Читать книгу Дом для ведьмы (Рада Теплинская) онлайн бесплатно на Bookz
Дом для ведьмы
Дом для ведьмы
Оценить:

4

Полная версия:

Дом для ведьмы

1

Как с уверенностью утверждала женщина – агент по продаже недвижимости, чей голос в телефонной трубке звучал слишком бодро для столь запущенного объекта, дом располагался на просторной, залитой солнцем поляне. И пока Энджела, слегка вспотевшая и раздраженная от духоты в конторе посредственного риелорского агентства, не имевшей ни малейшего представления о том, что такое кондиционер, собиралась в путь, ее мысли были заняты исключительно желанием обрести спасительную тень. Она представляла себе прохладу векового леса, густую и бархатистую, и думала об этом с особым, почти физическим вожделением, которое испытывает человек, запертый в бетонном коробке под палящим солнцем. Весна в Виргинии, как известно, вещь коварная и непредсказуемая; этот апрельский день, с его мучительной влажностью и жарой, вполне мог быть позаимствован у самого разгара июля, обманывая всех своим календарным статусом.

Но ровно час спустя, после того как она порядком измучилась, трясясь на ухабах проселочной дороги, которая казалась искусственно созданной для того, чтобы лишить пассажиров рассудка, ее первоначальный оптимизм сменился глубоким скепсисом. Дорога была настолько узка, что густые ветви деревьев, нависшие над ней подобно своду древнего храма, хлестали по стеклам машины, оставляя на них следы грязи и сока. Энджела уже склонна была считать фразу агента о «поляне» не просто преувеличением, а откровенной ложью или, возможно, галлюцинацией, вызванной жаждой продать любой ценой. Ни малейшего намека на открытое пространство не было повсюду; темная, непроницаемая стена леса окружала ее со всех сторон, словно живой организм, защищающий свои тайны. Сквозь эту плотную завесу листвы не проникало ни малейшего дуновения ветерка, создавая эффект герметично закрытой камеры. Воздух, пропитанный тяжелой, липкой влагой и запахом прелой листвы, казался недвижимым, и едва Энджела свернула с асфальтированного шоссе на грунтовку, она вновь начала обливаться потом, чувствуя, как одежда прилипает к спине.

В одном, по крайней мере, агент ее не обманул: дом действительно существовал, хотя его реальность мало походила на рекламные фотографии. Строение больше напоминало груду старых, потемневших от времени бревен, увитых дикими лозами и утопающих в диких зарослях жимолости, которые, казалось, пытались поглотить его целиком. Лишь единственное видневшееся окно, словно глаз в темном лице, сияло неожиданной, почти ослепительной чистотой, нарушая общую картину запустения. Вероятно, где-то за этими пышными, колючими кустами роз скрывалась и входная дверь, но найти ее было задачей не из легких. Выключив мотор, Энджела осталась сидеть в машине, прислушиваясь к тишине, которая вдруг стала оглушительной, и с любопытством разглядывала это странное строение. Чувствуя, как постепенно испаряется досада на скверную дорогу, которая явно потребует немедленного подновления краски на капоте, а возможно, и замены рессор, она поняла, что это место, каким бы диким оно ни казалось, обладает своей собственной, суровой притягательностью.

Место было по-своему безупречным, обладающим какой-то гипнотической, притягательной красотой. На глубоком, почти черном фоне густых темно-зеленых сосен мерцали бледные, почти призрачные звездочки кизила, словно разбросанные кем-то невидимым драгоценные осколки. Цветущие вишни и яблони, склонившись под тяжестью нежных соцветий, слегка покачивали своими пушистыми веточками на легком ветерке, создавая ощущение хрупкой, стеклянной тишины. Среди буйного, дикого разрастания сорняков, которые казались здесь лишними и чужеродными, сияли ярко-желтые нарциссы, их лепестки горели, как маленькие солнца. Аромат кустов сирени был настолько плотным, насыщенным и опьяняющим, что он буквально заглушал резкий, химический запах выхлопных газов, навязчиво проникавший сюда с далекой дороги, создавая странный контраст между природной идиллией и индустриальной реальностью.

