
Полная версия:
Дом для ведьмы
Внутри Энджела, этот мелкий, язвительный чертенок, с усмешкой посочувствовал бедняге-мужчине: ее бесконечная, тягучая болтовня должна была быть невыносимой для этого затворника, который, как она знала, терпеть не мог женской компании и уж тем более — женских историй. Но приступ неловкости и потребности быть услышанной все еще держал ее в своих тисках, не давая замолчать. Энджела, не обращая внимания на нарастающее напряжение в салоне, безжалостно продолжила свой монолог, наращивая обороты.
– Два моих племянника уже успешно учатся в колледже, получают образование, а третий собирается поступать нынешней осенью. Это значит, что время летит быстрее, чем кажется, и самое время менять жизнь, расставлять приоритеты. Так или иначе, семья распадается: дети уходят, создавая свои гнезда, а тут еще Джон получает назначение за границу... Это было неожиданностью, но он предложил оставить мне дом – в Бетесде, – и это прелестный, уютный дом, с высокими потолками и старинным садом, но он никогда не был моим. Он всегда принадлежал Джону. И Арлин, моей сестре. Она так любила его, вкладывала в эти стены всю свою душу, но ее уже нет, и я не могла менять в нем что-нибудь, переделывать под себя. Она была такой молодой, полной жизни. Никто из нас и не думал, просто представить не мог, что у нее больное сердце, что оно может подвести в самый неподходящий момент... Ладно, прошло уже десять лет, и вы, наверно, считаете, что мне следовало бы примириться с этой смертью, принять её как данность. Джон не примирился, но он всегда был таким удивительным человеком, таким неунывающим и понятливым... Я рада была хоть чем-то помочь ему и мальчикам, разделить с ними груз утраты. Мне самой это было приятно, это давало ощущение нужности. Мы с Лин жили в тесной городской квартирке, где стены, казалось, давили на плечи. Я всегда отлично уживалась с мальчиками, понимала их язык, а они на самом деле нуждались в ком-нибудь, кто хотя бы отчасти заменил им мать, кто мог бы дать тепло и заботу, которых не хватало после потери. Джону пришлось бы нанять экономку, а вы ведь знаете, как сложно найти хорошую, надежную женщину, которая будет относиться к детям как к своим собственным, а не просто выполнять обязанности.
«Ладно, – прозвучало в голове, точно голос из другого измерения, – тебе вовсе незачем убеждать Эда Мартина в непорочности мотивов твоего поступка. Ты можешь даже себя не убеждать, правда ведь? Давай, расскажи ему еще о Джоне, какой он замечательный, какая он важная персона. Тебе ведь до смерти хочется поговорить о нем, вспомнить былые времена, когда ты была частью идеальной семьи».
Энджела почувствовала, как внутри сжимается что-то холодное и острое, но внешняя маска спокойствия не дрогнула.
– Все дело в доме, – сказала Энджела. Пытаясь заглушить этот внутренний голос, который казался громче слов, она произнесла это слишком резко и громко, и Эд бросил на нее недоумевающий, настороженный взгляд, пытаясь понять, куда же завела его эту поездку ее речь. – У меня никогда не было собственного дома. Сперва квартира, аренда, временное пристанище, а потом дом Арлин, чужой дом, где я была лишь гостьей. Но теперь появилась возможность немножко побаловать себя. Свой угол, свои стены, где никто не напомнит о прошлом, кроме меня самой.
5
– Поэтому вам не стоит ни на мгновение сомневаться в моей платежеспособности, – продолжила Энджела, изо всех сил стараясь, чтобы её голос звучал легко, иронично и уверенно. Она попыталась придать фразе оттенок шутки, но внутри всё сжималось от тревоги. Приступ, этот внезапный нахлынувший поток слов, кажется, наконец-то отступил, оставив после себя лишь эхо собственной неудержимости. – То есть... я хочу сказать, мы ведь так и не обсудили детали. Не закрепили условия.
– Подобные вещи я оставляю на усмотрение своего агента, – надменно произнес Эд, словно подчёркивая свою неприкосновенность и дистанцию. Он не торопился, его движения были плавными и размеренными. – Вы вовсе не обязаны вываливать мне на стол все свои финансовые планы, миссис Харпер. Это не входит в ваши обязанности.
