Птицы в повериях и приметах

О возможных локализациях во́рона относительно человека

То, что было отмечено на рассмотренном материале с вороном в отношении притягивания его к ожидаемым несчастьям, находит свое разрешение в следующем:

Если ворон летит рядом, особенно с правой стороны, даже если не кричит при этом, предвещает несчастье.

Летит рядом и тем самым какое-то время, не так, чтобы появился вдруг и сразу же отлетел. Находит свое отражение признак сопровождающей подразумеваемого человека в его продвижении протянутости, – поскольку рядом летит, то человек этот должен в данный момент продвигаться. Особенно с правой стороны – что можно понять как пробо́й защищенности правого, ощущаемый вороном. И что в этом случае немаловажно, наблюдалось также и ранее, достаточность ориентирующего появления ворона, – ориентирующего по отношению к идущему, в его протянутости и особенно справа, – таковая достаточность снимает необходимость издавания вороном крика. Для человека – как не предполагающий и не требующий восполнения в крике знак. Для ворона это достаточность силы переживаемого им ощущения в отношении того, что несчастье. Из чего следует тот же, ранее уже отмеченный вывод: крик и карканье ворона являются проявлением собранной в данном месте и не распределенной, не разделенной в локально-объектном смысле (дом, церковь в примерах), силы себя обнаруживающего пробоя, нарушения целостности, поражения, выражаемых в том, что смерть, покойник, разорение или несчастье. Сюда же отчасти и непогода, как нарушающее устойчивую природную уравновешенность состояния, а не просто осадки, снег или дождь.

В дополнение к тому, о чем уже говорилось с притягиванием ворона к поражаемому месту, в его отношении, в первую очередь, к человеку, и тогда будет следовать между ним и вороном определенного рода связь, – в дополнение к этому находим в источнике также такой пример:

Во́роны кружатся над чьим-либо домом – к несчастью.

Внимания заслуживает, во-первых, то, что не один ворон, а во́роны, выступая, тем самым, усиленно-множественным числом. А во-вторых, то, что кружатся. Из чего исходя, можно сделать вывод о том, что если над-чьим-либо домом (о доме притягивания уже говорилось) кружится ворон, т.е. один, но при этом на кровлю, на крышу его не садясь, то несчастья, не говоря о смерти, ожидать не приходится. То притягивание, о котором речь, с точки зрения воронов (повторяя ранее сказанное) есть проявлением их ощущения, совместного, коллективного на сей раз, ожидающего данный дом поражения. То, что кружатся, предполагает в подобном притягивании действие обращающего вхождения в поражаемое поле с их стороны. Отметить данное положение можно, с учетом также ранее рассмотренного, как определяющий показатель ворона. Реагирует он, вхождением и с этим возможным карканьем или криком, на происходящий в каком-то месте в каком-то времени себя уже осуществивший пробой, открытость нарушенной целостности, предполагающую далее то, что реализует себя для переживающего данное состояние человека, для него еще не объявившееся, а поэтому в скором будущем, как несчастье, разорение, смерть.

Еще один пример с вороном из источника определяет его, на первый взгляд несколько в ином ряду, вместе с тем уточняя его отношение к волку (не будет ли волком ворон в какой-то своей ипостаси6?). Выглядит это следующим образом:

Кто в лесу поет и увидит ворона, тому встретиться с волком.