И вокруг царила невероятная, давящая тишина — жуткая, глубокая и таинственная. Она придавала залитой ярким, почти ослепительным солнцем вырубке ту же мрачную, зловещую ауру, которой веет от средневековых готических замков, темнеющих величественными силуэтами на фоне полуночных небес. В этом лесу время, казалось, застыло, застряв в петле вечности; века текли, неся с собой лишь смену поколений деревьев, но ничего не меняя в самой сути места. Казалось, что живут здесь вовсе не люди, а персонажи древних, злых сказок — и отнюдь не добрых. Создания, собиравшиеся здесь для своих ночных, неведомых людям пирушек, были вовсе не прелестными феями в воздушных нарядах, как в детских книжках, а жутковатыми лесными тварями, кривоногими и пузатыми, покрытыми грубым мехом и перьями. На их получеловеческих, искаженных гримасах лицах, должно быть, зловеще горели узкие, светящиеся в темноте звериные глаза, выжидая свою добычу.

Откинувшись глубоко на спинку мягкого сиденья, Эллен потянулась к своей сумочке, чтобы достать сигарету. Ей нравилось сидеть вот так, в полумраке салона, наслаждаясь этими мрачноватыми выдумками, позволяя воображению рисовать пугающие картины. Она не спешила встречаться с настоящим обитателем этого места, который, судя по всему, был не менее странным и загадочным, чем порожденные ее фантазией причудливые видения. Ее разум унесся в воспоминания о том, как отзывалась о хозяине Марго Уоллес — тот самый агент по продаже недвижимости, которая с такой настойчивостью направила ее сюда. Вспомнив слова Марго, Эллен невольно улыбнулась, чувствуя смесь иронии и предвкушения.

— Я не могу показать тебе дом, — сетовала Марго тогда, её голос дрожал от неуверенности. — Эд ни за что не позволит сопровождать тебя туда, ибо предпочитает делать это сам, контролируя каждый шаг. Так что тебе сначала придется заехать к нему лично. Честно говоря, мне совсем не нравится, что ты отправишься в одиночку в такое место, но если я поеду с тобой, этот старый шельмец и на порог меня не пустит. Он не доверяет никому, кроме себя самого, и его правила не подлежат обсуждению.

2

– Ну уж если и это тебе не подойдет... – с легким разочарованием в голосе продолжала Марго, прокручивая пальцами края папки с документами. – Этот дом принадлежал покойной мисс Бёрингер, а Эд, ее дальний родственник, недавно его унаследовал. Тебе должно понравиться. Он был выстроен, кажется, еще до Войны за независимость, в те времена, когда архитектура диктовала свои строгие, но величественные правила. С ним продается около тридцати акров – прямо на краю Блу-Ридж: густой лес, живописные пейзажи, тишина и все такое. Пожалуй, это как раз то, что ты ищешь, но Эд...

– А что Эд? – полюбопытствовала Энджела, слегка наклонив голову. – По твоим словам, он изрядный оригинал. Он случайно не... – она сделала многозначительную паузу, намекая на возможные эксцентричности или скандалы в прошлом.

– Нет-нет! – Ее собеседница залилась краской, словно кто-то обидел ее лично. – Я бы ни за что не позволила тебе связаться с кем-нибудь подобным, если бы дело касалось чего-то неподобающего. Эд терпеть не может женщин. Он замкнут, неприступен и предпочитает общаться с вещами, а не с людьми, особенно с представительницами прекрасного пола.

– Ну, это не гарантия, – возразила Энджела с легкой усмешкой, не теряя уверенности в себе. Ответом ей был удивленно-проницательный взгляд Марго, который словно пытался просканировать ее душу на предмет скрытых мотивов. Марго мало волновала репутация Эда как потенциального соседа или продавца; она явно была потрясена тем, что ее клиентка имеет столь четкое и, по ее мнению, неуместное представление о столь негативных сторонах жизни, считая их скорее курьезами из романов, чем реальностью.

Энджела прекрасно знала, что Марго считает ее непрактичной чудачкой, человеком, оторванным от земли и здравого смысла. И дело было не только в том, что она выглядела много моложе своих тридцати восьми лет, но и в самой сути их различий. Строгая диета, регулярные походы к косметологам и дорогие спа-процедуры – эта роскошь, доступная лишь обеспеченному среднему классу и выше, – позволили ей сохранить стройность фигуры, безупречную нежность кожи и великолепие пышных светлых волос, которые она тщательно укладывала каждый день. Женщин, подобно Марго выросших в провинции, где ценятся практичность и скромность, бессознательно раздражала не только внешняя отточенность Энджелы, но и ее столичное произношение с его мягкими, почти пренебрежительными интонациями, ее манера одеваться – всегда модно, но вызывающе для провинциального глаза – и держаться. Эта легкая, почти небрежная уверенность в себе казалась Марго неестественной и вызывающей зависть, скрытой под маской профессионального равнодушия.