Как всегда после этих внезапных, неконтролируемых припадков говорливости, эйфория сменилась тяжёлым чувством подавленности и острым, пронзительным презрением к собственной слабости. Она чувствовала себя неловко, словно ребёнок, которого поймали на вранье.
– Я понимаю, – сказала Энджела уныло, опустив глаза. Её голос прозвучал тихо, почти шёпотом. – Простите. Прошу прощения. Стоит мне начать, и я просто не могу остановиться. Я теряю контроль. Вам, наверное, было ужасно скучно слушать эту болтовню.
– Как раз скучным ваш рассказ не назовешь, – парировал он.
Борода мешала разобрать точное выражение лица Эда, скрывая мимику, но в его голосе, в каждом слоге явно звучала искорка улыбки, теплая и немного насмешливая.
– Может, ваше повествование и страдает некоторыми недостатками, – продолжил он, обдумывая слова, – но уж вовсе не отсутствием занимательности. Напротив, оно было... живым. Некоторой бессвязностью – да, это заметно. Краткости тоже заметно недостает. Вы любите детали. Но это не плохо.
Эд сделал паузу, давая ей время осмыслить его слова.
– Если я правильно вас понял, вы вели хозяйство вашего овдовевшего зятя, у которого трое сыновей. Сами вы имеете дочь. Ваш зять работает в одном из тех гнусных учреждений, которые без конца вмешиваются в дела других государств, сея хаос и недружелюбие. Теперь, когда ваши племянники достигли студенческого возраста, а зять собирается за границу, чтобы продолжать свое непристойное, по моему мнению, занятие, вы решили купить какой-нибудь необыкновенный дом в тихом, уединенном месте. Место, где можно, без помех и посторонних глаз, предаться исследованию глубин собственной души...
Он снова сделал паузу, и воздух вокруг словно наэлектризовался.
– Прошу прощения, я перехожу на личности и становлюсь ироничным. Это моя манера. Но все же позволю себе еще одну бестактность. Вы хотите жить для себя. Превосходное намерение. Я решительный сторонник независимости, личной свободы и категорически не одобряю вмешательство в чужие дела, будь то политическое или личное. Но, к моему глубочайшему изумлению, мне сейчас хочется нарушить собственные принципы. Хочу знать больше.
Его голос стал ниже, серьезнее.
– Вы вдова, миссис Харпер?
– Разведена, – ответила Энджела, и в ее голосе прозвучала легкая, едва уловимая дрожь. Она чувствовала себя несколько ошарашенной тем внезапно обрушившимся на нее потоком вопросов и откровенности собеседника, который, казалось, решил сразу и окончательно определить ее место в новой для нее реальности. – И уже очень давно. Годы шли, и эта тема перестала быть для меня острой раной, превратившись просто в сухую констатацию факта.
– Тогда я дам вам маленький, но крайне важный совет. Если вы твердо решили поселиться здесь и начать новую жизнь, не упоминайте о своем разводе. Ни при каких обстоятельствах.
Энджела моргнула, не сразу понимая, с какой стороны подойти к этой рекомендации.
– Вы предлагаете мне лгать? – переспросила она, и в ее глазах мелькнуло недоумение, смешанное с легким возмущением. Для нее честность всегда была базовой ценностью.
– Ложь – самый восхитительный из пороков общества, – парировал он с легкой, почти театральной усмешкой, словно цитируя кого-то из классиков. – Но если я не рекомендую вам активно лгать в этом случае, то лишь потому, что это совершенно бессмысленно. В маленьком городе, где каждый знает каждого с пеленок, ложь раскрывается мгновенно. Вас разоблачат, и тогда ваша искренность будет воспринята как хитрый маневр. Я просто предлагаю вам помолчать на этот счет. Оставьте пустоту там, где другие заполнили бы ее сплетнями. Тишина — лучший щит.
Энджела опустила взгляд, чувствуя, как по щекам поднимается легкий румянец.
– Что ж, я сама дала вам повод к такому совету, – смущенно произнесла она, стараясь оправдаться за свою внезапную откровенность. – Но уверяю вас, я не всегда так болтлива. Непонятно почему, но некоторые ситуации, особенно когда человек чувствует себя неуверенно или находится в незнакомой среде, вызывают у меня повышенную говорливость. Это своего рода защитная реакция, способ заполнить тишину и показать свою открытость.
