Птицы в повериях и приметах

Начнем с объектов и мест, опять же не в полном их виде для поверий-примет, а только в том, который дает себя обнаружить в рассмотренном материале с аистом. Были выведены для этих объектов четыре возможные основания: a) то, что в доме и имеет свое отношение к дому, как внутреннему, защищенному, обжитому, освоенному и более или менее постоянному местообъекту пребывания и нахождения в нем человека, включающему как содержащее в свой состав целый ряд других объектов и местообъектов; b) то, что связывается с находящим свое отражение в примете или поверии существом, как характеризующая его составная часть либо что-то другое; c) то, что является внешним, не будучи непосредственной составляющей создаваемого мира людей, какой-то пространственно внешний объект, элемент пейзажа, доступный для наблюдения, восприятия, нахождения в нем либо при нем; d) то, что, не будучи домом и к дому не относясь, вместе с тем было создано человеком, составляя, тем самым, элемент и часть организованного им и освоенного пространства. Четыре выделенных таким образом основания имеют свое отношение для рассматриваемого материала поверий-примет – к человеку, в пунктах (a) и (d) и к тому существу, в рассмотренных случаях к аисту, которое в пункте (b) симметрично, а в пункте (c) совместно по отношению к человеку.

Обращаясь к первому основанию (изба, труба, дом, колыбель, ребенок, как находящийся в доме объект, обгорелое полено), необходимо иметь в виду (впрочем, это будет касаться также всего остального), что речь пойдет об этих объектах в их приложении к тому, что находит свое отражение, как значимое, в материале примет и поверий. Иными словами, изба – это не столько, точнее не только, общеизвестное место как такового жилья для людей, сколько, в примере, тот и такой местообъект, над которым, в поверии, пролетая, аист отмечает в ней ожидаемые роды (Над чьей-либо избой пролетит – к родам). Из чего будет следовать соответствующее представление об этой самой избе, но не в отдельности, а в связующем отношении со всем остальным – трубой, домом, колыбелью, ребенком, обгорелым поленом. И опять же, затем и впоследствии, все это, то и другое, таким же образом должно будет связываться с теми объектами, которые отображаются во всем материале, в им свойственных и следующих из поверий значениях, независимо от того, будут ли они повторяться в обозначающих их названиях (изба, дом, труба и т.д.) либо нет.

В разбираемом отношении и смысле изба должна была бы предполагать такое место нахождения в ней человека, которое допускает регулярно себя проявляющую возможность его появления на свет и, что за этим стоит, количественно-числовое увеличение данной семьи и, шире, данного рода, общины и пр. Был бы это тогда, для избы в ее локативе генеративно-амплификативный, применительно к человеку, аспект. Труба, в которой аист может свивать гнездо, что приносит счастье с богатством, отмечала бы, будучи также при этом внешней и верхней частью избы, возможность отмеченного контакта с потусторонним, тем, от которого может и будет зависеть, для разбираемого случая, благополучие. Следует при этом также иметь в виду, что не через посредство трубы и вместе с тем аиста, свившего в ней гнездо, данное благополучие приходит, аист с гнездом в трубе лишь отмечает подобное состояние, реализованное как таковое и реализуемое для человека в каком-то будущем. Тем самым, труба, равно как и аист с гнездом, становятся двумя концами общего отношения передачи, не благополучия как такового, но сообщения, предсказания о нем. Видеть это можно, с точки зрения трубы, как коммуникативно-реляционный или, применительно к данному случаю, коммуникативно-перцептивный аспект избяного, в трубе себя проявляющего для живущих в избе, положения.

В отношении дома, понимаемого и представляемого в примерах шире, чем перед этим рассмотренная изба, первое, на что следует обратить внимание, это на то, что дом фигурирует не столько как соответствующий местообъект, сколько пространственно реализуемый и обнаруживаемый аспект человеческого как такового бытийного состояния. Напомним примеры с подобным образом себя воплощающим домом: Если аист перенесет гнездо с одного дома на другой – к беде. Кто разорит гнездо аиста, в особенности же убьет его детей, тот навлечет на себя и на свой дом целую череду несчастий, среди которых могут быть пожары и смерти. У того, кто разорит аистиное гнездо, аист сожжет дом или унесет из колыбели ребенка, а вместо него положит обгорелое полено. Беда, череда несчастий, пожары и смерти, сожжет (дом), унесет из колыбели ребенка, – объединяет все это проекция определяющих жизнь человека экзистенциональных его состояний с позиции a) поражения, нарушения защищенного безопасного проживания и привычного строя, b) в последовательно нарастающих фазах, начинающихся от беды, с усилением в череде не отпускающих человека несчастий, с переходом к уничтожению и прерыванию жизни в пожарах, сожженном доме и смерти и в довершении прерывания не только жизни, но и родового семейного его продолжения в унесенном из колыбели ребенке. Колыбель2 в данном случае также значима как проекция к этому родовому семейному продолжению, будучи содержащей формой начала его. В категориальном своем значении это был бы, для колыбели, контентный инцептив форматива прогнативного (генеративного) провектива4*.