— Да, это не гарантия, — сухо, почти механически согласилась Марго. В её голосе звучала та же холодная отстранённость, что и в её взгляде, словно она обсуждала не судьбу человека, а неисправность механизма. — В Чуз-Корнерз, как ты, вероятно, слышала, обитает Вильгельм Мюллер. Человек, чьи увлечения вызывают у нормального общества лишь смешанный ужас и отвращение. Он находит своё развлечение в стрельбе по беззащитным собакам и кошкам, превращая свои окрестности в полигон для своих извращённых навыков. Кроме того, он славен тем, что регулярно избивает свою жену и систематически издевается над собственными детьми, доводя их до полного морального и физического истощения.

Однако парадокс этой жизни заключается в том, что, несмотря на всю свою мерзость, Мюллер имеет целых четырнадцать потомков. И далеко не все они рождены от законной жены, миссис Мюллер; многие из них — результат его многочисленных связей на стороне или просто случайных встреч. Бывает и так, что жестокость не препятствует продолжению рода, а иногда даже способствует ему в искажённом мире. Но тебе не следует излишне волноваться по поводу Эда. Да, он отвратительный старый плут, человек с репутацией, которую лучше не проверять, но в глубине души он остаётся джентльменом. У тебя не возникнет с ним проблем — если только тебе удастся отыскать его в этом лабиринте. Он живёт в глуши, в лесной чаще, сознательно избегая общения с кем бы то ни было, скрываясь в какой-то старой, полуразвалившейся хижине, которую он, с присущим ему цинизмом, называет своим домом. Я нарисую тебе карту, чтобы ты не заблудилась в этих дебрях.

Карта, изготовленная Марго на скорую руку, оказалась удивительно точной. Тонкие линии указателей и условные обозначения леса были выведены уверенной рукой, без лишних деталей, но со всей необходимой ясностью. Энджел ещё раз внимательно глянула на неё, сопоставляя изображение с реальностью вокруг. Да, несомненно, она находится в нужной точке. Пора, пожалуй, приступать к действию, пока не поздно. Обитатель здешних мест все ещё не подавал признаков жизни, и тишина вокруг казалась почти осязаемой, густой. Пусть Эд и малоприятный, раздражительный чудак, всё же Энджел надеялась, что он окажется дома. Столько мучений, столько усилий, потраченных впустую, если встреча не состоится — это кого угодно довело бы до бешенства.

Выйдя из машины, она с раздражением выбросила докуренную сигарету на землю. Только собравшись раздавить окурок каблуком, чтобы скрыть следы своего присутствия, как тишину потряс мощный, оглушительный возглас:

— Мадам! Вы меня очень обяжете, если не будете мусорить в моих владениях!

От неожиданности Энджел подпрыгнула, как подброшенная пружиной, и испуганно огляделась по сторонам. По-прежнему никого не было видно: ни силуэта, ни тени. Но в кустах роз, которые подозрительно и ритмично подрагивали, словно кто-то прятался за ними, угадывалось чёткое движение. Замерев на мгновение, она поняла, что сопротивление бесполезно. Послушно, с достоинством, сохраняющим внешнее спокойствие, она наклонилась и подобрала окурок. Её белые перчатки, ранее безупречные, теперь явно не пошло на пользу: на пальцах остался тёмный след, напоминающий о её недавней оплошности и о том, что хозяин этих земель наблюдает за каждым её шагом.

3

Кусты, словно живые существа, еще раз яростно содрогнулись, выпуская из своих густых, спутанных ветвей некую личность, которая явно выбивалась из привычного представления о новорожденном: это был высокий, подтянутый пожилой мужчина, чей возраст казался спорным, но точно не соответствовал статусу младенца. Он носил очки в тонкой золотой оправе, которые блистали на свету, и обладал потрясающей, почти театральной бородой. Она ниспадала ему до самого пояса, скрывая всю грудь и часть живота, так что о цвете его грубой, домотканой рубашки можно было судить исключительно по видимым участкам рукавов. Цвет этот был пронзительно-голубым — холодным, глубоким и бескомпромиссным, точно таким же, как и его глаза, скрытые за стеклами очков, которые казались ледяными и оценивающими.