– Мне кажется, что вы от природы очень искренни, и почему бы нет? – мягко заметил он, и в его тоне звучало одобрение. – Похоже, вам действительно нечего скрывать. Однако вам следует принять во внимание провинциальность нравов в маленьких городках, где слухи распространяются быстрее, чем пожар. Здесь люди любят знать подробности чужих жизней, чтобы почувствовать себя центром вселенной.
Он сделал жест рукой, указывая вперед:
– Посмотрите по сторонам, миссис Харпер. Мы как раз въезжаем в Чуз-Корнерз. Благозвучное название, не правда ли? Звучит уютно, почти идиллически. Если вы приобретете мой дом, то именно сюда вам придется ездить за покупками, встречаться с соседями и строить свою новую жизнь.
Энджела огляделась. К Эду она приехала с другой стороны, поэтому сейчас ей предстояло первое знакомство с городком. Он был невелик – всего несколько кварталов, словно застывший в времени. Почтенного возраста дома, выкрашенные в спокойные, приглушенные тона, окруженные величественными и, пожалуй, не менее старыми деревьями с густыми кронами, располагались в стороне от дороги, создавая ощущение закрытого, защищенного мира. По широким тротуарам не спеша прогуливались мамыши с детскими колясками, их шаги были размеренными и уверенными, а дети раскатывали на трехколесных велосипедах, звонко смеясь и не обращая внимания на проезжающие машины.
Подчиняясь правилам, Эд сбавил скорость при въезде в городок, и теперь их степенное продвижение, как заметила Энджела, привлекало всеобщее внимание. Глаза прохожих следовали за их автомобилем, в окнах домов открывались занавески. Эд, казалось, смотрел прямо перед собой, целиком сосредоточившись на дороге, его поза была напряженной, но контролируемой. Однако спустя несколько мгновений, нарушив звенящую тишину, он произнес:
– Они глазеют не на вас, миссис Харпер, а на меня. Я редко бываю здесь, и к тому же у меня, видите ли, сложилась репутация в некотором роде городского сумасшедшего. Местные привыкли к порядку, а моя история… ну, скажем так, она слишком громкая для их тихой жизни.
Энджела перебрала в уме несколько возможных ответов, взвешивая каждое слово на весы приличия и здравого смысла, но в конце концов решила, что молчание — лучшая политика. Они медленно проезжали через деловую часть городка, которая производила впечатление не столько коммерческого центра, сколько застывшей в времени декорации к старому вестерну. Эта часть состояла из одной тусклой бензоколонки с ржавыми вывесками, нескольких сборных деревянных домиков, небрежно приспособленных под лавки с товарами первой необходимости, и весьма солидного, возвышающегося над остальным пейзажем заведения — настоящего провинциального универмага. Его фасад был украшен длинной крытой верандой, где в тени от палящего солнца можно было найти передышку.
Все стулья, расставленные вдоль этой веранды, были плотно заняты. И что примечательно — исключительно мужчинами. Они сидели, опустив шляпы на глаза или закинув ноги на перила, куря сигареты и наблюдая за прохожими с тем же любопытством, с каким фермеры рассматривают новый трактор. Когда груженый грузовик Эда поравнялся с ними, группа мужчин как по команде подались вперед, забыв о приличиях. Их взгляды были беззастенчивыми, цепкими и оценивающими, скользнув по машине и остановившись на Энджеле, словно пытаясь измерить её достоинство и статус.
– «Универсальные товары Гароу», – прочла Энджела вывеску, на которой выцветшие буквы еще сохраняли остатки былого величия. – Очаровательно! Звучит так, будто здесь продают не только мыло, но и секреты соседей.
– Миссис Гароу – самый преуспевающий городской бизнесмен, – поправил её Эд, намеренно и с легкой усмешкой употребив существительное мужского рода. – Она не просто торгует, она управляет этим местом. Кроме того, она является неоспоримой опорой местной церкви и морали. Держитесь подальше от нее, миссис Харпер. Я хочу сказать – держитесь подальше от церкви; впрочем, от самой миссис Гароу тоже. Но я уверен, что вы, как и подобает уважаемой женщине, без сомнения, пропустите мимо ушей оба эти предостережения, сочтя их преувеличением.
– Почему те мужчины так пристально рассматривали нас? – спросила Энджела, чувствуя, как по спине пробегает легкий холодок. – Надеюсь, мистер Мартин, я не подвергаю опасности вашу репутацию, появляясь в обществе женщины, которую они, возможно, считают чужаком или даже опасной фигурой?
