Врата царские

— Имена вам назовут до того, как вы согласитесь окончательно, — сказал отец Иоанн. — Я обещал не посылать вас в путь, скрыв, кого берёте. Но сейчас хочу спросить именно о возможности: есть ли две повозки и человек ко второй?

— Повозки, может быть, и будут. Возница должен сам согласиться, за него не отвечу. Мой двоюродный брат сейчас в городе, к вечеру возвращается. Я переговорю с ним, если вы не требуете выезжать через час.

Я ответил, что через час требовать нельзя. Но если он может ускорить приготовление, ждать особенного часа следующего дня не нужно. Лобанов покачал головой: чужую повозку сперва привести, пару проверить, договориться о дороге. На это требуется время независимо от того, насколько торопятся пассажиры.

— К завтрашнему дню можно подготовить, — сказал он. — Сегодня обещать вам выезд не стану. И если договоримся, половину платы хочу получить прежде, чем запрягу лошадей.

Он назвал сумму. Отец Иоанн переспросил, входят ли в неё обе повозки и ночлег. Лобанов ответил, что за ночлег платить отдельно, потому что с хозяином он ещё не говорил. Но знал двор за городом, где могли принять людей до следующего дня.

— Чей двор? — спросил священник. — Если его владельца знают по связи с моим приходом, там долго не останешься.

— Он вас вовсе не знает, — ответил Лобанов. — Родственник моей жены. Место есть в летней пристройке и в сарае, колодец свой. Только я не повезу к нему гостей, пока сам не согласится.

Мне хотелось попросить имя и немедленно отправиться посмотреть, но Лобанов ещё не принял участия. Я спросил, когда можно получить ответ хозяина. Перевозчик сказал, что к утру кто-нибудь доедет и вернётся. Двор находился примерно в пятнадцати верстах. Самому Лобанову, если ехать туда сейчас, пришлось бы отложить разговор о второй повозке.

— Я могу передать вопрос сегодня, — предложил я. — Вы объясните дорогу, я доберусь быстрее. Но он меня не знает и может не захотеть говорить.

Лобанов спросил, на чём я поеду. Отец Иоанн посмотрел на меня, ожидая ответа. Я сказал, что могу перемещаться без лошади, но сейчас не стану доказывать это во дворе, где в любую минуту кто-нибудь войдёт.

— Мне отец уже говорил, что вы необычный посланный, — произнёс перевозчик. — Мне важно одно: когда люди сядут, я смогу ехать? Или тоже окажется, что им ещё нужно ждать кого-нибудь час возле чужих ворот?

— У места посадки ждать не придётся. Если изменится время, узнаете заранее от меня или отца Иоанна. А сейчас я только передам семье условия и вернусь с ответом.

Лобанов согласился до вечера поговорить с братом. Никакого задатка он пока не получил и нанимать чужие лошади за свой счёт не собирался. Священник попросил хотя бы проверить возможность второй повозки, чтобы не требовать у семьи платы заранее. На этом они договорились.

Уже перед уходом перевозчик окликнул нас. Он стоял у переднего колеса, возле которого только что показывал мне работу, и ждал, пока священник вернётся на несколько шагов.

— Отец Иоанн, вы вчера в доме Ипатьева служили, — сказал Лобанов. — Я слышал. Это их, что ли, повезём? Романовых?

— Их и тех, кто с ними остался, — ответил я. — Теперь вы знаете имена. На этот счёт мы вам ничего другого говорить не станем.

Лобанов долго смотрел на меня, затем на священника. Он провёл рукой по краю повозки и спросил, понимает ли отец Иоанн, что после такого выезда проверять будут каждого, кто даёт лошадей.

— Понимаю, — ответил священник. — Поэтому и не говорю, будто вы уже согласились. Если откажетесь, я уйду. Только не рассказывайте, что я просил помочь.