– Вас послала та отвратительная девица из Уоррентона, по поводу дома моей покойной тетки? – Голос донесся откуда-то из глубины его бороды, глуховато, но с отчетливой, отточенной интонацией, в которой угадывалась привычка командовать и требовать.

– Да, – коротко и уверенно подтвердила Энджел, не колеблясь ни секунды.

– Тогда можете войти.

Мужчина медленно отступил назад, раздвигая тяжелый занавес из переплетенных листьев и стеблей с такой же театральной грацией, с какой Скарлет Пимпернел распахивала бы свою знаменитую мантию, чтобы скрыться от преследователей или приветствовать публику. За этой живой завесой обнаружилась массивная деревянная дверь, увенчанная резьбой. Переступив порог, Энджел прошла под аркой, сплетенной из диких роз, чьи лепестки, казалось, дышали ароматом лета и старины одновременно. Мужчина последовал за ней, оставив дверь открытой, словно давая понять, что он не боится посторонних взглядов, но и не особенно стремится к ним.

– Меня зовут Эдвард Мартин.

– А меня – Энджел Харпер.

– Миссис Харпер? Рад познакомиться.

В его поклоне сквозила изысканная, почти античная грация, выверенная годами светского этикета. С той же подчеркнутой, искусственной любезностью ей были предложены удобный стул с высокой спинкой и фарфоровая чашка с чаем, от которой веяло мятой и бергамотом. Она благосклонно приняла и то, и другое, сохраняя спокойное выражение лица, хотя не питала никаких иллюзий по поводу истинных чувств своего хозяина. Эдвард, или Эд, как он позволил себе представиться, был настоящим джентльменом в лучшем смысле этого слова: он вел бы себя безупречно подобающим образом даже под угрозой смертельной опасности, соблюдая все нормы приличия до последней мелочи. Однако было очевидно, что его общество не приносило ему никакого удовольствия. Поспешность, с которой он вдруг покинул комнату, чтобы лично приготовить чай, не оставляя Энджел одну ни на минуту, весьма напоминала не заботу о госте, а попытку как можно скорее избавиться от нее, избегая ненужного разговора.

Оставшись наедине с тишиной, Энджел позволила себе оглядеться, и её взор мгновенно притянула гостиная. Это было пространство, поражавшее не просто опрятностью, а какой-то почти аскетичной, выверенной чистотой, где каждая вещь занимала строго отведённое ей место. Мебель, скромная по количеству, словно случайно оказалась в центре комнаты, уступив всё остальное пространство высоким книжным шкафам, которые занимали стены сплошной стеной корешков. Лишь редкие проёмы для окон, массивная дверь и холодный камин напоминали о том, что это жилое помещение, а не библиотека. Воздух здесь пах старой бумагой, деревом и чем-то неуловимо благородным, создавая атмосферу сосредоточенной учёности.

Когда Эд вошёл, неся поднос с горячим напитком, Энджел всё ещё стояла у одной из полок, не в силах оторвать взгляд от знакомых обложек. В этот момент она полностью забыла о той ледяной неприветливости, с которой он встретил её всего минуту назад. Её лицо озарилось искренней, детской улыбкой, и она повернулась к нему, не скрывая своего восторга:

– У вас есть Генти! – воскликнула она, и в её голосе прозвучала нота такой живой радости, что холодность в комнате будто отступила. – Я не перечитывала эти книги уже много лет... но когда-то они были моими самыми верными друзьями.

Эд лишь слегка приподнял бровь. Его взгляд, изначально холодный и оценивающий, немного потеплел, став менее отстранённым, однако разгадать истинные мысли этого человека было по-прежнему невозможно. Он был человеком, которого трудно было «купить» улыбками или общими интересами. Спокойно поставив поднос на центральный стол, он сделал королевский жест, приглашая её разлить чай, словно давая понять, что теперь они партнёры в этом ритуале.

– А я все еще читаю их, – обронил он спокойно, без лишнего пафоса, но с лёгким намёком на постоянство. – Время от времени я позволяю себе удовольствие потакать собственным прихотям, возвращаясь к истокам. Но вы найдете здесь и более серьезные вещи. Те, что требуют не просто ностальгии, а интеллектуального напряжения.

