Дикие животные существа в повериях и приметах

На этом, если исходить из материала источника, соотношение сходств и различий между волком и белкой заканчиваются. Белка в этом ключе должна быть представлена как такое животное существо, которое, на дороге встречаясь, предупреждает (о несчастье), а появляясь в местоположении человека, таким своим появлением предупреждает, и опять это будет несчастье, поскольку пожар. Образ белки, подходя к обобщению, сводится к представлению о демиссивном знаковом медиаторе в отношении субъекта (как единичного, так и множественного), применительно к тому, что с ним происходит или произойдет.

Волк, в свою очередь, выступает как провективный16* знаковый медиатор, однако этим образ его не исчерпывается, предполагая возможность более полного отображения.

Провективный характер медиации волка имеет обратную сторону. Исходя из примеров источника, его следует опасаться и избегать, как способного своим проявлением, диктуемым его хищной природой, причинять потерю, урон, будь то в физическом либо в хозяйственном отношении. Действует он в этом случае, что было отмечено, как каузирующий оператор. Однако это внешний и видимый, переживаемый, план витально-хозяйственного бытия человека, за которым должно, ощущаясь, стоять и другое.

Имеется некое положение, в котором, не отдавая себе в этом обычно отчета, находится человек, проживающий в своем его окружающем и им создаваемом мире. Предполагает это как плоскость сокрытого движущегося, исходно заложенного и разворачиваемого, способного к изменениям, так и плоскость открытого, также движущегося и изменяемого, представляясь как жизнь человека, людей. И имеется положение, которое за всем этим стоит и его в себе заключает, как некий не определяемый далее универс, что, впрочем, не будет его означением. Эта объемлющая и в себя все включающая универсальная емкость вечна, недвижно-подвижна и необъяснима. Не будем входить в философствующие и мировоззренческие определения сказанному, поскольку это не наша задача и не в них состоит представление того, о чем речь. Применительно к волку, в его посредничестве, равно как и другому животному существу для поверий-примет, та медиация, о которой перед тем говорилось, касалась бы двух положений – того, что второе, всеобщего универса, и того, что первое, обозначенного как сокрытое движущееся, которое, далее, действует, проявляет, воздействует и отображает себя в том, что открытое – движущееся и жизнь человека во всех для нее характерных особенностях, состояниях, положениях и сторонах.

Исходя из подобного представления ту опасность, которую волк содержит в себе в отношении человека в роли каузативного оператора, следует понимать как еще одну медиацию, для которой каузативная оперативность его будет собой представлять отражение на поверхностном, переживаемом плане. Материал поверий-примет, в понятийно-предметном и концептуальном аспекте своем, за которым стоит особого рода мировоззренческая устроенность, предполагающая определенный, хотя и не осознаваемый, как правило, взгляд на мир с характерным для этого взгляда к нему отношением, – понимаемый подобным образом материал поверий-примет позволяет так это интерпретировать и понимать. То, что при встрече с волками к ним можно обратиться с приветствием, и они не тронут, уйдут с дороги, то, что волк, оставляя добычу, набрасывается на человека, вследствие чего у того отнимается благополучие на время, пока тужат по убитому животному, равно как и то, что при посредстве каких-то действий и средств можно воздействовать на волка как хищника таким образом, что он уйдет, не придет, – все это, а также другое подобное можно объяснять в том ключе, что воздействие со стороны человека тем самым оказывается на положение, которое, будучи обозначено как сокрытое, невидимо-движущееся и изменяемое, подвергается им желаемому изменению, в направлении к волку и в его сторону. Волк-медиатор испытывает на себе воздействие этого изменяющегося и измененного человеком, с помощью примененных им средств, положения сокрытого, отчего и уходит с дороги, не трогает скотины в хлеву, покидает данную местность и пр. Медиация, следовательно, потому она и медиация, имеет две стороны и действует в обе стороны, на человека от волка и к волку от человека. Человек имеет способность воздействовать на медиатора, в том случае, что необходимо добавить, если тот проявляет себя как каузатив-оператор, а не как несущий значение знак.