С учетом всего перечисленного характеризуемый дом можно было бы определять, если шире и обобщеннее, не концентрируясь исключительно на поражающей стороне, предполагающей беды с несчастьями, вплоть до уничтожения и смерти, с исчезновением в том числе из колыбели детей, поскольку для дома возможным будет также другое, – определять его можно как форму (также как колыбель), вбирающую в себя и в себе содержащую (признак контентности) возможность реализации, проявления сопровождающих жизнь человека бытийных его состояний. И тогда это был бы, в категориальном своем проявлении, для человека, его экзистенциональностный контент-форматив.

Ребенок, как находящийся в доме в своей колыбели объект, пребывания в нем и при этом подмены, с этой второй своей стороны, (поскольку она себя проявляет в примере), в соотношении с разоренным аистиным гнездом фигурирует в виде "сожженного" (при обгорелом полене и в соответствии с ним), а тем самым прерванного, если точнее, то вырванного, поскольку аист его унесет, прогнативного абрептивного5* форматива. Его замещением, выражающим вкладываемую во все это идею сжигания, становится обгорелое полено как то, что вместо живого и продолжающего жизнь родового семейного естества (в унесенном ребенке), не будучи при этом ни живым, ни мертвым, но тем, что колода, без продолжения, следовательно, и возможности преодоления, лежащая "поперек" развивающему экзистенциональному продвижению, становясь выражением в ней заложенного аболитивно-стагнативного смысла по отношению к нему. Прервется и остановится, обгоревши, будучи обожжено, в ребенке себя проявляющее витально-экзистенциональное продолжение рода.

Способностью к осуществлению этого становится аист, который при родах, в полете своем над избой, выступал как знак, как несущий весть, сообщающий, об ожидаемом рождении человека, его появлении на свет (упомянутый инцептив прогнативного провектива), с трансмиссивной функцией аиста в этой роли. В обратном случае, с прерыванием в унесенном из колыбели ребенке и подменой его обгорелым поленом, аист становится агенсом, реализующим производителем аболитивного стагнатива по отношению к прогнативному провективу. Тем, кто не передает и не сообщает, а производит, осуществляет указанный стагнатив. Таким образом, в аисте можно заметить заложенную в нем идею, применительно к экзистенциональности человека в ее продвижении, порождаемом в том числе, с одной стороны, – трансмиссивной способности об ожидаемом продвижении сообщать, а с другой стороны и обратной, – осуществляющей, производящей, продуцирующе-акциональной, способности данное продвижение останавливать, "обжигая" и прерывая его. В случае нарушения человеком иного экзистенционального состояния (в аисте).

Гнездо применительно к аисту, возможное также в своих значениях для других животных существ, в первую очередь птиц, но не только, – в приведенных примерах определяет себя в отношении a) места, где его аист совьет, обычно при доме, в трубе, т.е. в соединении и контакте с жильем человека, b) места, которого держится аист, не улетая в каких-то случаях от него далеко либо кружась над ним в совокупном каком-то числе, c) места, из которого находящиеся в нем птенец и яйцо могут быть аистом, при ожидаемом голоде, будучи выброшены, удалены, d) родового места для аиста, которое может быть человеком разорено, а находящиеся в нем птенцы убиты. Перечисленные в пунктах проекции предполагают картину аистиного родового места, предполагающего его продолжение в своих птенцах, в его непосредственной близости и прямом соответствии с таким же местом родового жилья человека. Можно предполагать, что данное положение составляет специфику гнезда аистиного, отмечая тем самым для человека, поскольку о человеке, а не об аисте следует говорить, параллельную, соотносимую, поддерживающую и резонирующую смысловую линию ранее выведенного экзистенционально-витального прогнативного провектива.

