашего изнеженного, привыкшего к комфорту поколения даже представить себе не мог, сколько требуется воли и физической силы, чтобы выдержать и недели такой каторжной работы, не сойдя с ума от усталости и боли в мышцах.

Она строго, почти вызывающе посмотрела на Фреда, словно проверяя, усвоил ли он урок истории.

– Слава Богу, что я родился значительно позже, – откликнулся он, пытаясь смягчить напряжение шутливой интонацией, хотя в его голосе прозвучала искренняя благодарность за эпоху механизации и облегченного труда.

– Виктор не был первым, кто ступил на эту землю, – продолжила Энджела, возвращая разговор к фактам. – Еще задолго до его появления, на пересечении двух главных трактов, уже стояло несколько крохотных, покосившихся домишек, державшихся на честном слове и грубых гвоздях. В те ранние дни люди были вынуждены помогать друг другу: это была не просто добрая воля, а вопрос выживания. Один в поле не воин, и без взаимовыручки любой сбой — болезнь, пожар или неурожай — означал бы неминуемую гибель для целой семьи. Благодаря общим усилиям общины Виктору удалось возвести маленький, тесный, но теплый домик, который служил ему укрытием от непогоды. Но его амбиции не знали границ. Он работал как проклятый, часто забывая спать и есть, проявляя упорство, которое пугало даже самых закоренелых соседей. Ему потребовалось несколько лет безупречного, изнурительного труда, чтобы добиться тех самых хороших урожаев, которые позволили ему накопить капитал и купить пару прочных фургонов с большими колесами. Эти фургоны стали его крыльями: он начал доставлять зерно в крупные города побережья, где цена на него была значительно выше. И вот, спустя десять лет неустанного труда, когда земля уже привыкла к его плугу, а деньги наполнили карманы, он решил построить не просто жилье, а настоящий дом — символ своего триумфа над дикой природой и собственными ограничениями.

Его соседи, привыкшие к устоявшемуся укладу жизни и строгим правилам соседских отношений, встретили его отъезд с искренним недоумением, которое вскоре переросло в открытое раздражение. То, что он покинул плотно заселенное поселение, оставив за спиной привычный шум и суету, чтобы в одиночестве возвести свое жилище в густой, непроходимой чаще леса всего в миле от родных мест, казалось им проявлением странности, а то и прямого неуважения к общему комьюнити. В те времена изоляция считалась признаком отчужденности или даже безумия, поэтому их возмущение было вполне понятно.

В то время как несколько более удачливых и предприимчивых фермеров довольствовались лишь расширением своих скромных деревянных или каменных хижин, добавляя к ним новые пристройки и сараи, Виктор задался целью, которая для большинства казалась не просто амбициозной, а практически невыполнимой в условиях того времени. Он решил построить свой дом целиком из кирпича — материала, который в этой отдаленной части мира был роскошью, недоступной для простого смертного. Каждый отдельный кирпич для его будущего особняка был доставлен через океан, прямо из Англии, преодолевая тысячи миль опасного морского пути.

Логистика этого предприятия была поразительной: фургоны Виктора, которые утром отправлялись на рынок, груженые тюками зерна и тушами отборного скота для продажи, возвращались в его усадьбу уже не пустыми, а до самых крыш нагруженные тяжелыми коробами с кирпичной кладкой. Это был медленный, трудоемкий процесс, требующий невероятной дисциплины и воли. И однажды, когда колесница вновь въехала на его двор, она везла не просто строительный материал, а куда более ценный и желанный груз — молодую жену Виктора.

О ее происхождении ходило множество слухов, которые лишь разжигали любопытство местных жителей. Одни утверждали с абсолютной уверенностью, что она цыганка, владеющая тайнами древних предсказаний. Другие шептались, что она испанка, бежавшая от скучных условностей Старого Света, а третьи даже осмеливались называть ее египтянкой, ссылаясь на какие-то загадочные татуировки или амулеты. И действительно, ее внешность кардинально отличалась от привычного облика этого края, где преобладали коренастые, румяные ирландки с блондинистыми косами или сдержанные, приземленные немки. Она казалась пришельцем из другой реальности, напоминая о далеких, жарких землях, полных тайн и страстей. Жена Виктора была изящной и стройной, с темными, как вороново крыло, волосами, ниспадающими волнами на плечи. Ее кожа имела благородный смуглый оттенок, а глаза — огромные, черные и сверкающие, словно два озера, в которых можно было утонуть, — притягивали взгляд своей глубиной и таинственностью.