— Идите пока, — сказал Лобанов. — С братом поговорю. Он должен услышать то же, что и я, а не про каких-то родственников с детьми.

Священник хотел ещё что-то спросить, но перевозчик поднял ладонь. За стеной навеса женщина позвала его по имени. Он ответил, что сейчас придёт, и снова обратился к нам.

— У меня жена дома. Ей тоже скажу, прежде чем браться. Она останется здесь, когда я уеду, и, если придут искать, отвечать первой будет ей.

Отец Иоанн предложил поговорить с нею вместе. Лобанов отказался и попросил дать ему время самому. Он проводил нас до ворот, убрал с дороги лежавшее колесо и вернулся под навес, даже не оглянувшись, когда мы вышли.

На улице священник остановился возле меня. Он предложил дождаться вечера и не возвращаться к Лобанову каждые полчаса. Я согласился, но спросил, думает ли он, что тот откажется. Священник ответил, что не знает, и напомнил, что после нынешнего разговора этот человек принимает гораздо более тяжёлое решение, чем прежде.

В дом я вернулся до следующей прогулки. Солнце освещало верх ограды, а возле стены уже вытянулась тень. Я предупредил Николая, что привёз условия, и коротко рассказал о повозках и задатке, когда удалось остаться без посторонних. Окончательного согласия ещё не было.

— Тогда деньги пока не вынимаем, — сказал Николай. — Аликс знает, чем можно рассчитаться. Когда человек назовёт твёрдые условия, решим, что передать. До этого не обещайте ему определённой вещи.

Александра попросила сообщить Лобанову, что готова назвать точный состав группы сама, если понадобится. Я объяснил, что он уже догадался, и священник подтвердил. После этого было решено дождаться ответа обоих возниц.

На прогулку мать не вышла. Мария осталась с нею закончить чтение, а остальные собрались во двор. Я пошёл рядом с креслом Алексея, видимый только семье, и вскоре исчез совсем: мальчик несколько раз повернул ко мне голову, будто хотел спросить, а возле ограды стоял часовой.

Николай остановился в тени. Алексей попросил повернуть кресло к солнцу, потому что коленям было прохладно. Отец переставил его, и Джой улёгся возле колеса. Татьяна держала Ортипо подальше от прохода, пока Анастасия устраивала Джимми у себя на руках. Ольга прошлась с отцом немного вперёд и вернулась к брату.

— Я хочу сегодня в ванну, — сказал Алексей. — После неё в прошлый раз было легче. Попроси Евгения Сергеевича, папа, только пусть не говорит, что я уже много двигался.

Николай ответил, что спросят вместе. Мальчик смотрел на дорожку, по которой ходили сёстры, и несколько раз вытягивал здоровую ногу, примеряя расстояние до земли. Потом оставил попытки и стал считать круги Ольги, вслух предупреждая её, когда она проходила мимо.

После прогулки я помог только тем, что проверил, нет ли в проходе посторонних, прежде чем Алексей сделал несколько шагов от кресла к постели. Николай шёл рядом, готовый подхватить, а Трупп держал приготовленное Демидовой покрывало. Пользоваться им на этот короткий переход не понадобилось.

В половине седьмого мальчика купали. Я вышел, когда его стали раздевать, и подождал в общей комнате. Слышал голос Боткина, плеск воды и жалобу Алексея, что все заранее собираются помогать ему, хотя он ещё ничего не попросил. Николай ответил, что будет стоять рядом и ждать просьбы.

Позвали меня уже потом. Алексей сидел, завернувшись в полотенце, и хотел встать, чтобы дойти до постели. Отец протянул предплечье вместо того, чтобы сразу поднимать. Мальчик опёрся, поставил обе ступни и на этот раз удержался ровнее, чем утром.

— Я сам вылез, — сказал он мне. — Папа только руку дал. Я сначала хотел, как позавчера, на одной ноге, а потом попробовал на обеих.