Определяющую идею такого поддерживания и соположения можно усматривать в том, что аист в таком своем проявлении выступает по отношению к человеку позицией иного и рядом стоящего мира, – то, что видится в аисте и производится им, становится отражением и одновременно поддержкой невидимого для человека экзистенционально-витального его состояния, укрыто-обратной стороной его бытия. То же самое можно видеть в идее яйца и птенца, проецируя то и другое не только к прогнативному провективу (в примерах с разорением гнезда и убийством аистиных детей), но и в идее так называемого "лишнего рта" при ожидаемом голоде, с выбрасыванием аистом из гнезда своего яйца и птенца, в знак ожидаемого состояния, при котором избытка не будет и еще один рот для кормления не проживет. Это было бы отражением выведенной ранее недостаточности, застывания, останавливания, в просперитивности дефектива (ProsperDefect, голодный год, продолжительный голод).

Обращая данное положение к аистиным гнезду, яйцу и птенцу, следует говорить, в отношении упомянутого к кормлению "рта", применительно опять-таки к человеку, о значении притязательности, претендентности, алиментатива (AssumptAliment), гнездо для которого фигурирует как место, а яйцо и птенец – как субъекты такого значения, входящего как одно из возможных в состав категориальных значений выведенной ранее витальности продолжения (VitProlong, ребенок).

Указанная претендентность алиментатива, в рожденном ребенке, появившемся в роде еще одном человеке, находит свое отражение, передаваясь в аисте, через представление им отмечаемого голода, который наступит. Для той системы, которая складывается на основе рассматриваемых примеров, значение это оказывается не непосредственным и удаленным. В примерах последовательно находит свое отражение упомянутая просперитивность с проекцией к недостаточности (ProsperDefect), но нет как такового значения связываемого с этим алиментива и представления о детях как тех, кого следует, выращивая и поднимая, кормить, для чего необходимым становится очевидный достаток. Значение это скрыто, не прямо и воплощает себя через все ту же аистиную параллель. То, что имеет свое отношение к человеку, передается в своем повторении посредством обозначающего данное положение аиста.

Что касается представления о стаях применительно к аистам / аисту (Если в течение лета аисты часто собираются в стаи и кружатся, то наступающая осень будет холодная и ненастная), то, привязывая это к отображенному происходящему, – в том, что аисты собираются в стаи, то, что часто, что в течение лета и что кружатся, применительно к признакам наступающей осени, можно усматривать их подготовку к отлету, его предварение, для значения стай, определяя ее как проекцию организуемого, собираемого избегания, ухода от состояния, содержащего в себе, себя выражающую потенциально погодой, опасность для них. Стаи становятся средством организованной совокупной защиты – для аистов, а с перенесением к человеку, знаком необходимости быть готовым, в совокупности собственных "стай", к атмосферно-погодному изменению в наступающей осени с ее переходом к ненастью и холоду. Было бы это значением защитного, в объединении, избегания атмосферно-природного, в ненастье и холоде, отступания и понижения, Defens(CongressEvit) <--> TempestAer(Regress), что можно также в его обобщении воспринимать, вне природности и атмосферы, как средство так называемой коллективной защиты – конгрессивного дефенсива, с его вероятной проекцией к тем или иным положениям.

Что касается сухого или мокрого места, одного из которых держится аист, согласно примете, в погожий день, и что далее связывается с тем, что такой же или ненастной погоды следует на другой день ожидать, стоит задуматься над вопросом определяемых в данном примере соотношений. Складываются они в такую картину:

Погожий день – сухое место пребывания аиста > Погожий день

Погожий день – мокрое место пребывания аиста > Ненастная погода

Значимым видится то, что, если аист выбирает сухое место, то погода следующего дня не меняется, оставаясь такой же. Изменения ее в ненастную сторону следует ожидать при выборе им мокрого места. О симметричности при этом не приходится говорить, поскольку не проявляется это в обратную сторону, во всяком случае материал чего-то подобного не содержит. Иными словами, при допущении, что аист при ненастной погоде выбирает мокрое место (либо сухое, но тогда возникает вопрос, на который ответа не получаем, – где, под каким-то навесом?), и при таком его выборе погода другого дня остается такой же, т.е. ненастной. В силу сомнительной вероятности выведенных таким образом обстоятельств, остаемся при том, что в примере сказано. И тогда, рассуждая последовательно, что́ себя в нем проявляет – то, что погода другого дня будет такой же, как дня сегодняшнего, который погожий, при выборе аистом сухого места, или то, что, поскольку место сухое, то и наступающий день ожидать полагается также погожим, т.е. сухим? В связи с чем, почему в этом случае, равно как и в противоположном, аист выбирает место, которого держится? Связывается это с его предчувствием либо ориентированностью к погоде другого дня?