Исходя из сказанного и обобщая, включая в целостное медиативное представление о волке позицию ранее выведенного провектива и отвлекаясь от знаковости (знаковость либо каузативная оперативность – две разных проекции медиации), – исходя из этого можно было бы говорить о качающемся, синусоидальном, движущемся вверх и вниз, медиативе, с наступлением и отступлением, как того, что благо, так и того, что не является таковым, как появлением волка, приходом его, так и уходом, исчезновением, не появлением и не приходом. Метафорически, но не только метафорически это можно уподобить наступающим приливам и отступающим, отходящим отливам. Было бы это то, что составляло в своем обобщении определяемый по повериям и приметам концептуальный и семантический образ волка, в его ингрессив-дефлексивной и колебательной, флуктуирующей, медиации. В отличие от медиации белки, которая определилась как демиссивная.

Системное описание в параметрах ‘отношения к человеку’

Два следующих, в алфавитном порядке источника, животные существа, представлены каждый только одним примером. Охарактеризуем поэтому их, с опорой на ранее выведенное, без особых подробностей:

Еж

Увидеть бегущего ежа – к несчастью.

Жаба

Жаба поселилась в саду – к добру.

Если сравнивать, отвлекаясь от того, чем является для сознания и восприятия еж или жаба6, внимание следует обратить на два различающих их обстоятельства. Первое связано с тем, что выражено словами бегущего и поселилась. Из чего следует для ежа то, что в себе содержит увидеть, которое предполагает нечто движущееся, появляющееся и исчезающее в определенный, временем коротко ограниченный, период. В то время как в отношении жабы передается не столько произведенное ранее действие, сколько его результат, понимаемый в своем таком следствии как ее настоящее положение, – поселившись в определенном месте, жаба пребывает и находится там.

Второе отличие, с первым связанное и следующее из него (что, впрочем, можно понимать и в обратную сторону), предполагает для человека встречу и его продвижение, если не прямо дорогу и путь, поскольку, чтобы увидеть бегущим ежа, необходимо находиться вне дома, возможно также, в каком-нибудь не освоенном и не застроенном месте, хотя это и не непременно. Важно то, что в каком-либо перемещении и вне дома. В свою очередь, положение жабы, предполагая исходно статичность и неучастие каким-либо производимым действием в ее таком отмечаемом положении со стороны человека, связывается с тем, что было ранее определено для него как его местоположение, – положение жабы накладывается, сочетается с положением человека, в какой-то, "садовой", части также и совпадая с ним.

Из чего далее следует, в отношении жабы, что такое ее положение отмечает, определением к добру, ожидаемое в скором будущем состояние, распространяемое на положение человека и в нем, тем самым, себя проявляющее. Однако, если придерживаться общего представления о роли животных существ в повериях и приметах, не жаба вносит своим появлением и поселением в местоположении человека то, из чего будет следовать состояние к добру, а само это ожидаемое состояние привлекает жабу, и она своим размещением в нем его отмечает. То же будет касаться ежа. Не он приносит несчастье, отмечая его положением к несчастью, он его обозначает. То и другое следует определять, с ролевой точки зрения применительно к человеку, как знаковую медиацию для жабы и для ежа в отношении ранее выделенных распознаваемо-значимых (знаковых, сигнализирующих) проявлений животных существ.

То, что производится как действие для ежа в виде бега, и произвелось как следствие из предварительно совершенного действия, став положением, для жабы (чтобы поселиться в саду, жаба должна была в нем появиться, в него прийти), связывается, как означающее (signifiant), моделирующим, "грамматическим", видом своим с означаемым (signifié). Несчастье, скорее всего в виде события, переходящего в более или менее длительное состояние, как следствие из него, произойдет, а в настоящем и видимом, наблюдаемом, времени, обнаруживает себя в виде начавшегося к нему продвижения, передаваясь словами к несчастью. Отсюда континуальность в Увидеть бегущего (ежа). В свою очередь, то, что добро не событие, оно не произойдет, а придет и наступит, как следствие и результат того начавшего себя развивать положения, которое выражено словами к добру. И отсюда перфектность для представления поселилась. Не случайным, хотя и не так, чтобы непосредственно и направленно связанным видится также то, что в саду – как месте, предполагающем то, что в нем нечто сажается, то, что садят, в не изменяемой статике постоянного расположения (того, что сажают) и сидения. Поселилась как угнездилась, прочно и основательно. И это, имея в виду перфектность, также себя соотносит с добром в его достигнутом прочном обосновании.