Боткин попросил его не разворачиваться резко. Алексей сделал несколько шагов с поддержкой и добрался до постели. Александра наблюдала от двери, стоя возле Марии. Когда сын сел, мать подошла к нему и поправила полотенце у плеча.

— Я видел, как ты стояла, — сказал Алексей. — Ты тоже сегодня ходишь лучше. Это он тебе помог?

— Помог, — ответила Александра. — После обеда я немного прошла. А теперь сяду возле тебя, пока Евгений Сергеевич закончит.

Она села на приготовленный стул. Боткин осмотрел колено и попросил обоих на сегодня не увеличивать нагрузку. Я остался у постели ненадолго, убедился, что после ванны и шагов боль не усилилась, и обещал вернуться перед сном, если потребуется.

К Лобанову я пришёл ещё раз, когда до ужина оставалось меньше часа. Возле повозки стоял другой мужчина, постарше и ниже ростом. Перевозчик представил его как своего двоюродного брата. Тот уже знал, кого просили везти, и спросил меня, будет ли у семьи кто-нибудь, способный управиться с лошадьми, если с одним из них что-то случится.

Я ответил, что этот вопрос передам Труппу и Николаю Александровичу. Обещать за них умение вести именно такую пару нельзя. Мужчина кивнул и сказал, что тогда перед выездом покажет, как они привыкли держать вожжи и останавливаться.

— А что им сказано о нас? — спросил второй возница. — Будто мы уже обещали довезти их к чехам? До них я дорогу через войска не знаю и обещать не стану.

— Им сказано, что вы можете вывезти из города, — ответил я. — Дальше одного ночлега мы ни о чём не договорились. И о ночлеге тоже ждём ответа.

— Тогда верно. Я поеду с Фёдором, если примут его условия. Только на козлы рядом со мной пусть садится тот, кто сможет передавать остальным, что я говорю. За крышей, когда колёса гремят, меня не услышат.

Лобанов взял из-под навеса мягкий кожаный ремень и свернул кольцом. Он сказал, что такой можно будет пристроить внутри, чтобы сидящий держался на поворотах, и спросил, с какой стороны больному мальчику удобнее опираться. Я не знал и пообещал выяснить у доктора.

— Привезём лишнюю солому, — добавил он. — Одеяла ваши, а солому я дам. Если будут ставить ноги, где ему нужно лежать, никакой доктор потом не поможет.

Вторая повозка нашлась. Её ещё предстояло привести, осмотреть и приготовить к пассажирам, но владелец согласился дать её. Братья условились с утра проверить лошадей вместе. Родственнику за городом Лобанов отправил известие с человеком, который и без того ехал в ту сторону. Ответ должен был прийти утром.

— Начнём готовить, — сказал Фёдор Андреевич. — А дальше ждём задатка и места, где встречать. Если этого не будет, лошади простоят здесь. Я на улицу с пустым возом гадать не поеду.

Я повторил условия. Мы договорились, что после утренней проверки я приду вместе с отцом Иоанном или передам ему ответ семьи. Пока две повозки ещё стояли в разных дворах, а место за городом только предстояло определить.

Возвращаясь, я сначала заглянул в прихожую. Охрана готовилась к смене, ключи ещё были у прежнего часового. В кабинете коменданта горел свет, но о семье там не говорили. Я прошёл к жилым комнатам и объявил о возвращении.

Николай выслушал известие при Александре и дочерях. Он спросил, согласились ли возницы, уже зная имена. Я подтвердил. Отдельно передал вопрос об управлении лошадьми, и Николай велел позвать Труппа, прежде чем отвечать.

— С такими повозками ездить приходилось, — сказал камердинер. — Но лошадей я не видел. Пусть покажут, когда будут готовы. Я постараюсь запомнить всё, что понадобится.

Анастасия спросила, нужно ли укладывать собак в корзины. Мария ответила, что Джимми в корзине долго не усидит, а Ортипо просто не даст закрыть крышку. Татьяна предложила обойтись подстилками и держать животных возле себя. Я передал просьбу Лобанова не отпускать их при посадке.

