
Полная версия:
Дом для ведьмы
– Пожалуй, ветки следует немного подрезать, – задумчиво произнес Эд, поправляя козырек своей шляпы и внимательно разглядывая густой кустарник, нависавший над дорогой. Его голос звучал спокойно и уверенно, словно он оценивал не просто заросли, а стратегическую необходимость вмешательства в природный хаос. Энджела ехидно подумала, глядя на его сосредоточенное лицо, что вряд ли его можно обвинить в склонности к преувеличениям или пустой болтовне; каждое его слово взвешенно и весомо. – Если вы купите этот дом, я, конечно же, прослежу, чтобы эти работы были выполнены. Я лично найду лучших мастеров и не упущу ни одной детали, чтобы вы не беспокоились о мелочах.
В следующее мгновение грузовик плавно выехал на широкую, залитую солнечным светом поляну, и их взорам предстал дом. Эд заглушил мотор, и вокруг воцарилась густая тишина, нарушаемая лишь легким потрескиванием остывающего металла. Он быстро обошел грузовик, чтобы открыть пассажирскую дверцу с ее стороны, предлагая руку, но Энджела все не могла шелохнуться. Сердце колотилось где-то в горле, а дыхание перехватило.
Дом был прекрасен. И это был не просто объект недвижимости – это был ее дом. Он распахнул ей навстречу невидимые объятия, наполненные теплом прошлого и обещанием будущего, приглашая войти, оставив позади сомнения и страх.
Марго, её давняя подруга и советчица, утверждала, что дому лет двести, возможно, даже больше. Но Энджела чувствовала это интуитивно, почти наверняка знала: на самом деле он построен значительно раньше, задолго до Войны за независимость, – возможно, в двадцатые годы восемнадцатого века. В те времена это было стандартное, но надежное двухкомнатное строение с массивными каменными дымоходами по краям, служившими не только для обогрева, но и как несущие элементы конструкции. Или, пожалуй... да, несомненно: крутая, покрытая диким плющом крыша относилась к оригинальной постройке, сохранив свою аутентичную геометрию. Позднее, когда семья разрослась, здание было расширено до четырехкомнатного дома со спальнями наверху, что позволяло разместить многочисленное потомство. Немногие из первых поселенцев могли похвастаться столь роскошным и просторным жилищем, свидетельствующим о статусе и достатке своих основателей.
Кирпичные стены, выщербленные временем, погодой и ветром, были почти сплошь заросли виргинским вьюнком. Зеленые листья так естественно вписывались в окружающий пейзаж, создавая живой коврик, что казалось: дом стоял здесь вечно, являясь неотъемлемой частью ландшафта, словно вырос из самой земли. Более поздние владельцы, стремясь к комфорту, пристроили кухонное крыло и двухкомнатный флигель позади главного здания. Вряд ли кто-то из них прибегал к помощи профессионального архитектора: ни один уважающий себя мастер не потерпел бы застекленной веранды, нависшей над входом и портившей строгую, сдержанную красоту кирпичного фасада. Эта веранда выглядела как чужеродный элемент, добавленный ради сиюминутной выгоды или моды. Но все же дом демонстрировал благородство пропорций, заложенное в его основе, которое нельзя было скрыть или испортить никакими случайными переделками. Он дышал историей, спокойствием и вечностью.
7
Утренний свет мягко ложился на обширную поляну, которая простиралась перед домом во всю свою ширину — не меньше акра живописной зелени. Она словно покоилась на самом дне гигантской природной чаши, берега которой образовывали плавные, пологие холмы, надежно скрывая этот уголок от внешнего мира. Вокруг поляны, замыкая горизонт, возвышался плотный, почти непроницаемый лесной пояс, создавая эффект полной изоляции и уединения.
Энджел стояла, не в силах отвести взгляд, и мысленно уже рисовала картину будущих сезонов. Она ясно видела, как осенью дубы и клены окрасят этот пейзаж в тысячи оттенков — от золотисто-желтого до багряно-красного, создавая яркие, сочные пятна листвы, которые напоминали бы случайные мазки на полотнах великих импрессионистов. Зимой же эти же деревья, а также высокие, стройные сосны, оживляли бы монохромный зимний ландшафт своей темной, вечнозеленой хвоей, одновременно выполняя практическую функцию: густой лесной экран надежно укроет дом от ледяных ветров и любопытных посторонних взглядов.