Сферу, в которой себя проявляют отмеченные в примерах положения к несчастью, к добру, следует интерпретировать как узнавание, Agnit. Субъект узнает из того, что увидит бегущего ежа, и того, что Жаба поселилась в саду, о том, чего следует ожидать. Первое определяет себя в группе экзистенционально-витальные состояния, в дистрикте падения, подавления (депрессивов). Второе – в группе экзистенционально-просперативные положения (позиции) в дистрикте того, что сложилось, выпало, – акцессивов. Из чего будет следовать, при обобщении, что, исходя из приведенных примеров, в предметном мире поверий-примет еж, в одной из функций своих, выступает в роли ‘знакового медиатора экзистенционально-витального состояния депрессива’ (что можно понимать также как одно из его значений для исследуемой системы), а жаба – ‘знакового медиатора экзистенционально-просперативного положения мелиоративного (в отличие от пейоративного) акцессива’.

Дальнейшее подразделение, представляющееся как уточнение выведенных значений и как подзначения, с точки зрения уровневого расположения в отношении вводимых параметров описания, предполагает определение того, чем является положение к несчастью, а с этим также несчастье, либо к добру и добро, в отношении состояния депрессива и положения акцессива. Относится данное уточнение к тому, что было названо для узнавания, Agnit, термином ожидаемые (человека-субъекта) смены, мотуативы, и касалось бы как депрессивов, так и акцессивов, характерных для сферы Agnit. В этой части системы (напомним то, о чем говорилось ранее, однако не в полном виде), исходя из анализа всего материала животных поверий-примет, следует говорить о пяти параметральных проекциях: 1) трансгрессиве движения-перехода от чего-то > к чему-то, от одного состояния к другому, с получаемым акцентом на втором; 2) амплификативе увеличения, возрастания того, что имеется в состоянии, с увеличением определяющего данное состояние признака; 3) ремиссиве опускания, падения, утраты, провала, бывшего, прежнего (положения, состояния); 4) экстурбативе вытеснения, выталкивания, выбрасывания, изымания, выведения за пределы данного положения; 5) эксплетиве переполняющего наступления, обрушивания, нападения – нечто надвигается, что утяжеляет, обращает, переворачивает, имеющееся состояние, давит на него либо толкает и продвигает вперед.

Исходя из этого, к несчастью, связанное с бегущим ежом, следует определять как трансгрессив (1) экзистенционально-витального состояния в дистрикте падения, подавления, депрессива. Иными словами, к несчастью есть состоянием, которое, начинаясь, предполагает движение-переход, трансгрессию, от того, что имеется в проживаемом 'сейчас', к тому, что наступит, придя на смену, и это важно для восприятия (акцент на этом втором), а то, что наступит, проявит себя как состояние подавления и падения, депрессива. То, что к добру, отмечаемое поселившейся жабой в саду, также следует определять как трансгрессив (1), но экзистенционально-просперативного положения в дистрикте мелиоративного акцессива, поскольку себя объявляет как положение (приходится для точности повторить), за которым, наступит, придет, положение для субъекта достигаемого, выпавшего, сложившегося (акцессив) улучшения, благополучия, благосостояния и добра, мелиоратива.

То, что касается зайца, следующего животного существа в алфавитно идущем порядке источника, выглядит, по сравнению с ежом и жабой, более обстоятельно. По этой причине представим эти примеры, поделив их на группы. Первую из них составят такие, которые связаны с встречей, предполагающей выделенное ранее движение-путь человека, и в этих случаях заяц обнаруживает едва ли не полное совпадение с белкой:

Заяц

Встреча на дороге, в пути

Если прыгает перед путником на дороге, то это означает, что в доме, откуда тот вышел, произошло несчастье и лучше всего было бы вернуться назад.