– Это воистину невозможно, – безмятежно ответил Эд, даже не посмотрев на веранду. Его голос был спокоен и размерен. – Разве я не говорил вам, что здесь меня считают городским сумасшедшим? Да, еще и атеистом, к тому же. Хотя, если быть абсолютно честным, я рациональный деист, но бесполезно разъяснять этим олухам тонкости философских различий. Нет ничего странного в том, что я отверг их Бога – этого малоприятного, заносчивого старикашку в ночной сорочке, имеющего скверную привычку совать свой всевидящий нос в чужие дела и требовать постоянного внимания. Но значительно сильнее моих соседей раздражает то, что я отверг и их Дьявола. Я не верю ни в адские муки, ни в черную магию, ни в ту театральную драму, которую они разыгрывают каждую неделю. Для них это непозволительно.
– Понимаю. Хотя вряд ли можно рассуждать о Дьяволе, проходя мимо его «резиденции», – она кивком головы указала на прелестный белый домик в раннем георгианском стиле, стоящий чуть в стороне от основной улицы. Дом поражал изяществом очертаний, симметричностью окон и тем благолепием, которое всегда вызывает подозрение в маленьком обществе, где каждая деталь жизни выверена до мелочей.
– Полагаю, вам не доводилось жить в таких маленьких городках? – Эд бросил на неё косой взгляд, полный тихого сочувствия. – Там нет места для сомнений. Либо ты с нами, либо против нас.
– Нет, – призналась Энджела, отпуская ручку двери. – Я родилась в Бруклине, в Нью-Йорке. Там шум, скорость и люди не смотрят друг на друга так пристально. Но в детстве мне приходилось навещать бабушку в Индиане. Моя бабушка...
– Ни слова больше, – перебил Эд, яростно мотая головой, так что его седые волосы взметнулись в воздухе. В его глазах читалась отчаянная мольба, смешанная с легким испугом. – Умоляю, остановитесь. Вы очень милая женщина, насколько вообще женщины могут быть милыми в этой проклятой, вычурной жизни, но я действительно не хочу знать больше того, что уже знаю. Моя голова полна и без того.
– Вы тоже очень милы, – рассмеялась Энджела, и звук ее смеха прозвучал как колокольчик в тишине библиотеки. – Меня еще ни разу не заставляли умолкнуть столь деликатным образом. Обычно люди либо спорят, либо пытаются перебить, но вы... вы просто просите. Это редкое достоинство.
– Мне вовсе не хочется разрушать ваше восторженное представление о мире, – произнес он, поправляя очки и глядя на нее поверх линз с выражением глубокой, почти философской усталости. – Но наивность доведет вас до беды. «Благородный дикарь» Руссо – всего лишь миф, причем давно скомпрометированный историей и реальностью. В буколической простоте, которую вы так романтизируете, гнездится не меньше пороков, чем в городской искушенности. Здесь, в глубине провинции, сплетни разрастаются быстрее сорняков, а зависть имеет корни глубже, чем любой дуб.
Энджела ощутила легкую досаду, прилившую к щекам теплым румянцем. Ей нравился этот старомодный бородач, его манера говорить, напоминающая чтение классики вслух, но трудно было согласиться с его желчным, циничным взглядом на человечество или хотя бы только на тихую, сонную Чуз-Корнерз.
«Интересно, что так повлияло на его отношение к ближним?» – рассеянно подумала Энджела, изучая морщины вокруг его глаз. Как многие циники, Эд был разочаровавшимся романтиком. Его книжные полки, увешанные старыми фолиантами, трактатами по истории и потускневшими биографиями, выдавали его с головой: человек, который когда-то верил в идеалы, но увидел их изнанку.
– Не волнуйтесь, – произнесла она вслух, стараясь придать своему голосу уверенную, почти игривую интонацию. – Я хорошо осведомлена о провинциальных нравах. Конечно же, меня поначалу будут сторониться, шептаться за спиной, но я завоюю симпатии. Время – лучший лекарь от недоверия. В конце концов, я не собираюсь устраивать оргии или ежедневно менять любовников, хотя и разведена. Я ищу спокойствия, а не скандалов. А если соседи так и не пожелают общаться, я прекрасно могу развлечь себя сама. Я немножко рисую, и вяжу, и с удовольствием буду ухаживать за садом, а кроме того – книги, музыка... Да, и птицы. В пригороде мне так и не удалось как следует понаблюдать за птицами. Здесь, в городе, они лишь тени среди бетона, а я хочу видеть их в естественной среде.
– О да, – угрюмо согласился Эд, скрестив руки на груди. – Птиц здесь хватает. И не только птиц. Здесь все слышит все.
– Существует так много занятий, на которые у меня вечно не хватало времени в городской суете. – Энджела продолжила, не обращая внимания на его предупреждение, ее глаза загорелись предвкушением новой жизни. – Я хочу научиться играть на гитаре, перечесть «Войну и мир» вдумчиво, а не бегло, и одолеть, наконец, Пруста, который всегда казался мне неприступной крепостью. Я хочу выращивать лекарственные травы, и вышивать, и сшить хоть одно стеганое одеяло своими руками, и варить варенье из дикой малины...
Странные скрипучие звуки внезапно нарушили ее монолог. Звук был похож на старую дверь, которую долго не смазывали, или на скрип перьев по бумаге. Эллен потребовалось несколько секунд, чтобы понять: эти странные, нарастающие звуки исходят от Эда и означают смех. Сначала тихий, сдержанный, а затем переходящий в добродушный, раскатистый хохот, от которого дрожал его плечистый силуэт.
– Я промолчу, – добродушно произнес он, вытирая выступившую слезу на глазу и глядя на нее с теплым, почти отцовским блеском. – Промолчу. Хотя, признаюсь, ваш список желаний звучит как манифест счастливой жизни.
6
Грузовик, тяжело вздыхая двигателем, резко свернул с широкого асфальтового шоссе и нырнул на узкую, извилистую дорогу, выложенную старинным булыжником. На въезде тускло поблескивала ржавая табличка с надписью «Частная собственность», напоминающая о том, что здесь заканчиваются общественные владения и начинается чужой, закрытый мир. Машина шла медленно, почти крадучись, а её широкие борта то и дело с глухим скрежетом задевали густые ветви деревьев, росших вплотную к обочине, словно пытаясь удержать непрошеных гостей от проникновения внутрь этого укромного уголка.
Вдруг листва слева, казалось, сама расступилась перед ними, открывая завораживающий вид: высоко на зеленом холме, возвышаясь над окружающей растительностью, стоял дом. Энджел прищурилась, пытаясь разглядеть его сквозь мелькающие тени, и вдруг почувствовала, как по спине пробежала холодная дрожь.
– Это ведь не он, правда? – голос её дрогнул, выдавая искренний испуг. Дом был слишком величественным, слишком роскошным для неё самой. Он выглядел как воплощение старой, нетленной элегантности: великолепный образец классицизма с величественными белыми колоннами, поддерживающими портик, и фасадом, сияющим чистотой под лучами солнца. Каждая деталь здесь кричала о богатстве и вкусе, что вызывало у Энджел смешанное чувство восхищения и неуверенности в своей принадлежности к этому миру.
– Нет, это не его дом, – спокойно ответил Эд, слегка притормаживая. – Им владеет мистер Маккей, ваш ближайший сосед. Именно он решил проблему с дорогой. Видите эти камни? Он вымостил её целиком. Дорога ведет всего к двум домам, но Норман, видимо, решил, что ему надоело постоянно барахтаться в грязной жиже после каждого дождя и тратить время на ремонт колес. Кстати, зимой эту дорогу не просто чистят, а приводят в идеальное состояние: у Бормана, хозяина соседнего имения, есть собственный мощный трактор, который работает безотказно.
– Что ж, полезно иметь такого соседа, – произнесла Энджел, пытаясь скрыть неловкость. Роскошный особняк уже начал скрываться за поворотом, оставляя после себя лишь ощущение недостижимой роскоши. – А какой он человек, этот мистер Маккей?
Эд бросил на неё быстрый взгляд, прежде чем снова сосредоточиться на дороге.
– Закончил экономический факультет Гарварда, – начал он перечислять факты, словно читая краткую биографию. – У него большая страсть к коллекционированию: фарфор ручной работы и антиквариат. Кроме того, он владеет приличной библиотекой, полной редких изданий. Время от времени мы с ним перебрасываемся парой слов за чашкой кофе или чаем – он, пожалуй, единственный образованный человек во всей этой глухой округе, с которым можно обсудить что-то кроме погоды и урожая.
Энджел кивнула, переваривая информацию.
– Из ваших слов выходит, что он прямо-таки идеальный сосед. Умный, культурный, щедрый на добрые дела.
