Птицы в повериях и приметах

Если в дом в растворенное окно влетит голубь – к несчастью: либо кому-нибудь в доме умереть скоро, либо быть пожару.

Если ласточка влетит в дом через окно, а вылетит через дверь, то быть в доме покойнику, так как ласточка на своих крыльях принесла смерть и оставила ее в доме.

Нетопырь залетел в дом – к беде.

Дикая птица, залетевшая в окно, предвещает покойника или большое несчастье.

Синица бьется в окно и влетит в дом – нужно ожидать большого несчастья.

Как можно заметить, возможное появление в доме влетевшего воробья не исключает такого же появления в нем голубя, ласточки (с существенным уточнением – влетит в дом через окно, а вылетит через дверь), того же нетопыря, дикой птицы (вопрос какой? сомнительно, чтобы большой или хищной, типа коршуна, сокола или совы), синицы. Во всех этих случаях такое вторжение птицы в дом человека, с ее позиции неприятное и случайное, если не драматическое, ничего хорошего также и для него не сулит – смерть, несчастье, и при этом большое, пожар, беда. Это, следовательно, своего рода общее место. Нарушение птицей пространства, для человека защитного, внутреннего и своего, становится знаком его ожидающего прорыва – экзистенционального состояния в этом пространстве. Защищенность пространственности существования и бытия (дом) соотносится с защищенностью экзистенционально-бытийного пребывания в нем (отсутствие несчастий, смертей, пожаров и бед), а нарушение одного становится знаком такого же нарушения для другого.

От обобщающего представления с влетанием какой-либо птицы в дом переходя к воробью, с тем, чтобы увидеть его в приписываемой ему при таком повороте специфике, первое, что можно отметить, это возможность неравнозначного выбора. К малосодержательным вестям или к посетителю, с одной стороны. К несчастью – с другой. В первом случае, исходя из рассмотренного в отношении других выбранных птиц, можно было бы говорить о специфичности собственно воробья. Воробья, иными словами, как воробья. Во втором воробей – это малая птица, влетевшая в дом, как ласточка или синица, а также голубь или нетопырь. Иными словами, влетевшее существо, нарушившее защитное в доме пространство. Как птица, влетает в дом воробей к несчастью, хотя не так, чтобы большому, в отличие от других в дом влетающих птиц. Как воробей, – к чему-то принципиально иному, что вместе с тем отмечает пересечение чем-то и кем-то домовых границ. Какой стороной обернется в этих двух случаях воробей, того и следует ожидать. Будет ли это зависеть от вероятности правильного распознавания воспринимающим(и) той либо другой стороны воробья или от внутренней предрасположенности собственно в доме в данный переживаемый момент, с ощущением того, что более вероятно для дома – пустые вести, приход посетителя или несчастье, – следует понимать как неоднозначный и ситуативный вопрос, предполагающий соединение того и другого. То, что составляет специфику воробья, обращается вокруг его, в том числе коллективной, не так чтобы значительности: вести малосодержательные, посетитель – дело обычное, особого напряжения не требующее, несчастье, но не говорится большое. И тогда вёдро, дождь, снег ложатся в том же ряду. Нечто, что производится воробьями, заметное и замеченное, в какой-то со временем связываемый момент (когда вьют гнезда, когда кто-то один из них закричит, когда купаются в пыли и щебечут, когда зимой зачирикают), предполагает в своей проекции смену погодного времени. Погодное время действует, объявляя себя через них. Указывается при этом, как ожидаемое в своем открывании состояние, передаваясь с помощью всякий раз повторяющегося предлога к – к вёдру, к дождю, к снегу. Равно как, и тогда также как начинающее себя объявлять состояние, – к малосодержательным вестям или к посетителю, либо к несчастью.