Перебежит дорогу – к худу; чтобы отвратить несчастье, надобно переломить прутик надвое и обе половинки бросить на стороны.

И для белки, с тем чтобы сравнить, ранее уже рассмотренные: Прыгает на дороге перед путником – значит, в доме, откуда он вышел, случилось несчастье, поэтому лучше всего вернуться назад. Перебежит дорогу – к несчастью. Единственное видимое отличие, которое можно объяснять не столько сложившимся представлением, сколько неполнотой передачи, впрочем, это не наш вопрос, – заключается в том, что при зайце дается имеющаяся возможность избежать ожидаемого, что существенным образом расширяет характер реализуемого при встрече взаимодействия.

Вербальное различение к худу при зайце и к несчастью при белке не то чтобы малозначительно, но отчасти снимается тем, что далее в примере с зайцем то же самое передается словами чтобы отвратить несчастье, т.е. то худо, о котором речь, определит себя как ‘несчастье’. Вместе с тем то и другое не вполне то же самое. Если заметить, что в предыдущем примере, как с зайцем, так и с белкой, говорится произошло и случилось несчастье, при которых несчастье следует понимать как событие, то положение к худу и худо, как к недобру, недобро, скорее всего будет связываться не столько с событием или событиями, сколько с общим падением, понижением состояния, а если с событием или событиями, то в проекции к тому, что из них последует и что будут они вызывать. Вместе с тем, исходя из примеров, таким различением можно и пренебречь, понимая при этом сказанное при зайце (к худу и чтобы отвратить несчастье) как то, что связывается не столько с событием, которое можно назвать несчастьем, сколько (также с учетом производимого действия – переломить прутик надвое и обе половинки бросить на стороны) с тем надвигающимся в ожидаемом происходящем положении, которое будет дальнейшее состояние ухудшения порождать.

Тот способ с переломлением прутика надвое и бросанием на стороны его половин, который предложен в примере, следует понимать как разделение, расчленение надвигающегося "несчастного" состояния. Физически это можно представить следующим образом: a) заяц перебегает дорогу, обозначая пересечением (обозначая и отмечая, не создавая, поскольку не в том его роль, ‘худо несчастья’ он не привносит) пересечение (важным видится повторить) пути-дороги имеющегося у субъекта на данный момент, если не благополучия, то и не худа-несчастья, – дорога-движение в этом случае есть, но не метафорическая, а проявляющая себя форма движения бытийного состояния в отношении его совершающего субъекта; b) отмеченное пересечением дороги положение ‘к худу’ в прерывании прежнего более или менее благополучного либо нейтрального состояния идущего человека начинает себя проявлять появлением нового после прерванного движения положения, которое (будучи ‘к худу’) ведет к событиям состояния несчастья; c) начинает оно себя обнаруживать и объявлять в невидимо возникающем токе, движении, которое, как получается, d) можно ‘переломить’ с помощью прутика надвое, если сделать это, как следует из примера, в данный момент и, видимо, до того места, где заяц перебежал дорогу и где поле такого движения будет в начале и, очевидно, не так сильно, и при этом, что также важно, разделенные переломлением половинки бросить на стороны, физически их одну от другой отделив пространством дороги.

Поскольку все остальное нашедшее свое отражение в обоих примерах с зайцем в отношении характера его сопровождения на пути, то, что прыгает перед путником на дороге или дорогу перебежит, а также то, что в доме, откуда тот вышел, произошло несчастье и лучше всего вернуться назад, – поскольку все это получило свое определение ранее при белке, данную сторону аналогичного материала опустим.