Харитонов позвал к ужину. Николай задержался возле постели сына и попросил показать, как тот устроится в повозке. Я передал слова о ремне и соломе. Алексей сперва указал, где хочет сидеть сам, потом спросил, останется ли возле него место для Лёньки.

— Место найдём, — ответил Николай. — Только сначала Евгений Сергеевич посмотрит, как уложить твою ногу. Завтра будешь объяснять тому человеку сам.

Алексей хотел узнать имя возницы. Я сказал, что одного зовут Фёдором Андреевичем, а второй — его брат, имени которого я ещё не спросил. Мальчик велел запомнить и его, потому что иначе не будет знать, кого благодарить за солому. Когда Николай наклонился поднять его, Алексей положил руку ему на плечо и сам напомнил о покрывале.

Глава 6. Ворота

Пока Николай устраивал сына у стола, Харитонов подложил свёрнутое полотенце под кастрюлю, в которой принёс ужин. Стол покачивался на неровном полу, и стоило кому-нибудь опереться на край, как ложки начинали звенеть о тарелки. Утром его отодвинули для мытья полов и поставили немного иначе. Трупп присел возле ножки, нашёл нужное положение и попросил больше не двигать стол до конца ужина.

Александра заняла место на кушетке. После лечения она могла сидеть свободнее, но к вечеру спина снова давала о себе знать, и Татьяна устроила ей опору под локтем. Мать попробовала дотянуться до блюда, попросила придвинуть его и сама положила себе еды. Николай следил за ней через стол, пока Алексей не позвал его посмотреть, правильно ли лежит покрывало под ногой.

Я сел рядом с Марией. С утра я уже несколько раз чувствовал голод, а теперь ещё и нетерпение: хотелось, чтобы поскорее кончили разбираться со стульями и начали есть. Я взял приготовленный для меня хлеб и отломил кусок прежде, чем вспомнил о молитве. Мария коснулась моего рукава. Я положил хлеб обратно и встал вместе со всеми, кто мог подняться.

За ужином сперва говорили о вымытых комнатах. Под одной из кроватей нашлась давно потерянная заколка, и Анастасия уверяла, что положила её вовсе не там. Ольга попросила сестру вспомнить, где была кровать до того, как её передвигали. Анастасия посмотрела на Марию, та засмеялась с полным ртом и некоторое время не могла ответить.

— Мы тогда всё переставляли, чтобы не дуло, — сказала наконец Мария. — Ты ещё жаловалась, что теперь до окна дальше. Заколка так и осталась, где упала.

— Тогда беру свои обвинения обратно, — ответила Анастасия. — Я думала, кто-нибудь положил её к себе и забыл. Только больше мою кровать без меня не двигайте.

Алексей спросил, нельзя ли после ужина опять немного посидеть со всеми. Он не хотел, чтобы его уносили сразу после еды, как маленького. Боткин разрешил, если нога останется на опоре, а мальчик согласится вернуться в спальню, когда действительно устанет. Николай пообещал сыграть с матерью в безик здесь, чтобы сын мог смотреть.

Еда была обычной. Утренний дар я уже использовал, а приготовленное Харитоновым не появлялось на блюдах само и не прибавлялось, сколько ни хотелось взять ещё. После первого сильного голода я начал различать вкус внимательнее. В картофеле попадались веточки укропа, хлеб приходилось откусывать с усилием, и я всё чаще замечал, что отвлекаюсь от разговоров ради следующего куска.

— Вам ещё положить? — спросила Мария. — Осталось на блюде. Я могу подвинуть, только не тянитесь через мамину чашку.

Я поблагодарил и подождал, пока она освободит место. Харитонов вошёл за пустой посудой, Леонид нёс кувшин. Почти одновременно с ними пришло ощущение чужих слов, которые нельзя было спутать с моими собственными. Я перестал есть, стараясь удержать всё сообщение в памяти целиком.