В его словах прозрел легкий, едва уловимый оттенок тщеславия — тонкое признание собственной эрудиции и вкуса. Энджел улыбнулась, поняв, что за внешним равнодушием скрывается гордый интеллектуал.

– Да, конечно, – поспешила согласиться она, разливая чай и стараясь придать голосу уверенный тон. – Вам нравится Джойс? Стыдно признаться, но я так и не смогла осилить «Улисса» — эта книга кажется мне лабиринтом, из которого нет выхода. Хотя его поэзию я люблю, она... она как музыка, которую можно почувствовать сердцем, даже если не понимаешь каждого слова.

Визуал


Встреча Эдварда и Энджелы

4

И она продолжала методично атаковать его уязвимые места, словно опытный хирург, оттачивающий скальпель, — не без успеха, надо признать: к тому времени, когда Эд наконец дал понять, что пора уже осматривать дом его тетки, суровость в его взгляде явно поубавилась, уступив место чему-то более снисходительному, возможно, даже слегка заинтересованному.

В качестве транспортного средства Эд предложил собственный грузовик. Как и все остальное имущество мистера Мартина, он был стар, но пребывал в безупречном, почти музейном состоянии. Кузов не имел ни царапины, а салон пах новым ковролином и чем-то напоминающим старый табак; похоже, пользовались им нечасто, бережно храня как реликвию, а не как рабочий инструмент. Перед тем как усадить Энджелу в машину, Эд тщательно вытер сиденья специальной салфеткой, словно опасаясь, что ее присутствие может оставить на них следы несовершенства. Когда он занял свое место за рулем, заведя мотор, который заурчал глухо и уверенно, она решила нарушить нависшее молчание:

– Я думала, у вас будет по меньшей мере автомобиль с четырехколесным приводом. Зимой отсюда, должно быть, трудно выбираться?

Эд лишь хмыкнул, не отрывая глаз от дороги, покрытой мелкой галькой.


– Зимой я никуда и не выбираюсь.

Ей следовало предвидеть этот ответ, он был слишком прямым, слишком категоричным. Энджела представила, как долгими зимними вечерами, когда солнце скрывается за горизонтом раньше шести часов, он сидит здесь у камина, наслаждаясь книгами, одиночеством и консервированным супом, среди сугробов, громоздящихся снаружи, словно белые стены, отсекающие его от мира; но не успела она сообразить, что своим вопросом она фактически поставила себя на место, признав свою незнание местных реалий, как Эд добавил, бросив на нее быстрый, оценивающий взгляд:

– Кажется, вы неплохо разбираетесь в автомобилях миссис Харпер?

Впервые Эд задал вопрос, который можно было назвать личным, коснувшись сферы, которая не относилась напрямую к сделке или недвижимости. Энджела удивлялась его сдержанности: любой другой на его месте, столкнувшись с потенциальным покупателем такой редкой недвижимости, воспользовался бы правом поинтересоваться прошлым и настоящим клиента, пытаясь вычислить его мотивы и платежеспособность. Но Эд держал дистанцию, сохраняя профессиональную холодность. И теперь, к собственному ужасу, она ощутила знакомые, почти физиологические симптомы: легкое покалывание в кончиках пальцев и учащенное сердцебиение.

«Синдром Старого Моряка», которым страдала Энджела, был излюбленной темой для семейных шуток, тихих и доброжелательных, но от этого не менее обидных. Название «недугу» придумал ее старший племянник, утверждавший, что блеск в глазах Энджелы в тот момент, когда она берет в плен невольного слушателя, напоминает ему о Моряке из знаменитой баллады Колриджа. К сожалению, ее повествованиям недоставало демонической притягательности поэмы, той мрачной, гипнотической силы, что сковывает волю слушателя. Энджела обычно рассказывала о себе и своей семье в самой безобидной, даже неловкой манере, пересыпая речь деталями, которые казались ей важными, но были тривиальны для окружающих. И все же, по странному парадоксу человеческой психологии, она всегда сообщала своей жертве значительно больше, чем та хотела бы знать, раскрывая свои уязвимые стороны там, где их никто не ждал, и оставляя после себя ощущение легкого дискомфорта, которое слушатели пытались объяснить лишь ее чрезмерной общительностью.