О посредующей стороне отношения к человеку птичьего, и не только птичьего, существа

Помимо выведенной и встречавшейся ранее темпестативной аэративности, с ее значениями раскрывания наверх (вёдро), TempestAer(ApertSurs), либо книзу (дождь, снег), TempestAer(ApertDeors), в последнем примере, с влетанием в дом воробья, наряду с витальностью в ее показателе утрачивания, отступления, отхождения, VitAmiss, при несчастье, также себя перед тем обнаружившей, – появляются новые смыслы. В виде семантики еще одной категории – коммуникативности (Commun), в значениях незначимого (мизеративного) узнавания (малосодержательные вести), CommunContent(RepertMiser), и поддерживающего посещения, прихода (посетитель), CommunContent(Ingress).

Оставляя на время вопрос о возможном обобщающем представлении категорий и их значений, которые себя обнаруживают в примерах с их отнесением, если это позволит сделать материал, к отражаемым в повериях и приметах живым существам в их вероятных группах и разновидностях (птицы, животные, насекомые – в каких-либо получаемых типах), сто́ит отметить еще одну представляющуюся немалозначимой особенность для предметного мира поверий-примет. Определяет она ощущаемое (концептуальным и перцептивным Субъектом данной культурно-ментальной традиции) отношение к обозначаемому животному существу в его позиции к предсказанию. Иными словами, то, что следует ожидать как называемое в правой части (к родам, к счастью и богатству, ненастной погоды, дождливых часов и т.п. для аиста, к вёдру, к дождю, к снегу, к малосодержательным вестям и т.п. с воробьем), – приносит, способствует, предчувствует или же обращает (Apport, Succurs, Praenunt, Advers), в отношении к реальности данного называемого состояния, данное животное существо. А поскольку равным образом может быть как что-то одно, так и что-то другое из четырех допустимостей, также как и неизвестно, что именно, имело бы смыслом внимание этому уделить. Обратимся к примерам пока что с одним только воробьем, поскольку об аисте было сказано много, с тем чтобы дальше, на примерах с другими птичьими представителями, данный вопрос, затронув, по мере возможности каким-либо образом отразить.

Вопрос, о котором речь, в отношении воробья выглядит следующим: то, что Воробьи гнезда вьют, означая к вёдру, есть следствием того, что они приносят (Apport) вёдро и тем самым способствуют (Succurs) его появлению, предчувствуют (Praenunt) вёдро или же обращают (Advers) его к проявлению в соответствующем времени? Рассуждая логически и исходя из имеющихся представлений об окружающих человека живых существах в их отношении к погодным либо природным явлениям, наиболее вероятным было бы предположить показатель Praenunt – предчувствие. Поскольку в ближайшее время следует ожидать хорошей и ясной погоды, самое время для воробьев заняться строительством гнезд, которое требует, с одной стороны, того, чтобы материал, из которого гнёзда, был сухим, а с другой, ненастье не затрудняло бы соответствующих действий. Того же признака, Praenunt, следует ожидать при дожде и снеге, отмечая попутно, что то и другое предполагает для воробьев проявление в оживляющем издавании звуков – Воробей кричит, Воробьи купаются и щебечут – то и другое к дождю, зимой чирикают – к снегу.

Все эти примеры иллюстрируют то, что можно считать открытостью воробья, воробьев, к погодно-природному верху, определяя их в соответствующем положении применительно к объекту нашего описания – понятийно-предметному миру поверий-примет. При сопоставлении с другими птичьими и животными существами данное положение предстоит уточнить.

Остается выяснить то, что в последнем, четвертом, примере с влетанием в дом (одного) воробья означало нечто принципиально иное, с погодой-природой не связанное. Малосодержательные вести, приход посетителя либо несчастье влетевший в дом воробей приносит, способствует, предчувствует или же обращает (в их отношении к данному дому)?