Стоит коснуться роли зайца, которая также оказывается совпадающей в этом параметре проявления с белкой, определяясь как знаковая медиация в дистриктах ‘несчастье’ и ‘к худу’ для сферы узнавания, Agnit, в группе экзистенционально-витальные состояния, в значениях (1) трансгрессив депрессива (‘к худу’), предполагающего движение-переход от одного состояния к другому, с достигаемым положением второго, и (3) ремиссив депрессива (‘несчастье’), с падением, утратой прежнего состояния, дополняя, с учетом возможности понимания несчастья как надвигающегося события, происшествия, значением (5) эксплетив-депрессива, с наступлением, обрушиванием, нападением того, что надвигаясь, утяжеляет, обращает имеющееся состояние, давит и угнетает его. Следует иметь при этом в виду, что нечто имеющееся у субъекта и для субъекта в данный им проживаемый момент проявляет признаки, начинает их проявлять, в отношении того, для примеров, что выражает себя в (1), (3) и (5).

Касаясь вопроса о знаково-медиаторной роли зайца и видя ее совпадение с той же ролью у белки, стоит усматривать в этом две стороны. С чем может быть связано данное совпадение, почему заяц и белка действуют, как в ролевом, так и в контактно-акциональном своем проявлении, при встрече на дороге-пути с человеком, фактически идентично? И это было бы первым. Второе сводилось бы к более полному представлению – как возможной знаково-медиаторной роли для зайца на основе других с ним примеров, равно как и роли у белки, на примере с ее ранним цветом (голубая) к ранней весне, так и примеров, в которых заяц будет себя проявлять иным каким-либо образом. Сводилось бы все это в своей совокупности к образам зайца и белки в предметном мире поверий-примет (как это было получено на примере образа волка), которые только в какой-то части и по какой-то причине могут, по видимости своей, совпадать, а включаясь в общее представление, получат иной интерпретативный характер и вид.

Появление в местах проживания человека

Однако вернемся к примерам. Следующую их группу с зайцем составят те, которые связываются с местоположением человека. Примеров таких получилось в источнике два, при этом первый из них уже был рассмотрен и по этой причине будет определяться в ином отношении, а второй и на этот раз обнаруживает едва ли не полное сходство с тем, что имело место при белке:

Если заяц пробегает через селение из одного конца в другой и при этом остается незамеченным собаками, то это предвещает пожар.

Если в течение трех дней, следовавших за пожаром, в деревню забежит заяц, причем не через огород, а по дороге, то до истечения трех лет в этой деревне будет новый пожар.

Напомним при белке: Если в следующие за пожаром три дня в деревню по дороге забежит белка, то в течение последующих трех лет в этой деревне непременно случится еще один пожар. Видимое отличие, опуская малосущественные, поскольку чисто лексические, оформления до истечения и в течение последующих (трех лет), с усилением непременно случится еще один и без такового будет новый (пожар), – видимое отличие можно усматривать в том, что при зайце содержится уточнение (в деревню забежит заяц), причем не через огород (а по дороге). При белке подобного уточнения нет. Связывать это следует в первую очередь с тем, что белка обычно не бегает в огороде, что-то такое не свойственно ей, а кроме того, и об этом дальнейший пример, то, что заяц, пробегая деревней по улице, забежит в огород, будет свидетельствовать о чем-то совершенно ином.

Из чего получается, что как для зайца, так и для белки, с учетом предсказываемого ими обоими представления о пожаре, случившемся до их появления в деревне до трех дней от него, равно как и в течение или до истечения трех лет после, существенно важным становится забегание по дороге. Отмечает это движение то, что по той самой дороге, и тем самым извне, от какой-то своей стороны, не внутренне, не в самой данной деревне, не возникая, а появляясь, не сам пожар, но то, что, как разрушающее действие, вызывает его, придет, объявит, проявит себя в течение следующих трех лет, не минуя трех дней перед бывшим. Важными видятся для того, о чем речь, также эти три дня.