– Ты сочиняешь, – резко вмешалась Пенни, нарушая завеса таинственности своим скептицизмом. Ее голос звучал так, будто она поймала рассказчицу на лжи, что, по ее мнению, было недопустимо при передаче исторических фактов.

Энджела, чье лицо на мгновение омрачилось легким раздражением, быстро сменила его на мягкую, но уверенную улыбку. Она поправила складки своего платья и спокойно ответила:

– Ну хорошо, признаю: я не видела ее портрета, и мои описания — лишь попытка воссоздать образ, основанная на устных преданиях и логике. Но я бы предпочла иметь других слушателей, которые не прерывали бы меня поминутно вопросами, сомнениями и замечаниями, разрушающими нить повествования. История требует погружения, а не перепалки.

– Никто не поймет тебя лучше нас, – возразил Фред, его тон был добродушным, но настойчивым. Он склонился вперед, глядя в глаза рассказчице с искренним интересом, который, казалось, хотел сказать: «Мы здесь не для того, чтобы мешать, а для того, чтобы понять».

— Что ж, я разделяю твои сомнения: эта часть истории выглядит скорее как поздняя литературная выдумка или, в лучшем случае, искаженная слухами легенда, — согласилась Энджела, поправляя очки и задумчиво глядя в окно. — Она физически не могла быть цыганкой, каким бы экзотическим ни казался этот образ в народных преданиях. Цыганки носили свои имена, часто имеющие глубокие корни в романи или соседних языках, но никогда не скрывались за благозвучным, добрым и старым английским именем — Мэдисон. Это имя звучало слишком по-домашнему, слишком аутентично для англичанки из старой Англии, чтобы принадлежать кочевнице.

Пенни фыркнула, скривившись с выражением явного недоумения:


— Мэдисон Тислер! Какое ужасное, неуклюжее имя для ведьмы. Оно звучит как кличка старой коровы или название местной молочной фермы. Но, главное, она ведь была ведьмой, правда? Ты же не сомневаешься в этом факте?

— Постарайся помолчать хотя бы пять минут, Джон, — тихо, но твердо попросил отец, чувствуя, как нарастает напряжение в комнате. — Не перебивай нить повествования.

— Да, Мэдисон действительно была ведьмой, — подтвердила Энджела, возвращая взгляд к собеседнику. — По крайней мере, так считали окружающие, которые невзлюбили ее с самого первого дня, едва увидев. Ибо она вела себя крайне странно для тех краев и того времени: она не пекла хлеб в печи, не сворачивала головы цыплятам пальцем, как это делали все остальные жены поселенцев, и даже не пыталась помогать пахать своему мужу, как требовал обычай. Все остальные женщины были крепкими и сильными, привыкшими к тяжелому физическому труду, но Мэдисон не прикладывала рук к лопате или серпу. Вместо этого ее муж, Виктор, нанимал поденщиц для всего этого грязного и тяжелого труда. А Мэдисон проводила дни в своей гостиной, обставленной лучшей, роскошной мебелью, которую только удалось раздобыть Виктору в Джорджтауне. Там она сидела в окружении шелка и дерева и пела странные, завораживающие песенки на непонятном, мелодичном языке, который никто из соседей не мог опознать.

— Всего-то? — перекрывая ее голос, спросила Пенни с сомнением. — И больше она ничего не делала? Просто пела и сидела? Это слишком просто, чтобы стать причиной слухов о колдовстве.

— Очевидно, делала, — со смешком, полным хитрого понимания, возразил Фред, поправляя воротник рубашки. — Виктор ведь возвращался домой к ночи, не так ли? И всегда уставший, но довольный. Не слишком ли часто для простого рабочего дня?

— Возвращался, — невозмутимо подтвердила Энджела. Она привыкла к довольно-таки беспомощным попыткам Фреда казаться циничным и опытным детективом, хотя его теории редко выходили за рамки банальных догадок. — Он любил ее безумно, почти одержимо, и столь же безумно ревновал. Говорят, она была искусной рукодельницей, обладала невероятной ловкостью пальцев, но даже это не смягчало недоброжелательности соседок. В их глазах было что-то зловещее: вместо того чтобы шить грубые рабочие рубашки или штопать дырявые носки мужу, Мэдисон вышивала. Вышивала сложные, пугающие узоры, похожие на древние символы.

— Тогда, наверное, она была испанкой, — вдруг догадалась Пенни, ее глаза расширились от собственного озарения. — Или француженкой. И воспитывалась в монастыре, где их специально учили рукоделию и искусству. Например, вышивать золотом церковное облачение или покровы для алтарей. Это требовало особого знания, которого не было у простых фермерш.

— Верно, — добавил Фред, щурясь сквозь длинную челку, закрывающую один глаз. — Разве несчастные, грубые фермерши могли знать испанский или французский? Они бы даже не поняли, что говорят. И если Мэри (или Мэдисон) была католичкой, то, естественно, скрывала это от протестантского окружения. Дискриминация католиков в Виргинии восемнадцатого века была жестокой и системной. Любое отличие могло привести к изгнанию или хуже. Так что ее «колдовство» могло быть просто проявлением иной веры и культуры, которую они боялись и не понимали.

— Мы прекрасно помним твой реферат по американской истории, — резко оборвал его отец, чей голос прозвучал как удар молота. — И все в этом доме знают, что ты теперь самопровозглашенный специалист по вопросам религиозной терпимости и межкультурных конфликтов. Кстати, это единственная приличная, логически выстроенная работа, которую ты написал за четыре года обучения в университете. Остальное — набор клише. Так что, если хочешь продолжить свою лекцию о толерантности, сделай это позже. А сейчас продолжай, Энджела. Что еще известно о Мэдисон?

– Я не задумывалась над этим подробно, но, пожалуй, ребята правы. Мэдисон наотрез отказалась посещать местную церковь, и это решение стало для нее роковым.

– И ее оставили в покое? – скептически спросил Фред, хмуря брови. – Ты забываешь, суровые времена были. Тех, кто не ходил в церковь хотя бы раз в неделю, а то и чаще, всячески преследовали: штрафовали, заставляли стоять на коленях на церковной площади на всеобщее обозрение, а за упорство даже сажали в тюрьму или отправляли на каторжные работы. Религиозная нетерпимость была нормой, а не исключением.

Наткнувшись на строгий, предостерегающий взгляд отца, Фред вдруг умолк, осознав свою бестактность.

– Дело ведь происходило не в большом городе с его относительной толерантностью, а в глухом пограничном поселении, где закон и мораль определялись самым буквальным прочтением Писания, – объяснила Энджела, понизив голос. – И Виктор к тому времени был уже богатым и уважаемым человеком, чье мнение имело вес. Но все равно это не мешало многочисленным недоброжелателям, завистникам и просто любителям посплетничать распускать всевозможные нелепые и зловещие слухи. Кто-то якобы видел Мэдисон разгуливающей ночью по лесу, в лунном свете, в странных одеждах. Говорили, что она поклоняется идолам, что околдовала своего мужа, который был трудолюбивым и богобоязненным человеком, пока проклятая ведьма не свела его с ума и не обратила в еретика. И поговаривали даже, что сам Дьявол знается с ней в облике...

– Кошки? – нетерпеливо перебила Пенни, ее глаза широко раскрылись от возмущения и интереса. – Черной кошки? Это же классика!

– Не черной – белой, – ответила Энджела, кивая. – Виктор привез ее в подарок жене из Джорджтауна, считая это знаком хорошего вкуса и статуса. Судя по описанию, это была персидская или ангорская кошка, с пушистой шерстью и глубокими голубыми глазами, – Бог знает, как ее занесло на дикие берега Америки, через океаны и границы цивилизации. Мэдисон обожала ее, видела в ней единственного существа, которое понимало ее без слов, и эта привязанность стала для нее единственным утешением в мире, который вдруг стал ей враждебным.

11

– Все нормальные люди обожают кошек, – с непререкаемым авторитетом заявила Пенни, поправляя прядь волос за ухо. – Это ведь факт, подтвержденный вековой историей человеческой цивилизации. И мы ведь, кстати, тоже ужасно балуем Иштар. Мы даем ей лучшее, покупаем самые дорогие игрушки, кормим деликатесами... В общем, создаем ей условия, достойные королевской особы.