Поставленные вопросы, однако, можно не разрешать, предполагая, что аист – такое живое животное существо, которое, внутренне определяясь к погоде, в силу своей перелетности (прилетает весной, отлетает осенью), равно как и в силу своих обусловленных необходимостью пропитания и открытого бытования проявлений, обладает способностью, не предчувствовать ожидаемое в наступающем дне, что не исключается, однако не в этом дело и не об этом, собственно, речь, а о его добывающем, скажем так, повторении. Сегодня погожий день и такой же день будет завтра – и аист держится сегодня сухого места в этой связи потому, что то и так, как ему предстоит делать завтра, иными словами, также в сухую погоду себе пропитание добывать, ибо для этого, собственно, он того или иного места и держится, – то и так ему делать следует также сегодня. И наоборот, если завтра погода будет ненастной и, возможно, что и пропитания не придется особенно добывать, то находиться и пребывать сегодня приходится, раздобывая себе питание, на мокром месте. Не определяя все это к осознанию аистом, следует видеть в этом то, что можно усматривать как барометральную в нем природу, которая связывается не с тем, что погода им чувствуется для погоды, а с тем, что, в зависимости от ее колебаний и изменений, меняется, точнее поворачивается его направляющая приспособленность к ней, в отличие от человека, с упреждением, заранее, а не в данный происходящий момент.

Все перед этим сказанное дает основание и возможность определить семантику сухого и мокрого места в рассматриваемой общей системе, применительно к аисту и, что необходимо добавить, с проекцией к человеку. Человек видит, что аист держится сухого места в погожий день, либо мокрого места, но также в погожий день, получая тем самым возможность предположить противоположные погодные обстоятельства другого дня в зависимости от избираемого аистом места. При таком положении сухое место следует воспринимать как локус своей временно́й идентичности (LocTemp(est)Ident), понимая под тем, что локус этот не просто место где-нибудь на земле, но место проекции времени в смысле времени, или Temp, сегодня, завтра, перед этим, после и пр., и времени в смысле погодного промежутка времени, или времени, связываемом с проявлением в нем той или иной погоды, в показателе Tempest. Сухое место, к тому же и не обозначенное, то ли любое сухое место, но, может быть, и не любое, а соответствующим образом значимое, в смысле Temp(est)Ident, отмечает неизменение погоды Tempest во времени Temp. Место это во времени и в погодном времени притягивает аиста в его сегодняшнем дне, с его барометральной природой, и по этой причине он его держится, добывая себя пропитание сегодня так, как будет то же самое делать и завтра. В свою очередь, мокрое место, исходя из сказанного, необходимо рассматривать как локус, такой же проекции времени и погодного времени, предполагающей наступление изменений, или LocTemp(est)Mut.

Уточнения категориальной семантики

Картина, однако, была бы неполной, поскольку не все возможные показатели учтены. Сухое место становится местом проекции идентичности к темпестативности открытого верха в нем, т.е. LocTemp(est)IdentAer(ApertSurs). В то время как мокрое – местом проекции ожидаемого изменения от открытого верха к его отступлению, отходу в ненастной погоде – LocTemp(est)MutAer(Regress). Получившийся результат подтверждает системную обоснованность показателя отступления, отхода, Regress, в отношении к открытости верха, ApertSurs, для темпестатива аэративности, в его также, далее, соответствии и переходе к темпестативности вегетатива (лето, осень, зима, весна).