Особенно впечатлял один из старейших дубов, макушка которого возвышалась даже над крышей и дымовыми трубами дома. По всем признакам, этому великану было не меньше двухсот лет. Его массивный, покрытый глубокими трещинами ствол был увит плющом почти до самой кроны, и этот живой зеленый покров поражал своим насыщенным, сочным изумрудным оттенком, контрастирующим с серой корой дерева.
«Надо будет аккуратно выполоть этот плющ у основания, — подумала Энджел, присматриваясь к деталям. — Иначе он со временем переплетет ствол так плотно, что может погубить дерево, лишив его доступа к воздуху и свету».
За домом, словно гигантский, не растаявший даже в начале лета сугроб, белел старый яблоневый сад. Его ветви были густо усыпаны цветами, создавая облачную дымку, которая мягко сливалась с небом.
Эллен перевела восхищенный взгляд на Эда, все еще непроизвольно отмечая каждую деталь ландшафта, пытаясь ухватить суть этого места. Вон то дерево слева, с характерной раскидистой кроной, — несомненно, орех. У самого крыльца, обрамляя вход, цвели вьющиеся розы, их лепестки казались нежными акцентами на фоне темной зелени лиан. У кухонной двери, где всегда пахнет выпечкой и теплом, благоухал пышный сиреневый куст, наполняя воздух сладковатым, опьяняющим ароматом. Выложенная ровными каменными плитами тропинка вела от крыльца к просторной веранде, приглашая к отдыху. Как чудесно будет сидеть там летними вечерами, когда солнце опускается за холмы, вдыхая прохладный воздух и насыщенные ароматы цветов... А в ближайшем лесу, за краем поляны, наверняка полно кизила, который осенью украсит ветви яркими красными плодами.
— Я хочу здесь жить, — почти прошептала Энджел, и в ее голосе звучала такая искренняя решимость, что воздух словно замер. — Вы мне его продадите?
Эд медленно кивнул, но добавил важное условие:
— Не раньше, чем вы осмотрите все внутри. Дом требует проверки — каждый уголок, каждый этаж.
Если Эд надеялся хоть на секунду разочаровать ее, показав какие-то скрытые недостатки или заставив усомниться в выборе, то потерпел полную неудачу. Энджел уже влюбилась в этот дом, в его атмосферу, в саму возможность стать частью этого ландшафта. То, что ожидало ее внутри — стены, полы, окна, вид из которых она уже мысленно представляла, — не могло заставить ее переменить решение. Она чувствовала это инстинктивно: этот дом был тем самым местом, которое она искала всю жизнь.
Хотя кухня, безусловно, была ужасна, ее состояние вызывало скорее отвращение, чем страх: оборудование в ней не меняли, кажется, с самого 1930 года, когда мир еще даже не знал о существовании современных технологий. Линолеум на полу потрескался и покоробился от времени и влажности, образуя неровную, скользкую поверхность, которая напоминала карту давно забытых территорий. Стенные шкафы, выкрашенные отвратительной, глухой темно-зеленой краской, которая начала облупливаться клочьями, обнажая под собой гнилое дерево, заставили Эллен содрогнуться от внутреннего напряжения. Воздух здесь казался тяжелым и затхлым, пропитанным запахом старой пыли и забытых бытовых проблем.
Но она уже представляла себе, как славно и уютно будет здесь, когда все это уйдет в прошлое. В ее воображении панели обрели бы чистый, благородный цвет слоновой кости, отражающий мягкий свет утреннего солнца. Шкафы засияли бы яичной желтизной свежеобструганной сосны, источая тонкий, приятный аромат леса. А рядом с огромным, массивным очагом, встроенным в толстую кирпичную стену старого дома, который хранит тепло веков, встанет длинный обеденный стол из темного дуба, за которым соберутся друзья, и деревянные скамьи, приглашающие к долгому, задушевному разговору. Этот образ был настолько ярким и живым, что временами Элен почти забывала о текущей реальности.