Представим себе, как это может действовать. Наиболее вероятной видится следующая картина. Нечто, что реализует себя в первом, втором или третьем – вести, посетитель, несчастье, – можно предполагать как созревшую либо созревающую заряженность предрасположения или готовности, если не осуществленности в реальности времени, временно́го, если точнее, состояния, данного положения по отношению к дому и вместе с тем вне его. Вне его, поскольку вести, посетитель, а также, в определенном смысле, несчастье, суть то, что приходит, привносится, постигает и посещает дом. Несчастье – в определенном смысле по той причине, что в доме, внутри его, может быть, точнее может сложиться, какая-то предрасположенность, какое-то нарушение, неравновесность, пробой, которые, будучи чем-то из перечисленного, открывают тому, что являет себя как несчастье, к дому и в дом проход, делая его незащищенном, не целым. Не только открывают при этом, но и притягивают. В отличие от вестей и от посетителя, исходное место которых по отношению к дому следует видеть как внешнее.

Воробей, влетая в дом, осуществляет данное действие потому, что открывшееся во времени, окружающее дом и направляемое к дому, пространство, втягивает его в свою эту сквозную открытость, как в своего рода трубу и тоннель. Влетает он в дом потому, что между внешней воздушностью атмосферы и тем, что ведет в своей атмосферно-воздушной протянутости, направляемой к дому (можно бы было сказать, атмосферно-воздушной, но, скорее какой-то энергетической, назовем это так за неимением чего-то более подходящего), – между той и другой отличия теперь нет. Не чувствует он, влетая в дом, такового отличия. Но это с одной стороны. С другой, получившийся в результате движения извне по направлению к дому проход, при вестях, посетителе, а также несчастье, отсюда их близость в поверии с воробьем, втягивает его своим устремлением, как воздушным потоком, в себя, внося его вследствие этого в дом. Подобного рода действие, точнее воздействие на воробья, со стороны ожидающихся вестей, посетителя или несчастья, можно видеть, определяя его (с позиции воробья) как то, что он это с собой, в дом влетая, приносит (Apport). То, что вести, по характеристике их в примере, малосодержательные, и сюда же можно было бы отнести посетителя, хотя не несчастье, связывать можно с самим воробьем, воспринимаемым в народной традиции, без углубления в тему, не слишком серьезно. Поскольку несчастье, в отличие от первого и второго, вестей с посетителем, не ложится в ряд не слишком серьезного объявления в доме, серьезность его можно усматривать в том, что было отмечено в виде двойственности предрасположения для него – в самом доме, в первую очередь, с притягиванием несчастья извне, во вторую. Несчастья ли следует ожидать или малосодержательных вестей, посетителя, с указующим на это влетанием в дом воробья, – на это будет указывать ощущаемая в доме предрасположенность в виде сгущения в нем соответствующей энергетики с ее атмосферой. И тогда видятся два направления действия на приносящего с собой нечто в дом воробья – от того, что вне, к тому, что внутри (вести и посетитель), и от того, что внутри, к тому, что вне (для несчастья). Первое действие, пользуясь образным представлением, потому как иначе нельзя объяснить, гонит в спину, вдувая в дом воробья в его влетающем лете. Второе – втягивает его внутрь в себя. Так, как своей открытостью предрасположенности в доме, притягивает ожидающееся к осуществлению несчастье.