Николай заметил, что я остановился. Он подождал, пока Леонид поставит кувшин, и спросил, не случилось ли чего-нибудь в доме. Я ответил, что получил известие от Павла. Анастасия сразу подняла голову, но мать попросила дать мне договорить.

— Есть ответ на ваш вопрос об отчестве, — сказал я ей. — И на просьбу про ворота. Лучше выслушать всем, когда сможем говорить свободно.

Николай попросил Харитонова и Труппа остаться. Демидова была возле Государыни, Леонид поставил последнюю чашку и тоже сел. Я предупредил о короткой остановке, дождался согласия и оставил всех двенадцать действующими. Звон ложки о блюдце прекратился в прихожей, где пил чай часовой.

— Павел просит передать Великой Княжне Анастасии Николаевне с большим почтением, что он Игоревич, — произнёс я. — А меня нарекает Ильичом.

Анастасия повторила оба имени, сначала его, потом моё. На втором немного запнулась и попробовала ещё раз. Николай улыбнулся, услышав «Илья Ильич», а я вдруг подумал, что утром сам выбрал имя и за день уже привык отзываться на него. Теперь к нему добавились слова другого человека.

— Вот и познакомились немного, — сказала Анастасия. — Передайте Павлу Игоревичу мою благодарность. А вас можно теперь так звать, как он предложил?

— Можно. Мне нравится, как это звучит, хотя придётся привыкнуть.

— Мы поможем, — ответила она. — Я уже запомнила. Только сначала скажите про ворота, вы ведь ещё не всё передали.

Я повторил оставшуюся часть сообщения: для ворот Павел Игоревич уже дал всё необходимое, но мы все, и я в том числе, ещё этого не осознали. Несколько человек посмотрели в сторону запертого прохода. Трупп остался стоять возле двери, а Харитонов поставил собранные тарелки на край буфета.

— Он ответил на то, что вы ему передавали? — спросила Татьяна. — Днём Настя просила спросить, знает ли он, как помочь. Значит, хотя бы эта просьба дошла.

— Похоже, дошла. Но я не знаю, слышит ли он остальные разговоры. Сейчас получил только эти слова, без объяснения.

— Тогда думать придётся нам, — сказал Николай. — Он говорит о том, что у нас уже есть. Никакого нового ключа или приказа открыть дом от этого не появилось.

Я прислушался к себе, как днём у Сторожева, но ничего похожего на появление новой возможности не почувствовал. Перед нами оставалась та же дверь. Часовой за ней держал ключ при себе, а я мог пройти насквозь и вернуться, не сдвинув запора.

— Мы всё время ждём ключа, — произнёс Харитонов. — А мне сегодня дверь раз десять открывали. Я стучал, он отпирал, Лёнька проходил с посудой. Потом опять закрывал.

— За внешнюю ограду вас так не выпускали, — напомнил Трупп. — У нас запирают не одну дверь. Я утром прошёл к воде, а за спиной уже щёлкнул замок.

— Но открывают ведь, — сказал повар. — Раз его можно остановить, надо дождаться, когда он открыл. Тогда и ключ брать незачем.

Николай посмотрел на меня. Я вспомнил, как утром видел Труппа с кувшином возле двери, как часовой ждал его возвращения, держа связку в руке. В том промежутке можно было задержать движение, пока проход оставался свободным. Мы уже не раз сидели при остановленных часах, но всякий раз выбирали мгновение ради разговора, а не ради положения двери.

— Это можно попробовать, — сказал я. — Следить, когда отворяют проход, и остановить время прежде, чем его закроют. Внешняя калитка тоже открывается, когда кто-нибудь приходит или уезжает.

— Меня завтра должны выпустить, — напомнил Леонид. Он говорил Харитонову, но смотрел на меня. — Вы утром сказали. Для меня ведь всё откроют до улицы?