Заметно обескураженный тем, что его попытка напугать покупательницу не удалась — она лишь оценивала недостатки, а не пугалась их, — Эд потащил ее прочь из кухни, словно ребенок, тянущий маму за руку в магазин. Узкая, тесная лестница не вызвала у Энджел предполагаемых опасений или клаустрофобии, даже когда Эд демонстративно показал, что любой человек ростом выше пяти футов шести дюймов (около 168 см) вынужден будет низко нагибаться, чтобы пройти под низким лестничным сводом, рискуя удариться головой о балки. Он ожидал увидеть страх или раздражение, но Энджел шла уверенно, игнорируя физические неудобства.
Но наверху, достигнув второго этажа, Энджел внезапно замерла, охваченная непонятным, всепоглощающим экстазом. Это было не просто любопытство, а глубокое внутреннее потрясение. Неистовое, победное ликование пронзило ее душу, подобно электрическому разряду. Невероятное, почти нечеловеческое возбуждение, не имеющее ничего общего с привычными, земными эмоциями, заключило ее сознание в объятия столь крепкие и плотные, что они причиняли физическую боль: казалось, будто что-то сверхъестественное, древнее и величественное явилось из небытия, чтобы обдать ее неудержимой, ослепительной радостью. Это чувство было настолько интенсивным, что оно стирало границы между реальностью и мечтой, заставляя сердце биться в ритме, отличном от обычного.
Все это длилось лишь одно мгновение — оно нахлынуло волной, заполнив каждую клетку тела, и так же внезапно отпустило, оставив после себя лишь легкое дрожание и тихую тишину. Переведя дух, Энджела смущенно огляделась, совершенно сбитая с толку собственными реакциями. Она искала причину, источник этого внезапного взрыва чувств, но не могла его найти.
Холл второго этажа был в действительности всего лишь узкой лестничной площадкой с единственным маленьким, заколоченным или грязным окошком, через которое пробивался тусклый свет. Ветхие доски пола просели под тяжестью времени, скрипя при каждом шаге. Но в этой прелестной, хоть и запущенной каморке не было ничего необычного, мистического или тревожного, что могло бы вызвать тот непонятный приступ экстатического восторга. Здесь царила обычная для старинного дома тишина и спокойствие.
Исподтишка глянув на Эда, который стоял рядом, слегка нахмурившись и ожидая реакции, Энджела улыбнулась. Ее неистощимое чувство юмора и самоирония помогли ей окончательно прийти в себя, вернуть контроль над эмоциями. Эд способен внушать самые разнообразные чувства — от раздражения до легкой симпатии или досады, — но уж никак не сумасшедшую, иррациональную страсть или мистический экстаз. Она решила, что это просто усталость или перевозбуждение от осмотра дома. А стоило ему отворить двери спален, показывая следующее помещение, как Энджела и вовсе позабыла о странных ощущениях, испытанных ею минуту назад, переключившись на оценку новых пространств и планируя будущий ремонт.
8
Обе небольшие, но невероятно уютные комнаты, в которых мы остановились, обладали тем редким свойством сразу располагать к себе: здесь были установлены настоящие камины с массивными деревянными полками, готовые принять тепло зимнего вечера. Резьба на карнизах и наличниках окон отличалась такой тонкой, ажурной работой, что у Энджелы мгновенно всплыли в памяти смутные, но теплые образы раннего Вулворта — того самого времени, когда архитектура еще дышала душой мастера, а не безликой машиной.
– Крыша течет, – мрачно, почти с оттенком упрёка, произнес Эд, указывая пальцем на тёмное, разводами расползающееся пятно, которое уродовало без того выцветшие и потускневшие обои.
– Её легко починить, – спокойно ответила Энджела, мысленно уже оценивая объём работ. Это всего лишь замена нескольких стропил и перекрытие гидроизоляцией, ничего критичного.
– И спален всего две, – настаивал он, пытаясь найти хоть одну весомую причину отказаться от сделки. – Для нашей семьи этого мало.
– Но внизу ещё две просторные комнаты. Их можно будет легко переоборудовать под спальни для гостей или кабинетов, – парировала Энджела, чувствуя, как интерес к дому растёт с каждой минутой.
– Вы не видели ванной, – пробормотал Эд. Похоже, это был его последний, самый отчаянный козырь. И действительно: любое менее решительное или не слишком волевое существо это мрачное, душное помещение могло довести до паники. Старая чугунная ванна, эмаль на которой местами давно отслоилась и облезла, была покрыта сплошной сеткой отвратительных рыжих пятен ржавчины, просачивающейся сквозь микротрещины. Воздух там стоял спертый, пропитанный запахом сырости и старой воды.
– Зелёный кафель и бледно-зелёная эмаль – вот что тут нужно, – мечтательно произнесла Энджела, закрывая глаза и представляя, как этот унылый уголок преобразится, станет свежим, чистым и напоминающим о курортах начала века.
Досада Эда не поддавалась описанию: он даже забыл пригнуться, спускаясь по крутой лестнице, и со звуком, достойным комедийного героя, больно стукнулся головой о массивный деревянный косяк. Вниз он сошёл в гневном, тяжелом молчании, которое звенело громче любых слов.
Пока он внизу возился с входной дверью, проверяя замки и петли, Энджела вышла на веранду, чтобы осмотреть её поближе. Расходов предстояло немало: деревянные рамы пребывали в плачевном состоянии, местами прогнившие, а стекла требовали замены кое-где, чтобы не сквозило. Но отказываться от этой веранды было бы неразумно, хоть она и казалась явным архитектурным излишеством для нашего климата. Виргиния кишит насекомыми – комарами, мошками и довольно-таки плотоядными пауками, – и без высокой крыши над головой, защищающей от солнца и атак крылатых тварей, жизнь здесь превратилась бы в непрерывную борьбу.
Энджела сделала несколько медленных, размеренных шагов по дорожке, ведущей вглубь участка. Воздух здесь был насыщенным, пропитанным ароматом влажной земли, зелени и едва уловимой сладостью цветущих растений. Кто-то из прежних владельцев явно был не просто любителем, а настоящим знатоком своего дела: опытный глаз Энджел мгновенно распознал в зарождающихся победах стрелки гладиолусов, готовые вот-вот взметнуться к небу; аккуратные кустики будущих хризантем, уже набирающих силу для осеннего цветения; и те самые изумрудные перья шпорника и наперстянки, которые летом создадут живописные вертикальные акценты среди клумб.
В начале лета этот цветник превратится в настоящий фейерверк красок, поражая воображение великолепием форм и палитры, но истинное величие сада раскроется позже. Рододендроны с их крупными, плотными соцветиями, горный лавр с кожистыми, блестящими листьями и бесчисленные сорта роз — от чайно-гибридных до плетистых — будут радовать взгляд своим благоуханием и красотой до самой поздней осени, когда первые морозы заставят природу уйти в спячку.
У Эллен, или, как её называли здесь, у Энджел, даже слегка задрожали руки. В груди закипело знакомое, давно забытое чувство — та самая тоска по творчеству, по труду руками. Она уже видела себя здесь: как она подстрижет одичавшие кусты роз, формируя их крону; как аккуратно выкопает пересохшие луковицы тюльпанов и нарциссов, чтобы очистить и обработать их; как рассадит деленки многолетников, давая им новую жизнь. Этот сад ждал своего хозяина, и она чувствовала эту связь физически.
Когда она повернулась к Эду, её глаза так ярко сияли внутренним светом и энтузиазмом, что тот невольно улыбнулся, видя эту искреннюю радость.
– Вы не деловая женщина, миссис Харпер, – заметил он с легкой усмешкой, скрещивая руки на груди. – Будь я хорошим дельцом, то, глядя на выражение вашего лица, на это горящее желание обладать этим местом, поднял бы цену на несколько тысяч долларов. Рынок любит тех, кто знает цену тому, что покупает.
– Но вы ведь не дилетант в эмоциях, и уж тем более не просто «делец», – улыбнулась в ответ Энджел, стараясь сохранить спокойствие, хотя сердце билось где-то в горле. – Я покупаю этот дом. Не потому, что так выгодно, а потому, что это мой дом.
– Подумайте еще несколько дней, – мягко, но настойчиво предложил он. – Хайп проходит быстро.
– Но... – начала было Энджел, чувствуя, как слова застревают в горле от волнения.
– Преимущественное право покупки я оставлю за вами, если именно это вас волнует. И если не волнует – все равно. Я ценю вашу честность и прямолинейность. Думаю, мы не будем связываться с долгими формальностями типа залога или бюрократических проволочек – я даю вам свое слово, миссис Харпер. Это будет простая и чистая сделка.
Он величавой, уверенной походкой направился к своему грузовику, стоящему у края дороги. Энджел едва поспевала за ним, чувствуя, как ноги становятся ватными от эмоций. Лишь у машины она обернулась лишь раз, чтобы бросить последний, прощальный взгляд на дом. На этот раз он перестал быть просто зданием, чужим и холодным. Он стал её домом. Домом, который она выбрала.
А потом, словно не в силах больше сдерживать поток мыслей, она сбивчиво заговорила, обращаясь к водителю:
– Но послушайте, мистер Мартин, мне не нужно время на размышление. Я осмотрела столько домов... вы представить себе не можете, каких чудовищных. Трещины в фундаменте, плесень в подвале, устаревшая проводка, душный воздух заброшенности... Я прошла через ад сомнений. Я твердо решила! И сейчас, не теряя ни минуты, отправлюсь в Уоррентон, чтобы подписать документы и начать новую жизнь.
Эд внимательно посмотрел на неё, его взгляд стал серьезнее и добрее.
– Ничего подобного, миссис Харпер. Я настаиваю, чтобы вы сначала все обсудили со своими близкими. Это серьезный шаг, и он требует поддержки тех, кого вы любите. Дайте себе этот шанс — не передо мной, а перед собой и вашей семьей.
«Проклятый женоненавистник», – с горькой иронией подумала Энджела, чувствуя, как холодок пробирает по спине. Многочисленные таланты Эда, казалось, включали в себя не только литературный дар или проницательность, но и пугающе точную телепатию, позволяющую ему заглядывать в самые темные уголки её сознания.
– Не потому, что вы женщина, миссис Харпер, – твердо, почти отрывисто произнес он, избегая прямого зрительного контакта. Его голос звучал натянуто, словно струна, готовая лопнуть. – А потому, что вы именно такая женщина, какая вы есть. Та, которая не боится смотреть в глаза истине, даже если она уродлива.
Энджела почувствовала, как внутри закипает защитная ярость, но попыталась заглушить её холодным спокойствием.
– Может, я чересчур эмоциональна, – начала она, стараясь, чтобы тон не выдавал волнения, – но уверяю вас, я не безумна. И у меня нет привычки перекладывать ответственность за собственные ошибки на плечи окружающих. Я беру на себя последствия своих решений... – Она резко осеклась, замечая, как взгляд Эда сузился, превращаясь в холодный, оценивающий луч.
– Что там? – Эд проследил за её внезапно расширившимися глазами, его инстинкты охотника мгновенно сработали.
– Какое-то животное... – прошептала она, указывая дрожащим пальцем в сторону густого лесного массива, обрамляющего усадьбу. – Оно мелькнуло между деревьями. Быстро, почти неестественно.
Эд бросил быстрый взгляд на чащу, где тени сливались в бесформенные пятна, и небрежно махнул рукой:
– Белка, наверное. Здесь их много.
– Белка? – Энджела покачала головой, пытаясь разобрать силуэт в полумраке. – Я никогда раньше не слышала о белках-альбиносах. Их шерсть должна быть ярко-белой, почти светящейся. А то, что я видела... оно было слишком крупным, слишком быстрым.
Глаза Эда округлились, в них мелькнуло нечто, напоминающее первобытный ужас, смешанный с глубоким отвращением.
– Оно было белое? – переспросил он низким, хриплым голосом, в котором впервые зазвучала дрожь.
Энджела почувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Ей стало жутко от этой реакции.
– Чья-то кошка, – быстро, почти агрессивно ответила она, пытаясь рационализировать увиденное и успокоить набегающую панику. Она испуганно наблюдала, как меняется выражение лица Эда: снисходительная маска сорвалась, обнажив лицо человека, стоящего на краю бездны.
Он медленно выдохнул, словно выгоняя из легких весь воздух, и долго молчал. Тишина в комнате стала гнетущей, тяжелой, нарушаемой лишь тихим скрипом старых половиц. Наконец, Эд произнес, глядя куда-то сквозь неё:
– Я не хотел вам рассказывать об этом. Ни при каких обстоятельствах. Мне ненавистна даже сама мысль о возможности чего-нибудь подобного. Эта история должна была остаться в прошлом, похороненная вместе с теми, кто её помнил.
Он поднял на неё взгляд, и Энджела увидела в его глазах отчаяние человека, который вынужден передать проклятие другому.