О вороньем месте в системе

Рассмотрим теперь для дальнейшего сопоставления аналогичные примеры источника с вороном и вороной. В отличие от воробья оба эти представителя птичьего мира показаны более разносторонне и обстоятельно. Большее число единиц дается при аисте. Для начала примеры при во́роне попробуем каким-либо образом сгруппировать. Оттолкнемся при этом от его наблюдаемого проявления, полагая, что именно данный признак должен о чем-то свидетельствовать. Наибольшим числом представлено карканье ворона, что служит свидетельством определяющей для человека его характеристики. Все остальное, а именно черный цвет, величина, способ передвижения по земле, т.е. хождение, важное, размеренное, вышагивающее, не спешащее, черный блестящий глаз, направляемый при взгляде изучающе-ироническим отстраненно-сверлящим и вперенным образом на человека, не избегание его и отсутствие боязни перед ним, предполагающие довольно близкое расстояние между обоими, – все это, несомненно, влияя, по понятным причинам в примерах не отражено, воплощаясь в том, чем есть для сознания человека ворон. Иными словами, в самом вербальном обозначении для него, по принципу, коль скоро ворон – то это такая-то и такая-то всем известная птица, с включением представления того, как он выглядит, как ходит, как смотрит и пр. Однако при восприятии правой части примеров данное положение необходимо иметь в виду. Свидетельством сказанному может служить уже первый пример из источника (единственный, к слову сказать, отражающий способ его земного, а не воздушного передвижения):

По дороге ходит – к ворам.

Можно бы говорить о подобии чисто внешнем при звуковом оформлении: ворон – воры, к ворам, подобно тому как вор-воробей. Однако не только в этом определяемое существо предмета, поскольку не просто ворон как таковой, а По дороге ходит. В связи с чем своим значением здесь себя объявляет дорога и то, что ворон ходит по ней, и то, как это делает. Как ворон, вышагивая и высматривая, словно примериваясь и намереваясь, и одновременно с этим, но не протаптывая и открывая тем самым, а отмечая дорогу-путь, по которой ворам в дальнейшем идти, хотя, может быть, и не по которой. И тогда только намечаемое и промереваемое ворами направление, их движение-путь, без данной дороги, но в отношении дороги к дому как таковой.

Вернемся, однако, к карканью, заявленному в начале, отметив попутно, с учетом приведенной дороги, неположительность предсказаний, а точнее было бы говорить предначертаний, определяемых при во́роне. Карканье ворона, в любом из проявленных случаев, ничего хорошего не сулит. А что может сулить, будет зависеть от сопровождающих обстоятельств. Рассмотрим под этим углом примеры с карканьем ворона в порядке, отраженном в источнике:

Сидящий на кровле дома, в котором есть больной, и при этом кричащий, предзнаменует больному смерть.

Смерть, о которой речь, отмечается в соединении a) того, что есть в этом доме больной, b) того, что ворон при этом в какой-то момент, не обозначенный, но подразумеваемый как имеющий отношение к приближению смерти, не раньше, не позже, фигурирует как Сидящий на кровле дома. Важно при этом то, что на кровле, а не где-то еще, отмечая позицию данного дома сверху (откуда может спускаться смерть, приходя, согласно некоторым представлениям о ее появлении) и кровлю как крышу, через которую вылетать душе и вместе с тем крышу как крышку гроба – домовины, дома вечного успокоения и успения для умершего. И, наконец, еще одно – c) сидящий на кровле дома ворон видится наблюдающим, а точнее слышится, как кричащий. Интересно и показательно то, что не каркает, как привычно было бы издаваемые им звуки воспринимать, а кричит, – проявление акцентируемое, с большей силой и протяженностью.

Более общим и менее потому разработанным в обстоятельствах будет выглядеть еще один сходный пример, в котором наблюдается и определяется Ворон на крыше дома – к покойнику или к разорению. Без крика ворона и без того, что можно воспринимать как сидит, т.е. само его расположение на крыше, при допускаемом выборе, предполагающем либо покойника (в данном доме, как следует понимать), либо разорение, также данному дому, живущим в нем. Ворон, тем самым, становится ориентирующим показателем ожидаемого, надвигающегося, потенциально уже состоявшегося, поражения и ущерба для дома. Само его появление сверху, на крыше, на кровле, вне зависимости от дополняющих обстоятельств, это сулит.

Вне отношения к дому картина предсказываемого карканьем ворона существенным образом не меняется. Здесь возможны такие расположения:

1) Карканье как таковое, без сопровождающих обстоятельств, – Карканье ворона предвещает непогоду или несчастье. Опять отмечается выбор, который может быть ситуативен, к чему проявляется расположенность и чего, тем самым, скорее следует ожидать, к чему себя следует подготовить. Возможно, что определяется это по ощущению – что более чувствует человек, атмосферно-погодное или экзистенциональное изменение к худшему, какой ожидается переживаемый внутренне поворот. Либо, что также вполне вероятно, проживаемая ситуация, ситуативное положение, если точнее, склоняют субъекта принять непогоду, к тому же при видимых и ощущаемых знаках чего-то во внешнем, или несчастье, при ощущаемых представлениях об этом, их значимой силе и весе и возможном отсутствии знаков для изменений погоды.

2) Карканье при человеке, сопровождающее его, в таком интересном примере: Каркнет над головой – худой признак: тут непременно бранят его. Каркнет, и над головой один раз. Это первое. Бранят того, над головой которого каркнет. Это второе. А интерес для анализа ворона представляет то, что выражено при посредстве наречия тут, с усилением к непременно. Понимать это тут, видимо, следует в отношении места – где-то поблизости нахождения, пребывания человека в данный момент, и этим местом было бы его положение не в доме. Ворон, почувствовав (пусть будет это почувствовав, без каких-либо на данный момент уточнений) производимую брань, то, что бранят того, кто находится рядом, а бранят, очевидно, в каком-то доме, если не во дворе, поскольку сомнительно, чтобы на улице, – почувствовав это, ворон ориентируется в своем направлении при полете (поскольку над головой) к тому, кого в данный момент в данном месте бранят, перенося, тем самым, направленность негативных энергий на их находящегося поблизости адресата.

Может, возникнуть вопрос, и он был бы уместен, – для чего он это делает? Чтобы предупредить? В этом случае ворона следует воспринимать как осознанно осуществляющего соответствующее действие агента. В принципе это не исключено. при опоре на мифологические представления о вороне4. Вместе с тем в более общем и более близком к устройству рассматриваемого предметного мира случае, предметного мира поверий-примет, соотнося разбираемое положение с тем, что было отмечено также и ранее (в пункте 1, но не только), сложившееся с карканьем ворона над головой можно видеть как входящее попадание ворона в движущуюся энергетическую струю негативности в брани, направляемую на ее адресата, при котором он переносит ее, на себе и с собой, на того, кого в данный момент в данном месте бранят. Действует он в этом случае в отношении ранее отметившего себя показателя Apport (приносит).

Остается еще один, видящийся немаловажным вопрос – почему именно ворон, а не другое какое-то живое животное существо (которое, впрочем, также подобным образом может действовать, но не об этом в данном случае речь), почему именно ворон, своим однократным карканьем над головой, предупреждая как бы, указывает на тот худой признак, что того, над головой которого каркнет, тут непременно бранят? Ответ на данный вопрос видится в том, что можно рассматривать как ‘отношение ворона к человеку’. Отношение это такое, что позволяет ему в направлении к человеку так себя проявлять. Таким, а также другим, не только указанным, образом. Вопрос, к которому предполагаем вернуться, с учетом иных отношений, подобных и не подобных, для каждого определяемого птичьего и не только птичьего существа. Данное основание – ‘отношение к человеку’, послужит в дальнейшем основой определяемой типологии характеризуемых живых существ, одной из возможных для изучаемого материала.

3) Троекратное карканье, независимое от чего-то другого: Три раза прокаркает – к смерти. Нет каких-либо видимых дополнительных обстоятельств, просто ворон каркает трижды, и это надо услышать, и его, видимо, также при этом увидеть либо каким-то образом поблизости ощутить. Не говорится, однако, смерти кого именно следует ожидать, самого ли услышавшего, хотя это вряд ли, кого-то из его близких, что вероятнее, или живущих где-то невдалеке, если не рядом, с учетом предчувствия ворона, из знакомых тому, кто услышит такое вот троекратное карканье. Схема подобного представления достаточно обобщенна, предполагая смерть, явление, появление смерти как таковой. Возникает вопрос о роли при этом ворона. Чувствует он ее приближение и потому трижды каркает? Но не то чтобы независимо ни от чего, а в отнесении к тому, кто находится рядом, в ощущении его отношения к смерти (по близости, по знакомству с тем, кому умереть). Чувствуя приближение смерти, он на него естественным образом реагирует (как, впрочем, всякое животное существо) и поэтому трижды каркает? Или не только, но также желая о приближении смерти того, кто находится рядом, предупредить, что в целом, с учетом отношения ворона к человеку, не исключается? И это было бы первой проекцией. Вторая предполагала бы такое отношение ворона к смерти, которое связывает его с ее приходом, определяя его как вестника, или посредника, или образ ее самоё5? Исходя из рассмотренных ранее обстоятельств аналогичного предсказания (в отношении смерти), при появлении его на крыше дома, с криком и без, и видя за этим то, что можно определять как притягивание, – смерть в своем приближении, скорее как ожидаемое состояние, предполагающее утрату витальных сил, а не являющееся за кем-либо существо, смерть в таком своем проявлении, как своего рода провал, нарушение жизненности, притягивает ворона, и он своим появлением с криком и карканьем, троекратным вне локализующих обстоятельств, так реагирует на нее. Не исключая другие возможные объяснения, данное видится вполне вероятным, допуская его подключение к каким-то еще и другим.

4) Ориентирующе-направляющее карканье, так его можно назвать: На церкви каркает – быть покойнику. В этом случае, видимо, следует говорить о покойнике, которого в данной церкви в недолгом времени предстоит отпевать. Продолжая ту же линию затронутого ранее притягивания (во́рона смертью как состоянием животного прерывания), можно усматривать в вороне существо, которое не столько предчувствует наступление смерти, не столько также предупреждает о нем, сколько карканьем, криком и появлением в соответствующем месте, доме, где быть покойнику, церкви, в которой его поместят, точнее было бы говорить появлением с дополняющим карканьем-криком, так на подобное ожидаемое состояние реагирует.

5) Троекратное ориентирующее и связываемое со смертью карканье ворона отражает себя также в следующем примере: Если, пролетая над стадом, ворон каркнул один раз, то пастухи должны ожидать скорого нападения на стадо волка, а если три раза, то в результате нападения погибнет какое-нибудь животное. Снова видим локализацию приближающегося продвижения ворона – в пролетая над стадом. Движение к месту, назначенному реальной опасностью. Можно было бы говорить о предчувствии вороном скорого нападения волка, и это не следует отрицать, или того, что менее вероятно, что ворон каким-то укрытым глазом "увидел" волка в его намерении на стадо напасть, если бы не то, что при троекратном карканье в том же случае сообщается о нападении, при котором погибнет какое-нибудь животное.

Общий вывод, который себя обнаруживает как в данном, так и в четырех предыдущих примерах, предполагает проекцию места и времени (в отношении ожидаемого поражения), – места, к которому ворон своим появлением тяготеет, времени, которое следует представлять как недалекое, близкое, скорое. Смерть отмечается троекратным карканьем при возможности неоднозначной опасности (в примере со стадом) либо вне определенного места (как в третьем примере). При указующей определенности места – кровля дома, в котором больной, крыша дома, церковь, с ожидаемым в них покойником, – крик и карканье в их троекратности не отмечаются. Троекратность, тем самым, становится тем, что собой замещает отсутствие места либо возможность неоднозначного разрешения (как в примере со стадом), имея, тем самым, дефинитивный характер. С точки зрения ворона это выглядит не как замещение, а как более мощное проявление при усиленном ощущении заряженного приближением смерти необходимого поля (в особенности при стаде), в то время как наличие "места" для ожидаемой смерти (дом, церковь) часть такового поля на себя перетягивает.