– Никто в этом мире не идеален, – твердо ответил Эд, и в его тоне прозвучала та самая предостерегающая интонация, которую она уже успела заметить. – За внешним блеском часто скрываются совсем другие вещи.
Не успела Энджела раскрыть рот, чтобы найти достойный, возможно, более оптимистичный ответ, как ситуация резко изменилась. Эд внезапно, с силой нажал на тормоза. Резкое замедление бросило её вперед, и будь скорость чуть больше, а реакция Эда, который инстинктивно схватил её за локоть, менее стремительной, её голова с треском разбила бы лобовое стекло.
Сердце колотилось где-то в горле. Выпрямившись на сиденье и пытаясь перевести дух, Энджел посмотрела вперед. В густых кустах у самой обочины, едва заметный среди зелени, стоял виновник едва не случившегося трагического несчастья.
Это был подросток, или, скорее, юноша на пороге взросления, одетый в линялые джинсы, потерявшие всякий след былого синего оттенка, и в выцветшей рубашке, которая, казалось, была куплена еще до того, как он родился. Его длинные светлые волосы, давно не видавшие расчески и, возможно, даже воды, спадали непослушной гривой, подстриженной, судя по всему, тупыми ржавыми садовыми ножницами; пряди закрывали часть лица, создавая вокруг юноши ауру небрежности и легкой неухоженности. Все это, впрочем, было вполне обычным для окрестностей, где время текло иначе, но все же что-то неуловимо обеспокоило Энджел. Это было не в одежде, а в движении: в той крадущейся, почти хищной походке, с которой он двигался по краю дороги; в резком, почти инстинктивном повороте головы, словно он почувствовал чужой взгляд; или в том тревожном, уклончивом блеске в его глазах, который быстро гас, стоило ему встретить чье-то внимание. Ей припомнились собственные недавние фантазии о лесных созданиях — мифических существах, скрывающихся в густых, непроглядных зарослях, где каждый куст может таить в себе опасность или тайну.
– Простите, – тихо сказал Эд, убирая руку с руля и возвращаясь к реальности.
– Не извиняйтесь. Кто этот парень? Разве ему не положено находиться в школе? – Энджел кивнула в сторону исчезающей фигуры.
– Классы Западной средней школы не видали Тима после его шестнадцатилетия, – ответил Эд, и в его голосе прозвучала смесь усталости и безразличия. – И, думаю, это к обоюдному облегчению. Ему бы следовало заняться чем-нибудь, найти себе применение, но он предпочитает слоняться по лесу, теряя дни в созерцании деревьев.
– Сколько же ему лет сейчас?
– Кажется, почти восемнадцать. – Эд как-то странно покосился на нее, оценивающе и слегка настороженно. – Я заметил, как вы отреагировали на мое высказывание о неидеальности соседства с мистером Маккеем. Тим – одна из причин. Он племянник Нормана, и если я, по вашим меркам, городской сумасшедший, то этот юноша – городская тень, городской преступник, который пока лишь учится жить вне закона.
Прежде чем Энджела успела осмыслить и переварить услышанное, прежде чем вопрос мог родиться на ее языке, Эд резко остановил грузовик. Двигатель утих, и он выпрыгнул наружу, словно выскочил из ловушки. Мощеная дорога здесь решительно заканчивалась, превращаясь в узкую, неровную пыльную тропку, по которой мог проехать разве что велосипед, да и то с трудом. Никакого намека на жилище, никаких признаков цивилизации: ни столбов, ни знаков, ни даже забитых кольев. Единственными примечательными деталями пейзажа были две гигантские, вековые сосны по обе стороны тропинки, их стволы были так толсты, что их не обхватить и двум людям. Эд шагнул между ними, и его фигура мгновенно скрылась из виду, поглощенная тенью деревьев.
Энджела замерла в ожидании. Через минуту, которая показалась ей вечностью, Эд вернулся. Он не выглядел растерянным; напротив, он сел в машину и уверенным, почти привычным движением взял руль, направляя тяжелый грузовик прямо в просвет между деревьями. Ветви, казалось, раздвинулись по мановению волшебной палочки, открывая пространство, вполне достаточное для автомобиля, хотя с виду оно казалось невозможным. За массивными стволами оказался кирпичный забор, старый и покрытый мхом, с раскрытыми деревянными воротами, скрип которых, вероятно, был слышен за версту.