Только в этот момент Энджела заметила странную, почти театральную реакцию окружающих: все присутствующие в комнате старательно и синхронно отводили глаза от массивного дубового буфета, стоявшего в углу гостиной. Кто-то резко начал разглаживать складки на брюках, кто-то с усиленным вниманием изучал узор обоев, а кто-то просто замер, застыв в неловкой позе. Энджела, почувствовав себя частью немого кино, обернулась, чтобы понять причину всеобщего смущения.

На верхней полке буфета, куда ей строго-настрого, с угрозой в голосе, было запрещено забираться ни при каких обстоятельствах, грациозно расставив лапки, сидела ее сиамская кошка. Иштар, не проявляя ни малейшего признака вины или смущения, неторопливо и методично уничтожала последние остатки запеченного бекона, оставленные там для завтрака. Кошка жевала медленно, демонстративно выставляя челюсть, и время от времени лениво поглядывала на хозяев, словно наслаждаясь собственным триумфом.

– Иштар! – возмущенно завопила Энджела, чувствуя, как к лицу приливает жар стыда и раздражения. – Слезай немедленно!

Кошка лишь одарила ее высокомерным, полным презрения взглядом из-под пушистых бровей, слегка прищурив голубые глаза. Затем, сделав вид, что ее ничего не волнует, Иштар с достоинством покинула место преступления, спрыгнув с буфета и прихватив с собой последний, самый сочный кусочек грудинки прямо из-под носа хозяйки.

Энджела ахнула. Обычно Иштар двигалась бесшумнее облачка, пробираясь по дому как тень, а ее прыжки напоминали парение птицы в безветренный день. Но когда она сердилась или, как в данном случае, чувствовала себя безнаказанной и важной, то начинала демонстративно топаться по паркету с такой силой, будто была тяжеловесным слоновьим отрядом. Энджела никогда не могла понять, как изящному созданию весом всего в восемь фунтов удается производить столько шума, создавая эффект грядущего землетрясения, но Иштар удавалось, и она довольно часто это делала, особенно когда хотела привлечь внимание или выразить свое недовольство.

В комнате повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь тихим жевательным звуком, исходящим от уголка стола.

– Давайте вернемся к Мэдисон, – предложил Джон, явно желая сменить тему и разрядить обстановку. Он откашлялся и поправил галстук. – Интересно, как на самом деле ее звали? Я имею в виду ту историю, которую мы обсуждали.

– Мэдисон, – предположила Пенни, возвращаясь к серьезному тону. Она сложила руки на коленях и посмотрела в никуда, погружаясь в воспоминания или догадки. – По крайней мере, мне хочется так думать. Это имя звучит правильно для того контекста, для той эпохи.

– Думай как угодно, только не вслух, – строго сказал Джек, бросая быстрый взгляд на Энджелу, чтобы убедиться, что та больше не обращает внимания на кошку. – Нам нужна фактология, а не фантазии. Итак, Энджел: кошка Мэдисон... Что нам известно о ней? Была ли она просто домашним животным, или в этом имени скрывалась какая-то метафора?

Энджела медленно опустила взгляд, ее ресницы отбросили тени на щеки, а глаза прищурились, словно она пыталась разглядеть скрытый смысл в случайных узорах на поверхности собственной тарелки. Движения были медленными, задумчивыми, почти гипнотическими. Джон сидел напротив, внимательно изучая профиль своей спутницы. Он знал ее слишком хорошо, слишком глубоко понимал нюансы ее поведения, чтобы не уловить ту едва заметную вибрацию напряжения, которая пронизывала воздух вокруг нее. Он чувствовал, как она сжимается внутри, пряча что-то важное, что-то тревожное, что она намеренно не произносит вслух. Но самое страшное было не в самом факте умолчания, а в причине этого молчания. Ей совсем не хотелось, да и не хватало духу, рассказывать о том странном белом пятне, которое мелькнуло в сумерках среди густых, влажных кустов у ограды их дома. Это пятно ассоциировалось с местом, где когда-то жила Мэдисон — женщиной, чья история давно стала местной легендой, а теперь казалась кошмаром, проникающим в реальность. Джон и без того не одобрял ее смелого, на его взгляд, решения поселиться в столь уединенном, отрезанном от мира уголке. Скука и тишина здесь были не преимуществом, а потенциальной угрозой для психики.

bannerbanner