Представить это можно следующим образом. Нечто вызвавшее в данной деревне пожар не исчезло в ней, тлится и не остыло (пользуясь не исключительно метафорическим объяснением). Это нечто, с одной своей стороны, создает определенное поле вокруг себя, которое действует, продолжает действовать в данной деревне, в течение все тех же трех дней, а с другой, пришедши, будучи вызвано как разрушающая огненная деструкция, извне, с этим где-то и вне имеет, продолжает иметь (в течение тех же трех дней) свою скрытую, но ощущаемую и воплощаемую белкой и зайцем, связь, нитью, в виде невидимой нити, если точнее, реализующую себя в дороге и по дороге, поскольку по ней оно в эту деревню пришло, оставив, опять же невидимый, след.

Остается идея времени, уходящая в представление о времени в мире невидимого и как числе: три дня и три года, и, соответственно, три года, прошедшие, проходящие как три дня, – три как число этапов формирования и созидания7 и представление о годе в этом мире как дне на том свете8. Из чего будет следовать, что пожар, а точнее то, что в этом мире предстает как пожар, есть явление не от мира сего, в этом мире в виде пожара лишь себя объявляющее. Медиативная роль зайца и белки, о чем, впрочем, уже говорилось, заключается в связи, соотнесении того, что они содержат в себе и несут, между этим миром и тем (для пожара и того, что его вызывает), миром, в котором живет и находится человек, и миром, в котором находится и из которого следует и приходит то, что с ним происходит и/или его ожидает. Знаковость той же их роли, в соединении с медиативностью, недоступной для тех из людей, которые не наделены способностью к этому, знаковость их состоит в обращенности не от них к человеку-субъекту и, соответственно, адресату, а к ним человека-субъекта, который есть адресатом поверия, его текста, если точнее, а не того, что им наблюдается и происходит в осуществляемых действиях и проявлениях, будь то зайца, белки, кого-то еще.

Как нетрудно заметить, примеры с пожаром при зайце относятся к сфере, определенной как узнавание, Agnit, в группе экзистенционально-витальных состояний в дистрикте разрушения (деструктивов) для (3) ремиссива, характеризуемого в отношении ожидаемой смены (мотуатива) как опускания, падения, утраты бывшего и прежнего, с возможным при этом и важным для ремиссива положением о невозвращении к этому бывшему-прежнему. Заяц в подобном аспекте своем применительно к человеку выступает в роли знакового медиатора ремиссива (опуская подводящие к этому опосредования), и это было бы тем значением, которое характеризует как составная часть его целостный образ в предметном мире поверий-примет.

Еще один связанный с местоположением человека-субъекта пример при зайце предполагает (о чем уже упоминалось) совершенно иной поворот, обусловленный не деструкцией, а чем-то прямо противоположным:

Если же заяц появится в селении, пробежит только улицу и скроется в огороде, то хозяева последнего могут рассчитывать на какое-либо благополучие.

Значимыми видятся наблюдаемые перечисляемые действия в их последовательности и проекциях к месту: появится > в селении, пробежит > только улицу (с ограничительностью при помощи только), скроется > в огороде. С одной стороны, определяют себя через действия, выраженные глаголами, ‘возникновение’, ‘вдруг’, ‘откуда-то’, ‘выросши словно из-под земли’, далее ‘действие в его устремлении’ и затем такое же, как возникновение, ‘исчезновение’, поскольку скроется (с глаз). Выскочил – пробежал – и исчез. С другой стороны, сопровождается все это троекратно определяемым локально воспринимаемым сужением: сначала селение, затем только улица – нигде в другом месте, поскольку только, и при этом одна, и в конце – в огороде. Отвлекаясь на время от того, чем могут быть селение, а также улица и огород, выступая в подобном контексте, как связываемые и взаимодействующие проекции местоположения человека-субъекта с включающим положением первого по отношению к двум другим, внимание следует обратить, с учетом того, о чем идет речь в правой части примера, на соотношение общего для селения, поскольку для всех находящихся и проживающих в нем, хабитативного, обжитого и занимаемого положения, общего узитативного и партитивного – в улице, узитативного для перемещающихся и живущих на ней, партитивного – в отношении селения, и личного, поссессивного – для огорода, который одновременно с этим будет иметь не конститутивную (при селении), не траекивно-диспозитивную (в отношении улицы), а обеспечивающую, нутритивно-сустентивную17*, функцию.