Первое, что можно отметить, это в лесу поет. Не то чтобы это было неподходящее место для пения, хотя и не так, чтобы типичное, однако дело не в этом. Подобное пение в лесу либо должно быть чем-то, каким-то импульсом, вызвано, либо, если не вызвано побуждающим импульсом, в данный момент ощутимым, то само по себе, как пение, обладает способностью привлекать к поющему, опять же притягивать, что-то и нечто, какие-то силы лесного присутствия и какие-то в нем существа. В первом случае побуждение к пению следует из того действия, которое от чего-то или от кого-то либо направлено на данного человека, либо, присутствуя, будучи разлито или же собрано где-то рядом вокруг, способствует, вызывая в нем, подобное проявление. Во втором, по внешнему виду не мотивированное, предрасположенное к пению состояние субъекта, само по себе создает вокруг него положение "поющего" призывания-зова. Потустороннее и не только потустороннее, по виду как человеческое, так и нечеловеческое, согласно мифологическим представлениям (достаточно вспомнить Орфея в подземном мире, своей игрою и пением привлекавшего душ), реагирует соответствующим образом на поющего человека, объявляясь при этом ему. Зов ли это или, что, вероятно, будет точнее, в голосовом музыкальном звучании устанавливаемый в виде моста наведения контакт, – не суть важно. Важно, что пением устанавливается, находит свое выражение подобная связь.

От такого представления переходим к тому, что поет в лесу, т.е. в месте контакта с нечеловеческим (остальные аспекты леса не будут нас интересовать), и увидит ворона. Ворон, тем самым, себя объявляет поющему, появляясь на пение. А означает все это то, что предстоит поющему встретиться с волком. С волком, увидев ворона, но при пении, потому, что между тем и другим существом имеется определяемая связь. Ворон чувствует и предчувствует волка, являясь и появляясь перед ним, до него (как это было в примере со стадом). И вместе с тем можно было бы говорить, что ворон в известном смысле, сам есть то же, что волк, но не тождество и не идентичность его, а оборотная, так это можно назвать, его сторона. Волк – в лесу, в то время как место в лесу для ворона не типично. И тогда, если ворон в лесу, поющий увидел его в лесу, а будучи в данный момент поющим, и не просто, а поющим опять же в лесу, человек этот на границе миров, точнее открыт в своем пении иномиру, точнее миру нечеловеческого, – в этом случае появление ворона становится видимым знаком, но не присутствия в лесе, а наличия в вороне волка. Ворон становится в лесе, при пении, волком. Точнее наоборот, – волк обращается вороном в лесе поющему.

То и другое, при каждом из вероятных своих разрешений, представляет в итоге то, что можно определять не то чтобы частую в отношении изучаемого материала поверий-примет, но в нем все же встречающуюся, контактность с граничным, соседним, близким, человеческому подобным нечеловеческим, – ContFinitim в латинизированном определении данного показателя. То, что в представленной характеристике названо 'человеческому подобным нечеловеческим', следует понимать в том смысле, что нечто животное и живое, равно как и не животное, но живое либо живое мертвое, как обладающее способностью к проявлениям в действии и/или движении, допуская также, если не говорение, то какой-то коммуникативного вида контакт, с человеком и не с человеком, ведет, проявляет себя каким-то образом, напоминающим человеческий, если не прямо и полностью уподобляемым ему. Для примера с вороном-волком эта контактность выглядит так, что поющий a) своим пением b) в лесу c) вызывает визуализацию ворона, поскольку увидит его, ворона и не ворона, не то, чтобы неизвестно кого, но, возможно, что в одновременности, ворона как не ворона, или не только ворона, или в вороне также кого-то еще, – d) волка для разбираемого лесного с пением случая, который e) явится, при ожидаемой в скором времени встрече, поющему. С какой целью явится и предполагается ли при этом какая-то цель, в примере не сообщается и сообщаться не может. Имеет место, точнее получит свое известное и не случайное в каком-либо смысле место контакт поющего в лесе с волком, потому что он своим пением вызвал его на подобный контакт. И это было бы все, что сказано. Признак ‘контактность с граничным’ тем самым для данного случая не уточняется, поскольку не определяем, а потому и не определен.

Своеобразное отношение ворона к человеку находит свое отражение также в следующем примере:

Ворон купает детенышей своих в Великий четверг и приносит для этого в гнездо воду в выеденном яйце.