Из представленных связанных с аистом мест остается крест в примере Если аист сидит на кресте, то следует ожидать дождливых часов. Интересно и, видимо, не случайно то, что определяет это себя словами в виде дождливых часов, не дождя, не к дождю либо как-то еще иначе. Не означает это также, что на другой день, во второй половине дня (если утром сидит) или к вечеру. Время точно не определено, и не в нем, не в конкретно обозначенном времени здесь причина. Необходимо видеть соположение дождливых часов к кресту, определяемых в этом их соположении через посредство аиста. Можно бы было задумываться также над тем, какой, собственно, крест следовало бы иметь в виду – на церкви, часовне, на кладбище, на перекрестке дорог, где-то еще? Однако не это видится важным. Крест можно в этом случае понимать как отмеченное им место пересечения и вместе с тем какого-то центра вхождения и одновременно закрытия входа и перехода, но не в пространство и сторону какого-то иномирия, а в пространство все той же во времени себя объявляющей темпестативности, о которой не раз была речь. Отсюда не дождь, не дождливая погода, но часы, которых следует ожидать, а дождливые потому, что в этом крестом отмечаемом месте себя проявляет открытость верха к низу, темпестативность аэративности нисхождения, ниспускания, открытости книзу (TempestAer(ApertDeors), реализуемая в водах небесного верха, дожде, определяясь крестом потому, что в нем отражает себя пересекающая горизонтальное расположение (земного, среднего мира) вертикаль небесного верха. И тогда, с одной стороны, аист своим сидением на кресте подобное положение, сверху спускаясь на крест, отмечает, а с другой стороны, крест становится, может, не столько местом, Loc, сколько позицией, верха в его отношении к низу, Pos(Surs↔Deors), не обязательно и не только с представлением ожидаемой открытости (верха низу), что будет возможным случаем, характеризуемым соответствующим временем, Temp, и природно-погодным его промежутком, Tempest, для креста с сидением на нем аиста в разбираемом примере.

Наметившие себя соответствия и подключения объектов и мест на примерах с аистом в их отношениях к выведенным ранее основаниям проекций в повериях с приметами человека, таких, как витальность, просперитивность, темпестативность, а также других, пока что не обозначенных, предполагается показать в последующем, при большем числе возможных примеров. Так же как и оставшиеся не рассмотренными, в силу того, что на материале с одним только аистом их можно было бы слишком обобщенно и не основательно характеризовать, промежутки вегетативного и другого какого-то времени (лето, в течение лета, весна, весной, осень, наступающая осень, зима, будущая зима; Спас, до Спаса). То и другое станет предметом дальнейшего рассмотрения.

Идя в алфавитном порядке по птицам, отображенным в источнике, обратимся теперь к воробью:

Воробьи гнезда вьют – к вёдру.

Воробей кричит – к дождю.

Воробьи купаются в пыли и щебечут – к дождю.

Зимой воробьи чирикают – к снегу.

Воробей влетит в дом – либо к малосодержательным вестям или к посетителю, либо к несчастью.

О семантике воробья в разбираемой системе

Первое, что можно заметить в отношении воробья при его вполне понятном отличии от аиста3, это то, что основное число примеров относится к показателям темпестативности, т.е. атмосферно-погодным, и только один, последний, получает свое отношение к человеку, не случайно при этом в позиции влетит в дом. Его отношение к человеку производится, следовательно, через отношение к дому. Иными словами, через его опосредование. Еще одно замечание будет касаться числа. Множественное число, воробьи, дает в основном положение первого вида (за исключением второго примера). Атмосферно-погодное проявление их поведения имеет тем самым в своем предпочтении коллективно-совместный характер. Единственное число, воробей, то, что к человеку и дому, связываясь с тем, что влетит (сомнительно, чтобы в дом воробьи влетали вдруг целой группой), проецирует не атмосферно-погодный ряд показателей.

Имеет смысл обратить внимание, прежде чем определить рассматриваемые позиции категориальных значений, на то, что находит свое отражение в отношении воробья в левой части примеров, связав это, может быть не прямо и непосредственно, с воробьиным числом. В этой левой части находятся нормативные и наблюдаемые в своей регулярности представления о том, что воробьи – гнезда вьют (важно при этом, когда они это делают, прежде всего весной), купаются в пыли и щебечут, т.е. щебечут, купаясь в пыли, чирикают, с добавлением зимой. Из чего получается, что если чирикают не зимой, то из этого ничего особого может не следовать и каких-либо перемен в атмосфере с погодой не предполагается. И еще одно, к нормативному и наблюдаемому, при единственном (случайно или не случайно?) числе: воробей – кричит. Не один воробей не кричит? Совместно они не кричат, а щебечут? Или совместный их крик уже был бы не крик, а шум и гам? Трудно себе представить, чтобы воробьи в каком-то числе вдруг кричали, очевидно, не так это следует определять.

Выходящим за рамки привычного наблюдаемого для воробья / воробьев будет последний пример – Воробей влетит в дом. В силу такой нетипичности подобное воробьиное проявление должно определять что-то значимое для тех, кто в нем проживает. При этом важно ли, что воробей, а не другая какая-то птица? Для сравнения приведем такие примеры источника, также с нетопырем, в своем проявлении напоминающим птицу: