
Полная версия:
Дом для ведьмы
Историю о Мэдисон она рассказала нарочно, с расчетом на определенную реакцию. От Джона ей все равно не удалось бы скрыть эту правду, так как его интуиция была слишком проницательна, а внимание к деталям — слишком внимательным. Поэтому единственным верным ходом было продемонстрировать абсолютное, почти вызывающее беспечное спокойствие по поводу всех этих жутких ужасов, которые он так болезненно воспринимал. Только так, сохраняя внешнее хладнокровие, она могла убедить его в том, что суевериям Энджела не придает никакого значения, что для нее это лишь пустые страшилки, не имеющие веса в реальности.
Сказать, что Джон буквально нянчился с ней, было бы несправедливо и унизительно по отношению к ним обоим, ведь они оба были людьми сильными и независимыми. В трудные, кризисные минуты он неизменно приходил ей на помощь, выступая надежным тылом. И если иногда его поддержка оказывалась значительно более объемной и эмоциональной, чем того требовала объективная ситуация, то лишь потому, что Эллен самой этого хотелось, подсознательно нуждаясь в этой дополнительной теплоте. Однако важно отметить: Джон никогда не навязывал ей свою опеку, не давил авторитетом и не заставлял чувствовать себя слабой. Он предлагал руку помощи, но оставлял право выбора за ней.
Тем не менее, одной из глубинных, первопричин ее твердого желания переменить жизнь, переехать и поселиться в доме меж холмов, было подсознательное стремление освободить близких ей людей от груза забот о ней. Она осознавала, что зависит от своих племянников не меньше, чем от Пенни, и при этом значительно больше, чем они сами готовы были осознать или признать вслух. Их любовь к ней была смесью долга, привычки и искреннего участия, но эта зависимость становилась тяжелой ношей. И теперь, перед лицом перемен, она должна была отпустить их, позволить им жить своей жизнью, не оглядываясь. А для этого ей самой нужно было остаться в одиночестве, найти точку опоры внутри себя. Любовь — это не обязанность, не контракт и не долг, а исключительно добровольный дар, который нельзя требовать по праву. И если перед детьми она обязана этим даром кровным родством и воспитанием, то перед Джону она обязана даже большим — его пониманием, принятием и той особой формой близости, которую они выстроили вместе.
Новый дом на самом деле пришелся ей по душе гораздо больше, чем она ожидала. Она успела полюбить его так сильно, с такой глубокой, почти физической привязанностью, как не любила до сих пор ни одну вещь в своей жизни — ни старые квартиры, ни временные убежища. Энджеле казалось, что этот дом, будто живое существо, тянется к ней, дышит вместе с ней, впитывает ее эмоции и отвечает на них тихим, уютным теплом стен. Но при этом она многое бы отдала за то, чтобы Эд никогда не рассказывал ей эту жуткую, пропитанную древним злом историю. Эта тень прошлого висела над домом, несмотря на его красоту.
— Проклятье! — вырвалось у нее, и звук был резким, сорвавшимся с языка от внутреннего напряжения. Кошка Иштар, теперь уже разгуливавшая по столу в поисках еще чего-нибудь вкусненького с тарелок, настороженно подняла ухо, ее зрачки сузились, но тут же успокоилась. Она справедливо решила, что брань относится не к ней, а к обстоятельствам, и снова опустила голову, продолжая трапезу. Энджела сознавала, что Иштар ведет себя из рук вон скверно, нарушая все правила приличия, но ее в эту минуту гораздо больше занимали вещи, мысли и детали, о которых она умалчивала или не успела упомянуть во время недавнего рассказа. Эти недосказанности крутились в голове, как назойливая муха, не давая покоя.
Во-первых, следует обсудить странное видение белой кошки. Джон, безусловно, прав в своем рациональном скепсисе: мало ли бездомных, заблудших кошек бродит по густым зарослям леса, в поисках пищи или убежища от хищников. Однако для сверхъестественного явления, для настоящего привидения это выглядит как-то слишком прозаично, даже несолидно. Не стоит позволять собственному воображению раздувать пустые страхи, подпитывая их домыслами и туманными ощущениями. Гораздо больше Энджелу терзала и не давала покоя другая, куда более тяжелая мысль: прямо у нее во дворе, скрытые под мягким покровом зеленой травы, покоятся хрупкие, пожелтевшие от времени кости Мэдисон.
Джон, обладавший тонкой интуицией, заметил эту внутреннюю тревогу, но, по-видимому, решил, что его спутница слишком благоразумна и зрела, чтобы серьезно расстраиваться из-за подобных мелочей. Для него кости были лишь остатком оболочки, старой, сброшенной кокона, покинутой раковиной, которая давно исчерпала свое предназначение.
В общем, Энджела могла быть вполне довольна собой: она перенесла весь этот груз неопределенности и мрачных мыслей довольно мужественно, сохраняя внешнее спокойствие. Но тогда возникает резонный вопрос: почему же она утаила от Джона правду о том, как на самом деле умерла Мэдисон?
Как утверждал Эд, чей врожденный талант рассказчика явно пропадал зря из-за его затворнического, замкнутого образа жизни, очевидцы трагедии обнаружили тело Мэдисон повешенным на крюке. Но те косвенные намеки и полутона, которые нынешним утром позволили себе Пенни и Фред, лишь укрепили смутные, но настойчивые подозрения Энджелы в том, что в этой смерти что-то глубоко не так, что официальная версия скрывает нечто иное.
Для ревностной католички самоубийство было не просто ошибкой, а смертным грехом, отрезающим путь к спасению души. Зачем бы Мэдисон, человек веры и дисциплины, доводить себя до такого конца? В местных легендах и преданиях не упоминалось ни о каком неизлечимом, смертельном заболевании, ни о каком тяжком преступлении, которое могло бы толкнуть ее на столь ужасный и безвыходный шаг. Такой поступок противоречил бы не только ее предполагаемой строгой вере, но и ее твердому, если не сказать жестокому, характеру, ее непоколебимой решительности. Кроме того, Мэдисон была хорошо сведуща в свойствах трав и растений; если бы она обнаружила у себя какую-нибудь страшную, прогрессирующую болезнь, то, обладая знаниями алхимика и лекаря, скорее выбрала бы тихую, менее болезненную смерть от яда, чем публичное и позорное самоубийство через повешение.
Прогоняя эти назойливые, лезущие в голову мысли, Эллен резко тряхнула своими светлыми локонами, словно сбрасывая с плеч невидимую паутину.
– Хватит! – решительно произнесла она вслух, прерывая внутренний монолог.
Слова можно было толковать двояко: как призыв к остановке размышлений или как указание прекратить какое-то действие. Но Иштар, чье имя носила эта часть души или эта новая личность, предпочитала руководствоваться не словами, а конкретными поступками. Ее собственная фигура уже исчезла из виду, растворилась в пространстве, а Энджела, оставшись одна со своими мыслями, принялась за дело: методично и молча убирать грязные тарелки, возвращая порядок в хаосе быта.
***
В субботу утром, когда небо было чистым, а воздух напоен предвкушением перемен, вся компания отправилась на просмотр дома. Путь до места назначения оказался долгим и утомительным, и большую часть этого времени Джон сидел в машине с непроницаемым выражением лица, погруженный в свои мысли. Он настоятельно попросил Энджелу воздержаться от подписания каких-либо документов или оформления сделки до тех пор, пока она не бросит на дом еще один, более критичный и внимательный взгляд. Разумеется, в глубине души Джон хотел сказать нечто гораздо более резкое: «Пока я сам не увижу этот дом своими глазами, ни о каком решении не может быть и речи». Но врожденная тактичность и желание сохранить мир в отношениях с Энджелой не позволили ему выразиться столь откровенно и прямо, поэтому он ограничился намёком.
В то же время Фред и Пенни, юные члены группы, вели себя совершенно иначе. Они всю дорогу хохотали без остановки, словно сошли с ума от восторга, громко горланили популярные песни по радио и отпускали друг другу возмутительные, порой граничащие с непристойностью шуточки. Для них это путешествие стало настоящим приключением, и они полностью, безоговорочно одобряли стремление Энджелы к «возвращению к природе», видя в этом лишь свободу от школьной рутины и городских ограничений.
И вот, наконец, они прибыли. К величайшему облегчению Энджелы, которое она скрывала за маской спокойствия, обаяние дома подействовало на всех присутствующих без исключения, включая даже сдержанного Джона. Архитектура, гармонично вписанная в ландшафт, запах старого дерева и тишина, нарушаемая лишь пением птиц, создавали атмосферу уюта и безопасности. Не в силах смириться с размеренной, казалось бы, медлительностью взрослых, которые обсуждали детали и осматривали фундамент, молодежь помчалась наверх, не дожидаясь приглашения. Их крики одобрения и восторженные возгласы, наполненные детской радостью, сладостной музыкой звучали в ушах Энджелы, пока она стояла с Джоном в просторной гостиной, слушая эхо их шагов. Однако этот идиллический момент был прерван громким воплем Фреда, который, разумеется же, неудачно ударился головой о тот самый низкий лестничный свод, о котором предупреждали хозяева. Этот болезненный звук, хотя и был вызван болью, лишь добавил сцене комичности и реалистичности.
– Он очарователен, надо признать, – с легкой, едва заметной улыбкой сказал Джон, потирая подбородок задумчиво. Его глаза сканировали комнату, замечая детали, которые ускользали от обычного взгляда. – И я прекрасно тебя понимаю, Энджела. В определенные моменты жизни каждого человека наступает время, когда его тоже начинает тянуть в тихое, уединенное местечко вроде этого, подальше от суеты.
– О, Джон, я так рада слышать это, – искренне ответила Энджела, чувствуя, как внутри разливается тепло.
– Но погоди, я еще не сказал, что полностью одобряю покупку, – продолжил Джон, и его тон стал более деловым, отрезвляющим. – Очарование – это одно, а термиты – это совершенно другое. Эти древние вредители могут съесть любую деревянную конструкцию, превратив наше новое убежище в труху. Давай-ка не спеша, шаг за шагом пройдемся по всем этажам и посмотрим, сколько гнезд удастся обнаружить. Мы должны быть готовы ко всему, даже к самому худшему сценарию.
Энджела нервно переминалась с ноги на ногу, наблюдая, как Джон методично, почти хирургически точно простукивает деревянную обшивку дома и прощупывает каждый доступный сантиметр поверхности. Его пальцы уверенно скользили по шероховатой древесине, а губы непроизвольно шевелились, вынося тихие, неразборчивые вердикты в пространство. Каждое такое действие вызывало у Энджелы новый приступ тревоги: молчание Джона было тяжелее любых слов. По его непроницаемому лицу, покрытому легкой тенью задумчивости, было невозможно decipher, что именно крутится у него в голове — надежда или разочарование. Лишь когда они, преодолев последнюю ступеньку крыльца, остановились на старой, поросшей мхом тропе перед фасадом дома, Джон наконец откашлялся. Звук был сухим и громким в тишине полуденного зноя, и Энджела инстинктивно напряглась, готовясь услышать свой приговор.
В этот момент из густой чащи леса, примыкавшей к участку, донеслись радостные возгласы Фреда и Пенни. Дети, воспользовавшись моментом внимания взрослых, убежали исследовать окрестности, их веселые крики и смех смешивались с шелестом листвы, создавая контраст с напряженной атмосферой, царившей между взрослыми.
Джон поправил воротник рубашки, глубоко вздохнул, словно набираясь смелости перед трудным признанием, и наконец заговорил:
– Мне страшно не хочется это признавать, – начал он медленно, выбирая слова, – но дом поразительно хорошо сохранился. Если бы не возраст, можно было бы подумать, что его недавно отреставрировали. Конечно, придется изрядно потрудиться, чтобы привести его в должный вид, особенно внутри. Там царит хаос времени и забвения. Кухня и ванная обойдутся тебе в довольно круглую сумму — придется сносить все до основания и начинать с нуля. Ты ведь наверняка захочешь устроить еще одну ванную комнату внизу, для гостей или родителей, да и старый водопровод нуждается в полном капитальном ремонте. Трубы, скорее всего, ржавые и хрупкие. Канализацию не трогали, похоже, лет тридцать, возможно, больше, и система, вероятно, требует полной замены или глубокой модернизации с установкой современных фильтров. Об электропроводке я лучше промолчу — в таком возрасте она представляет собой потенциальную угрозу пожара, но… но само строение удивительно крепкое. Фундамент монолитный, балки прочные. Эти стены простоят еще лет сто, если за ними правильно ухаживать. Это редкая удача для такого времени постройки.
Энджела выдохнула, чувствуя, как напряжение немного отпускает, но главный вопрос оставался открытым. Она посмотрела на него прямо, не отводя взгляда:
– А что ты думаешь насчет цены? Сумма кажется мне завышенной для такого объема работ.
Джон кивнул, подтверждая ее сомнения, но его лицо оставалось серьезным:
– Цена даже ниже, чем я ожидал увидеть на рынке подобных объектов. В этом и заключается главная инвестиционная привлекательность. А сейчас с каждым днем все больше желающих забраться подальше от шума и суеты больших городов, найти уединение и покой вдали от цивилизации. Тренд на «тихую жизнь» только набирает обороты. Если ты в будущем захочешь его продать, то ничего не потеряешь. Наоборот, вложения в ремонт окупятся с лихвой, так как спрос на такие аутентичные, крепкие дома растет.
– Значит, ты всё-таки даёшь мне совет?
– Нет. – Джон улыбнулся ей, и это теплое, слегка усталое выражение лица заставило её сердце предательски дрогнуть в груди. Он не просто улыбался; его взгляд был глубоким, полным понимания и той тихой грусти, которая часто скрывалась за его спокойным фасадом. – Я был бы несравнимо счастливее, если бы ты купила какой-нибудь уютный, светлый домик в Потомаке или Чеви-Чейз. Там, где нет сквозняков в стенах, где соседи вежливо кивают друг другу через заборы, а тишина не давит на уши, а лишь успокаивает.
– Терпеть не могу подобные местечки. – Она скривила губы, словно пробуя на вкус что-то горькое и пресное. – Это все равно что жить в музее: стерильно, безопасно и мертвецки скучно. Там нет души. Там нет жизни.
– Знаю. – Джон кивнул, словно подтверждая её слова, которые он слышал от неё не раз. – И именно поэтому я чувствую, как притягателен этот дом. Его недостатки, эти трещины в фундаменте, скрипучие полы и призрачная аустика заброшенности, вызывают не отвращение, а странное, непреодолимое желание засучить рукава, взять в руки инструмент и поскорее привести все в порядок. Он просит заботы. Он эгоистичен, как и я.
Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза, и его голос стал тише, почти шепотом.
– Я эгоист, Энджела. Я хотел бы, чтоб ты выбрала что-нибудь менее привлекательное, пусть даже неприятное тебе, лишь бы самому не волноваться. Мне не нужна драма, мне не нужны ночные кошмары о том, что с тобой случилось. Просить вообще чертовски трудно, особенно когда ты привык держать всё под контролем. А особенно – просить того, к кому я отношусь так, как к тебе. Кого я берегу больше собственной безопасности.
– Ты же знаешь, что твое мнение очень много значит для меня. – Она опустила взгляд, чувствуя, как её уверенность шатается под натиском его искренности. – Но это мой выбор. Мой путь.
– Поэтому я не дерзну навязывать его тебе. – Он мягко, но твердо отстранился от этой мысли, словно отягчающего груза. – Забудь о моих чувствах. Они здесь не при чем. Но скажи честно: ты уверена, Энджела, что будешь счастлива здесь? Совсем одна, вдали от людей, в этом старом, каменном убежище – тебе не страшно? Не кажется ли тебе иногда, что тишина там слишком громкая?
– Здесь я буду в большей безопасности, чем втвоих драгоценных пригородах. – В её голосе прозвучала сталь. – Там, в этих красивых коробках, люди видят то, что хотят видеть. А здесь, среди руин и истории, я вижу реальность. И реальность не притворяется.
– Возможно – в каком-то смысле. – Джон вздохнул, и в этом вздохе звучала бесконечная забота. – Но меня заботит не физическая безопасность. Меня заботит твое душевное состояние. Твой покой.
– Так я и знала! – Она резко выпрямилась, и её глаза вспыхнули обидой. – Мне не следовало рассказывать эту историю! Ты на самом деле думаешь, что я неврастеничка? Что я боюсь собственных теней?
Изумление во взгляде Джона сменилось искорками смеха, живыми и теплыми. Откинув голову назад, он искренне расхохотался, и звук этого смеха наполнил комнату, развеивая напряжение.
– Девочка моя дорогая, поверь: твое привидение – единственное, что меня совершенно не беспокоит! – Он снова посмотрел на неё, и в его глазах теперь читалась лишь нежная насмешка и бесконечное восхищение её силой. – Я беспокоюсь о том, чтобы ты сама себя не напугала. Но если ты уверена, что справляешься... то я просто буду ждать, пока ты решишь, что тебе больше не нужно быть сильной в одиночку.
14
Два последующих месяца пролетели с ошеломляющей, почти гипнотической быстротой, словно время само решило ускорить свой ход, чтобы не мешать хаосу, воцарившемуся в доме. Поначалу Энджела искренне недоумевала: как вообще она, с ее растерянным взглядом и переполненной мыслями головой, собиралась управиться с этим грандиозным логистическим подвигом? Нужно было собрать в дорогу всех троих членов своего семейства, которые теперь отправлялись в совершенно разные концы света, словно разбросанные по карте звезды; нужно было продать дом в Бетесде — место, пропитанное воспоминаниями, и привести в порядок новое, холодное и пустое жилище, которое лишь ждало своего наполнения.
Но Джон, как всегда, взял инициативу в свои руки, не спрашивая разрешения и не оставляя места для сомнений. Он взвалил на свои широкие плечи изрядную, практически непосильную часть всех хлопот, действуя с той безупречной эффективностью, которая была его отличительной чертой. Именно он нашел покупателя и продал дом, и позже, когда Энджела анализировала финансовые итоги этой сделки, ей казалось, что он сделал это чуть ли не в убыток себе. Но в глубине души она понимала: для него цена была не в деньгах, а в освобождении ее от утомительных, бесконечных уборок, которым, казалось, не будет конца. Джон хотел избавить ее от необходимости постоянно наводить лоск и чистоту в доме, который уже перестал быть их общим очагом.
Кроме того, он полностью, до мелочей, освободил ее от забот по поводу собственного отъезда. Он позаботился о чемоданах, билетах, документах и мелких деталях, которые обычно отнимали столько нервов. И если Энджела пришила несколько пуговиц на свои вещи — пуговицы, которые вовсе не нуждались в этом, так как держались крепко и без вмешательства иглы, — то произошло это лишь потому, что она не смогла отказать себе в этом последнем, хрупком праве контролировать хоть что-то в своей жизни. Это был ее тихий, почти невидимый протест против неизбежного расставания, способ вернуть ощущение порядка в свой внутренний мир. Джон, кстати, об этом не подозревал; его внимание было занято более серьезными вещами, и он видел лишь результат — аккуратно сложенные вещи, а не символический акт сопротивления.
Что касается детей, то Джон проявил здесь твердость и хитрость одновременно. Он заставил Фреда и Пенни активно помогать ей с ежедневным мытьем посуды, раскладыванием вещей по местам и прочими нудными, рутинными занятиями, которые обычно вызывали у подростков протест или игнорирование. То, чего Энджела не удавалось добиться в течение многих лет попытками, вздохами и даже просьбами, удалось сделать одному лишь авторитетному присутствию отца. И самое поразительное заключалось в том, что, несмотря на свою убийственную занятость, полную график встреч, звонков и решений, Джон умудрялся всегда быть рядом. Он был физически и эмоционально доступен в каждый критический момент, создавая вокруг Энджелу невидимый, но прочный кокон заботы и поддержки, пока буря перемен бушевала вокруг них.
Невероятная, почти ошеломляющая скорость, с которой был проведен капитальный ремонт дома, приобретенного у Эда, стала настоящим событием, поразившим Энджелу до глубины души. Этот феноменальный темп работ вызвал бурю зависти у всех ее знакомых женщин, которые могли лишь мечтать о подобной эффективности. Возникали два вполне обоснованных предположения: либо в этих небольших, тихих городках, где время, казалось, застыло на месте, до сих пор живы и чтутся традиции добросовестного, честного труда, когда мастер гордится каждым выполненным шагом; либо же мистер Мартин, несмотря на свою внешнюю скромность и нежелание афишировать свои связи, пользовался значительным, если не сказать решающим, влиянием среди местных прорабов и руководителей ремонтных бригад. Как бы то ни было, результат был ошеломляющим: водопроводчики, электрики, плотники и маляры сменяли друг друга с молниеносной точностью, словно в эстафетной гонке. Каждый раз, переступая порог этого жилища, Энджела с удивлением обнаруживала, что дом меняется на глазах — стены были свежо оштукатурены, полы отполированы до блеска, а окна сияли чистотой, словно их только что вставили.
В самый разгар этой строительной суматохи, когда пыль и шум достигли своего пика, из колледжа вернулись ее племянники — Дин и Колин. Молодые люди, едва переступив порог и осмотревшись, мгновенно оценили масштаб предстоящих задач и тут же созвали экстренный семейный совет. С энтузиазмом молодых бунтарей, жаждущих самостоятельности, они заявили тетке, что продолжать выбрасывать деньги на ветер, нанимая чужаков для простых задач, — это верх неразумия. Они уверенно пообещали, что многие работы вполне смогут выполнить своими руками, проявив свою мужскую солидарность и умения.
Робкие, осторожные возражения Энджелы, пытающейся защитить дом от возможного вандализма или небрежности, были решительно и безапелляционно отметены племянниками, которые считали свое участие не просто полезным, а обязательным. Уже на следующее утро, как только рассвет окрасил небо в розовые тона, вся эта энергичная компания — включая верного друга семьи Фреда — отправилась в дом между холмов. Они были вооружены не только профессиональными инструментами, но и спальными мешками, подушками и солидным запасом консервов, рассчитанным на несколько дней непрерывной работы. Их главной целью было выкрасить каждый сантиметр дерева, попавшийся им на глаза: от веранды до чердачных балок, от дверных ручек до оконных рам.
Для Пенни, дочери Энджелы, эта внезапная атака со стороны мужчин стала настоящей трагедией. Ее огорчению не было пределов. Она мечтала о том, чтобы лично, в своем темпе, прикоснуться к преображению дома, но занятия в колледже занимали весь ее день и заканчивались лишь в начале июля. Вдоволь помахать кистью, почувствовать запах краски и ощутить радость созидания ей позволялось лишь в выходные дни, да и то под строгим контролем матери, которая боялась, что дочь испортит дорогостоящие материалы. Теперь же все пространство было захвачено племянниками, оставив Пенни лишь роль наблюдателя со стороны.
События последней недели слились в единый, стремительный поток, который впоследствии Энджела так и не могла разобрать на отдельные детали. В ее памяти остались лишь смутные, разрозненные образы: мелькание усталых, но довольных фигур, перетаскивающих тяжелую мебель из одного конца дома в другой, стук молотков, заколачивающих гвозди, и тихий шорох развешиваемых картин. Она помнила, как подшивали края новых портьер, создавая идеальную геометрию окон, и расстилали ковры, укрывая холодный пол мягким ворсом. Когда, наконец, последние машины съехали с подъездной дорожки и вся ее многочисленная семья разъехалась по своим домам, оставив после себя уют и порядок, Энджела поняла, что вся тяжелая, физически изматывающая работа уже сделана. Правда, чуткие домочадцы, предвидя ее истощение, позаботились о том, чтобы оставить ей достаточно мелких хлопот — например, распаковку личных вещей или настройку бытовой техники, — чтобы у нее хватило забот по меньшей мере еще на несколько дней. Энджела не могла не оценить этого внимания и заботы, понимая, что за этим хаосом и суетой стояла глубокая, искренняя любовь ее семьи к ней и к их новому общему дому.
И вот, стоя на пороге холодного, влажного вечера, она махала рукой вслед уезжающему автомобилю, который уносил от нее всех ее близких, оставляя лишь эхо мотора и запах выхлопных газов. Днем раньше, под серым небом, они посадили Пенни на самолет до Нью-Йорка. Та, одетая в удобную куртку и с рюкзаком за плечами, казалась такой самостоятельной и взрослой, хотя в глазах еще мелькала тень детского волнения. Оттуда, присоединившись к большой туристской группе, она должна была отправиться в свой первый самостоятельный кругосветный маршрут — на месяц в Европу, где ее ждали древние города, музеи и бесконечные прогулки по незнакомым улицам.
А сегодня Энджела провожала Джона и племянников. Атмосфера прощания была тяжелой, но наполненной тихой гордостью за то, что дети выросли и обрели свои пути. Мальчики собирались провести первые дни свободы с друзьями в Вашингтоне, наслаждаясь городским шумом и ночными огнями, а потом разъехаться по стране на все лето, каждый по своему направлению. Дин, полный энергии и стремления к действию, ехал воспитателем в спортивный лагерь, где его ждала тяжелая физическая работа и общение с детьми. Колин, серьезный и сосредоточенный, направлялся поработать в одном из северных штатов, готовясь к важному этапу своей академической карьеры — осенью ему предстояло держать экзамен на докторскую степень, и каждое свободное мгновение он хотел посвятить чтению и исследованиям. А младший, Фред, романтик и мечтатель, собирался в долгий поход по Канаде с двоюродными братьями Джона, мечтая о дикой природе, кострах под звездами и ощущениях первопроходца.