Отраженное представление по своему характеру мифологическое, что, собственно, не следует дополнительно объяснять, однако не на это хотелось бы обратить внимание, а на то, что представляют три в него входящих обстоятельства. То, что купает детенышей. То, что в Великий четверг. И что приносит для этого в гнездо воду в выеденном яйце. Почему он это, согласно поверию, все это делает, и не просто, а именно таким образом? И почему об этом вдруг говорится? Почему поверие к этому обращено и о чем это, в отношении ворона и его положения к человеку, может говорить?

Первое и важное, что следовало бы подчеркнуть, это то, что называемые в поверии действия ворона на положение человека, в отличие от других примеров, не влияют. То, что производит ворон, предсказания не содержит, смысл описанного определяет себя в другом. Купание детенышей осуществляется в Великий четверг, он же, по-другому, Чистый, или Страстной, поскольку на Страстной неделе. В этот день, помимо прочего, Иисус совершил омовение ног своих учеников, и у православных христиан он связывается с необходимостью очищения, как тела, так и, главным образом, души. Тема яйца, поскольку это Пасха, также не случайна, а то, что оно выеденное, можно объяснять с опорой на идею творения и первотворения (ворон, согласно ряду мифологических представлений, действует как демиург либо его помощник7). Не углубляясь в данный предмет, поскольку он далек от разбираемой темы, обратить внимание следует на коррелятивность ворона по отношению к тому, что связывается с человеком. Ворон действует подобно и в параллель. Мир ворона, мир вокруг него и сам он предстают как форма соответствия для человеческого и вместе с тем как предваряющее, первоначальное, производящее, исходное и побуждающее для него. Омовением, купанием детенышей водой яйца в гнезде осуществляется то, что можно, представляя, видеть как формирующее возрождение мира, предполагающее продолжение, развитие и дальнейшее движение его, что, собственно, и составляет смысл Пасхи с ее идеей очищающего в омовении пробуждения к новой жизни.

Не связывая и одновременно с этим связывая (не в том, что отражено в примере, а в том, что, не объявляясь прямо, скрыто в нем) представленное в купании вороном детенышей с тем, что имеет отношение к человеку, можно усматривать во всем этом значение витальности продолжения, развития, расширения, распространения, VitProlong, касающихся, для человека, неумирающего продвижения жизни (ребенок, дети, потомство). Перевести это в сферу человеческого позволяет представление о том, что действия с детенышами, производимые над ними вороном в своем гнезде, имеют смыслом возрождающее обращение очередного мирового цикла жизни. Ворон производит это, с одной стороны, в параллель тому, что происходит в мире человека и производится людьми, с другой стороны, не в параллель и вне, по отношению к тому, что составляет смысл существования как такового, определяя мировой порядок с необходимостью включающегося и продуцирующего, стимулирующего участия в нем.

Рассмотренный характер ворона поддерживается в еще одном примере:

Кто убьет ворона, у того никогда не будет разводиться скот; по другим представлениям, скот не будет разводиться столько лет, сколько лет было ворону.

Из чего следует, что ворона не только и не столько не положено убивать (запрет сам по себе понятный, исходя из выведенного на примере с купанием детенышей), сколько связывается это, во-первых, с продуктивностью, которая прервется и оставит совершившего убийство, у него никогда не будет разводиться скот, существенно при этом никогда. А во-вторых, с идеей, также ранее отмеченной, повторяющегося цикла возрождений, – скот не будет разводиться столько лет, сколько лет было ворону. Поскольку каждый год, в Чистый четверг, ворон производит то, что с этим связано. Убийством ворона цикл этот в отношении убившего оказывается прерванным, и в этом также можно видеть параллель существования ворона и воронова существа к существованию и существу с ним связываемого человека.

Другой пример на ту же тему, хотя и несколько загадочный, говорит о той же связи:

Кто убьет ворона, тому не миновать трех напраслин.

Трудно сказать, без предполагаемого следствия и контекста, о каких напраслинах здесь речь, но можно допускать, что экзистенционально значимых и не случайных. Таких, которые влияют, способны повлиять на жизнь и существование человека. Показательно при этом то, что трех (три – число продуктивности в одном из своих мифологических значений). Троекратность связывалась с вороном при его карканье, предвещая смерть, а также гибель животного из стада. Из чего следует, что это трех при убитом вороне, и к этому напраслин, должно предполагать напраслины, направленные не на благополучие либо что-нибудь другое, а на жизненность и продуктивность совершившего такое убийство.

Сопоставляя ворона с рассмотренным раньше аистом, который также связывается с человеком, но не углубляясь в тему, что требует подробных рассуждений, исходя из одного только аспекта – уничтожения и убийства (в примерах с аистом говорилось о разорении гнезда и истреблении детенышей), можно видеть не одинаковый характер их отношения к человеку. Аист, в отличие от ворона, по данному показателю действует ответно, направленная на него деструктивность ведет, как косвенно, так и непосредственно, к такой же деструктивности, направляемой на человека: тот навлечет на себя и на свой дом целую череду несчастий, среди которых могут быть пожары и смерти, важно при этом то, что навлечет; аист сожжет дом или унесет из колыбели ребенка, а вместо него положит обгорелое полено. Сам аист сожжет дом или унесет ребенка, положив обгорелое полено. Появляется идея сгорания, сожигания, горения и пламени, имеющая отношение к аисту. И на это также следует внимание обратить. Ворон с огнем не связывается и сам в ответ не действует, его позиция по отношению к человеку не предполагает вторгающегося, включаемого воздействия, это, как было ранее отмечено, похоже более на параллель. Продуктивность возрождения в вороне, при его убийстве человеком, предполагает поражение такой же продуктивности и возрождения в убившем, что объявляется в том, что у него не будет разводиться скот (никогда или столько лет, сколько было ворону, т.е. все та же параллель) и не миновать ему трех напраслин.

В этой связи можно задуматься над тем, что внутренне содержится в этих самых напраслинах. Минуя то, что трех, об этом ранее говорилось, и обратив внимание на то, что именно этим словом выражается передаваемое значение, под напраслиной можно было бы понимать, во-первых, то, что прямо следует из слова – напрасно, т.е. мимо, кем-либо на кого-либо возложенный, а по лексической семантике возведенный, поклеп, искажающий и дающий ложный образ совершенного либо не совершенного. А во-вторых, и это ближе к существу предмета, напраслина предполагает напрасность, "напраслинность", существования и бытия, как следствие распространенного и распространяемого о ком-то мнения. Напраслина, с помощью слов и словами, связываемая с искажением представления, поведенческого образа и действий данного субъекта, ведет, – если точнее, то не ведет, а своей обратной, оборотной стороной и подоплекой, есть напраслина его существования, его жизненного, здесь и сейчас, присутствия и, тем самым, есть бессмысленность и лишенная наполненности пустота. И это будет результирующим действием не ворона, но того, что в нем, носителем и производителем чего является он в этом мире, является и предстает, – нарушенный порядок жизненного обращения при его убийстве оборачивается таким же нарушением в убившем.

Проекции ворона в отношении выделяемых категориальных значений, что вполне объяснимо с учетом имеющихся в народной традиции представлений о нем, более множественны и разнообразны по сравнению с теми, которые нашли свое отражение при воробье. Одновременно с этим, при равной примерно значимости с аистом определяемых примеров (при аисте, впрочем, их несколько больше), роль того и другого будет различна. Вопрос этот был перед этим отчасти затронут, однако более основательное, с ориентацией к типологии допускаемых в повериях и приметах ролей, имеет смыслом осуществить после анализа большего материала. На данном этапе можно увидеть то, что ворон каким-то значимым образом связывается для человека в его повседневном существовании с тем, что передается словами воры, больной, смерть, покойник, разорение, несчастье, брань, нападение волка на стадо, стадо, гибель животного (из стада), волк, встреча с волком, скот, напраслина, а также с погодой как непогодой, но не подробно и один только раз. Переданное словами, с точки зрения его отношения к человеку и его бытию, можно будет впоследствии каким-либо значимым образом, с учетом предметного мира, распределить, что также видится обоснованным осуществить на расширенном материале, представив это в двух положениях – как то, что находит свое отражение в повериях с приметами в целом, и как то, что себя проецирует к определяемому животному существу, предполагая свою, еще одну, типологию.

О местах и объектах применительно к ворону

Еще один небезразличный аспект можно затронуть с учетом двух представлений – объектов и мест, с одной стороны, и, с другой, показателей времени. В отношении ворона связываемые с ним места и объекты собой представляют кровля, крыша (дома), дом, выеденное яйцо – детеныши, гнездо – лес – дорога, церковь. Первый ряд будет тем, что имеет свое отношение к освоенному в объектах пространства существованию человека, составляя его непосредственное и, возможно, защитное, в том числе также внутреннее, окружение. Второй ряд (детеныши и гнездо) – можно было бы говорить, то же самое, но для данного существа, т.е. ворона в разбираемых примерах. Третий ряд (лес) был бы внешним по отношению к человеку, природным, нечеловеческим, им не освоенным, однако в нем себя каким-либо образом отображающим. И четвертый (дорога, церковь) – то, что, являясь, по существу человеческим, вместе с тем вне его, не освоенное либо недостаточно освоенное, потенциально, если и не опасное, то не всегда защитное (церковь ночью, к примеру), с открывающейся границей для иноприсутствия, в том числе также потустороннего, мертвого, вредоносного и т.п. Показатели времени, для ворона это только Великий четверг, также будут в каком-либо отношении не случайны, что при большем количестве материала должно составить свою картину, как в целом для человека в его положении к миру живых существ и в обратной направленности, от мира живых существ к человеку, так и применительно к каждому из его представителей – аисту, ворону, воробью и другим, еще не рассмотренным.

Возвращаясь к проекциям категориальных значений для ворона, первое, на что следует обратить внимание и о чем уже говорилось, это то, что предупреждающее отражение ворона в материале поверий-примет связывается почти исключительно с действием поражения, как с позиции благополучия, так и с позиций витальности, коммуникативности и предостерегающей по характеру своему контактности с нечеловеческим (встреча с волком). Для поражаемого благополучия, просперитивности, можно выделить на основе примеров значения лишения, изымания, отбирания, ProsperAdempt, – воры, нападение волка на стадо, гибель животного от волка; утраты, потери, исчезновения, ProsperAmiss, –разорение, несчастье; блокирования, застывания, торможения, останавливания, недостаточности, ProsperDefect, – не будет разводиться скот. Для значений витальности себя проявляет, в первую очередь, то, что можно назвать прерыванием, остановкой, обрывом, VitAbrupt, –покойник, смерть. И в стимулирующем отображении, через действия ворона, направляемые им по внешнему виду в примере на себя самого, с купанием им детенышей в выеденном яйце в Великий четверг, можно видеть значение витальности продолжения, развития, расширения, распространения, VitProlong.

В примерах нашли также свое отражение значение отступающей, отходящей, темпестативности аэративности, TempestAer(Regress), – в непогоде; значение коммуникативности препятствования, CommunPerturb, как понижения, подрыва (бранят, три напраслины), и контактность с граничным, соседним, близким, подобным нечеловеческим, ContFinitim (встреча с волком).

Перечисленные значения, полагаемые как категориальные, составляющие концептуальную сущность миропорядка, отраженного в изучаемых единицах поверий-примет, видится необходимым, с учетом данного положения и с дополнением всего выводимого остального, системно отобразить, опираясь, с одной стороны, на общее, себя развивающее в выводимых значениях, представление, а с другой, соотнося их с тем, что содержится в материале, передаваясь и выражаясь с помощью слов. Первый подход к поставленной в таком своем виде задаче предполагается предпринять после анализа еще одного птичьего существа, только по внешности с вороном связанного, но не имеющего ничего с ним общего по своему естеству. Речь в данном случае о воро́не.

Воро́на в ее отличающем от во́рона отображении

Первое, что можно сразу заметить на основе материала источника при сравнении вороны с вороном, это то, что, в отличие от него, ворона более тяготеет к погоде, чем к проецируемым ею в своих ощущениях состояниям человека. Ворону, тем самым, в типологическом отношении в большей мере следует относить к той группе, которая к воробью, чем к аисту с вороном, между которыми необходимо отметить отличия (так же как и у воробья с вороной) не совпадающей, а точнее разной, если быть более основательным, их позиции, определяемой в значениях ‘отношения к человеку’. Вопрос, к которому предстоит обратиться не раз при анализе материала.

Из десяти примеров с вороной только два обнаруживают предполагаемое в ее поведении отнесение к человеку. Рассмотрим их, с тем чтобы установить их особенности и постараться представить характер, после чего обратимся к примерам погодного круга.

Два примера, о которых речь, при этом не соотносимы, указывают на разные предначертания, объединяющим признаком был бы вороний крик, если бы не то обстоятельство, что в каждом из этих случаев определяется он, в своем окружении к тому же, несходно. Первый пример, отчасти и не углубляясь в детали, можно видеть подобным тому, что было при во́роне:

Если ворона долго сидит на доме и при этом каркает с наклоненной в сторону кладбища головой, то это пророчит дому скорого покойника.

И с вороном, для сравнения: Сидящий на кровле дома, в котором есть больной, и при этом кричащий, предзнаменует больному смерть. А также: Ворон на крыше дома – к покойнику или к разорению.

Ворона сидит на доме, ворон – на кровле, на крыше дома, что можно считать тем же самым, но только частично, – положение вороны дается как более общее, в отношении дома как такового, без уточнения к крыше и кровле, что допускает также какой-то навес, крыльцо у дома, не исключая какой-то близкой постройки, прилегающей к дому либо чего-то еще. При этом важно, что она на доме не только и не просто сидит, а долго, и каркает с наклоненной в сторону кладбища головой, чего при во́роне не отмечалось. Ворона также – каркает, а ворон фигурирует как кричащий и на кровле дома, в котором есть больной, а при позиции с крышей возможен выбор – к покойнику или к разорению. Указанное поведение вороны пророчит дому скорого покойника, а для ворона, в первом случае, – предзнаменует больному смерть, во втором, и при этом без крика, – к покойнику (или к разорению), т.е. как таковому, не говорится, что к скорому.

Обе птицы, тем самым, предчувствуют ожидаемую в доме смерть и на нее соответствующим образом реагируют. Вопрос, который в разбираемой связи должен нас интересовать, заключается в характеристике воспринимаемых знаков. Немаловажным при этом видится представление о том, как определять эти знаки с позиции ворона и вороны для человека, как подаваемые ими ему или как человеком воспринимаемые и соответствующим образом интерпретируемые, при том, что тот и другая намеренно человеку о смерти не сообщают.

Вопрос этот не такой простой, чтобы его разрешить без сомнений и однозначно. Оттолкнемся в его разрешении от двух, наиболее ярких примеров. Если ворона, как говорится в примере, долго сидит на доме и при этом каркает с наклоненной в сторону кладбища головой, – можно ли это видеть, воспринимая, как ее такую предчувствием в импульсе побуждаемую и естественную реакцию? Естественную для живого животного существа на то, что противоположно живому и прерывает его витальное существование? Можно было бы, если бы не то, что долго и с наклоненной в сторону кладбища головой.