– Но учитывая вашу необъяснимую и внезапную привязанность к этому месту... ту странную связь, которая возникла между вами и этим домом за считанные дни... миссис Харпер, прежде чем вы примете окончательное решение остаться здесь навсегда, вам следует узнать кое-что. Кое-что о том, что на самом деле скрывается за этими стенами.
9
– Так что, ты серьёзно говоришь, что у тебя что-то водится в доме? – переспросил Джон, медленно откладывая нож с куском тоста на тарелку. Он уставился на Энджелу так пристально, словно пытался разгадать сложную математическую задачу или проверить, не сошла ли она с ума.
Наливая ему новую, почти кипящую чашку кофе, Энджела старалась концентрироваться на звуке льющейся жидкости, чтобы не думать о том, что осталось всего лишь два месяца до их неизбежного отъезда. Два месяца, которые она провела в состоянии глухого шока, пока наконец не осознала очевидную, но до сих пор ускользавшую от нее истину. Эту истину она восприняла с таким смешанным чувством ужаса и облегчения, что до сих пор не могла полностью прийти в себя.
Джон вовсе не был красавцем. Это было бесспорным фактом, который они оба принимали как данность. Благодаря наличию трех весьма шустрых и энергичных сыновей он сохранил удивительную для своего возраста стройность фигуры, а высокий рост, несомненно, можно было отнести к его неоспоримым достоинствам. Но лишь самые преданные, слепые к недостаткам друзья могли бы с натяжкой назвать его лицо «приятным». Его лоб уходил вверх почти вертикально, заканчиваясь где-то на самой макушке, словно предупреждая о том, что место для глубоких размышлений там может быть ограничено. Сломанный в юности нос придавал ему сходство с бывшим футболистом, попавшим в неприятную историю, а глаза, сейчас сощурившиеся от изумления за толстыми стеклами роговых очков, казались совсем крохотными и настороженными. Он страдал сильной близорукостью, уши у него были непропорционально большими, словно прислушивающиеся к каждому шороху, а волосы – слишком редкими и непослушными, постоянно выбивающимися из-под затылка. Но, несмотря на все эти «недостатки», Энджела любила его. Любила всегда, бессознательно и глубоко, хотя и осознала силу своих чувств только в последние месяцы, когда осознала, что они неминуемо должны расстаться. И теперь она безуспешно, почти отчаянно пыталась найти в себе силы, чтобы смириться с будущим, которое рисовало ей картину пустой квартиры, где она больше никогда не увидит этого слегка помятого, но родного лица каждое утро за завтраком, когда он будет ворчливо требовать второй порции кофе.
Что ж, ей придется смириться. Это был единственный возможный вариант. Джон тоже любил ее – не как женщину, а по-братски, тепло и надежно, как женщина, которая заменила им мать, научила их жить и стала центром их семейной вселенной. Но он ужаснется, если узнает о ее истинных, романтических чувствах. Для него она была частью семьи, сестрой по духу, матерью его детей. Если она хотела сохранить его дружбу, если не хотела разрушить то хрупкое равновесие, которое они создавали годами, то должна была молчать. Молчать и притворяться, что эта любовь – лишь плод ее усталого воображения.
Выйдя из краткой, но мучительной задумчивости, Энджела решительно вернулась к предмету разговора, словно переключая тумблер с лирического на деловой режим.
– Привидение, – четко и спокойно ответила она на вопрос Джона, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула ни одна нота. – В моем доме живет привидение. Замечательно, правда? – Она даже попыталась улыбнуться, хотя улыбка получилась натянутой. – А он даже не запросил дополнительной платы за это. Какое редкое гостеприимство, если подумать.
В ответ на эти слова в холле раздался дикий, раскатистый топот, от которого задрожали рамы окон. После этого звукового сигнала следовало ожидать появления целого стада буйволов, мчащихся по прерии, или хотя бы табуна диких лошадей, сбежавших из загона. Дверь распахнулась с характерным для старых домов скрипом, но в проеме возник всего лишь мальчишка. Правда, уже довольно взрослый, почти юноша, и достаточно внушительных размеров, чтобы его появление ощущалось как стихийное бедствие. Он стоял в дверном проеме, задыхаясь от бега, с растрепанными волосами и горящими глазами, готовый сообщить новость, которая, как он был уверен, изменит ход истории их маленькой семьи.