Эти приступы внезапной, неумолимой словоохотливости тяготили Энджелу до глубины души. Она испытывала смутное, но острое чувство стыда за свою неспособность контролировать поток слов, однако противостоять этому внутреннему напору было для нее невозможно. Когда на нее «накатывало» волной эмоционального срыва, она теряла всякую волю и просто позволяла себе говорить, даже понимая, что каждый вырвавшийся наружу слог лишь подчеркивает ее уязвимость. Изливая душу очередному терпеливому, а порой и растерянному свидетелю своей слабости, она в то же время отчетливо осознавала присутствие внутри себя того самого ехидного бесенка — злого, насмешливого голоса, который издевательски хихикал над абсурдностью и нелепостью происходящего. Этот внутренний наблюдатель с холодным цинизмом фиксировал каждое ее слово, высмеивая искренность, которая казалась самой Энджеле столь драгоценной и необходимой.

Вот и сейчас этот бесенок уже злобно ликовал, раздуваясь от торжества, когда Энджела, сделав глубокий, судорожный вдох, чтобы сгладить неровности дыхания, наконец начала свой монолог:

– Мне пришлось кое-чему научиться. И не просто чему-то, а всему тому, что составляет суть повседневного хаоса, который я так долго пыталась игнорировать. Трое моих племянников без конца притаскивали домой всевозможный хлам, превращая наш двор в подобие свалки ржавого металла: джипы-развалюхи, покореженные кузова, ржавые останки грузовиков, которые еще недавно были полноприводными монстрами, машины без моторов и, что особенно забавно, сами моторы без машин... Впрочем, если смотреть на это с другой стороны, это было только к лучшему. В этом бесконечном разборе металлолома они всегда находили время и инструменты, чтобы отремонтировать мою машину, возвращая ей жизнь. И, что важнее, они научили мою дочь кое-чему, чему нельзя научиться в классах.

– Понимаете, она младше их, – продолжала Энджела, ее глаза расширились, словно она пыталась донести до собеседника всю глубину своей материнской тревоги. – Она постоянно ходила за ними по пятам, как тень, впитывая их навыки, их бесстрашие перед грязью и маслом, их умение чинить то, что другие считают безнадежно испорченным. Правда, скоро все это кончится. Наступит тишина, и я... я буду скучать по всей этой кутерьме. Безумной, шумной, вонючей, но такой живой. И по ним тоже, конечно, буду скучать. Но наступает момент, неизбежный и беспощадный, когда наши дети покидают нас, так ведь? Это закон природы, закон жизни.

– Мы жить не можем без избитых фраз, – обронил Эд. Его голос был ровным, лишенным эмоций, но в нем звучала та самая сталь, которая обычно отрезвляла Энджелу. Он не смотрел на нее, а внимательно изучал свои руки, словно пытаясь найти в них ответы на вопросы, которые она задавала вслух.

– Конечно, мне будет тяжелее, чем им, – продолжила Энджела, игнорируя это сдержанное замечание, которое она, по-видимому, восприняла как попытку остановить поток слов, а не как попытку вернуть ей здравый смысл. – Они уже сейчас рвутся из дома, как птицы, вырвавшиеся из клетки. Моя дочь этим летом собирается в Европу. Не в одиночку, разумеется, – ей только семнадцать, и я никогда, ни за что на свете не позволила бы ей отправиться в путешествие с одним рюкзаком и билетом на самолет в кармане, подобно всем этим бедняжкам-романтикам, которые думают, что мир их ждет с распростертыми объятиями. Нет, она поедет с одноклассниками, под присмотром учителей, в безопасном, организованном формате. А осенью, если мне удастся купить дом так далеко от Вашингтона, как я планирую, она поселится в интернате при частной школе, в которой сейчас учится. Это даст ей независимость, но сохранит защиту. Правда, она может приезжать на уик-энды и...

Машина резко дернулась, ударившись дном о глубокий, скрытый тенью ухаб, и Энджела так сильно прикусила язык, что по рту мгновенно разлился металлический привкус крови. Боль была острой и внезапной, заставив её вздрогнуть всем телом. Водительское кресло скрипнуло под весом пассажира, а Эд вцепился в кожаный руль мертвой хваткой, его костяшки побелели от напряжения, словно он боялся, что колесо вырвется из рук или машина рассыплется на части. Его взгляд стал остекленевшим, пустым, словно он смотрел не на дорогу, а куда-то внутрь себя, в свои собственные демоны.

123...7
bannerbanner