Алексей повернулся к товарищу. Николай спросил, что именно было сказано о мальчике при Голощекине, и я передал услышанное утром. Леонида велели удалить на следующий день, сославшись на родственника или придумав другую причину. В том разговоре не называли часа.

— Если его поведут обычным путём, я увижу, какие двери открывают, — сказал я. — Можно будет остановить время, пока проход наружу свободен. Лёня уже окажется возле выхода, а я вернусь к вам.

— Из наших комнат к тому времени дверь успеют запереть, — возразила Татьяна. — Сегодня так и делали. Лёнька ещё шёл по прихожей, а за ним уже закрывали.

— Тогда одной открытой калитки недостаточно, — ответил я. — Надо посмотреть, бывает ли весь путь свободен одновременно. При переноске чего-нибудь большого или при смене может оказаться иначе. Я ещё не следил за этим специально.

— Значит, пока смотрите, — сказал Николай. — Не будем называть это дело решённым. Но если получится, нам не придётся просить коменданта ни об одной открытой двери.

Анастасия подошла к проходу и остановилась рядом с Труппом. До настоящего замка из комнаты было не дотянуться, но она разглядывала ручку ближайшей двери. Потом вернулась на место и спросила, могу ли я остановить время, находясь снаружи, а оставить их здесь в движении. Я подтвердил, что могу выбрать знакомых мне людей и из другого места.

— Тогда нам не нужно всем стоять у вас за спиной, — сказала она. — Мы узнаем, что началось, и соберёмся здесь. Мама не будет ждать на ногах возле двери.

— Сначала я приду и скажу, что делаем, — ответил я. — Остановки уже бывали ради разговора. Нельзя, чтобы вы при каждой начинали одеваться и выходить.

Леонид некоторое время слушал, а затем спросил, что будет, если его позовут раньше, чем приготовят лошадей. Харитонов положил руку на спинку его стула. Я ответил, что тогда сначала узнаю, куда его ведут, и останусь следить, пока не станет ясно, где он находится.

— А мне что говорить? — спросил мальчик. — Если скажут, что к дяде, я должен собираться как будто к нему? Я ведь не знаю, какой родственник там будет.

— В распоряжении о настоящей встрече ничего не было, — сказал я. — Они хотели найти предлог, чтобы увести тебя. Если придут, не начинай спорить из-за того, что услышал сейчас. Я буду рядом и дам знать, когда можно говорить со мной.

— Только не вздумай уходить молча, пока я у плиты, — добавил Харитонов. — Скажешь мне, что позвали. Это и без всякого нашего разговора тебе положено сделать.

Леонид согласился. Алексей спросил, нельзя ли тогда отправить с ним Джоя, чтобы снаружи было не одному, но Николай остановил эту мысль. Охрана не велела забирать собаку, а лишняя просьба могла задержать мальчика и вызвать вопросы. Джой лежал неподвижно возле кресла, и Алексей опустил руку к его голове, не касаясь.

Александра слушала, поддерживая подбородок пальцами. Когда разговор затих, она спросила, означает ли найденная возможность, что следует ждать именно удаления Леонида. Николай ответил прежде меня: ждать только ради совпадения не будут. Если повозки приготовят и появится другой путь, незачем откладывать.

— Я посмотрю, что происходит у выходов после ужина, — сказал я. — Пока у нас есть мысль, которую можно проверить. Павлу Игоревичу передам, что мы пробуем её обдумать, но уверять, будто поняли всё, не стану.

— Передайте и от меня спасибо, — попросила Александра. — За внимание к нашей просьбе. Он мог бы ответить только Насте об имени, а вспомнил и о том, что нас держит здесь.

Я попытался направить её слова туда же, куда днём отправил первое обращение. Ответа не последовало. Я сказал об этом, чтобы никто не ждал продолжения, и Николай предложил до возвращения времени обсудить только то, что требует решения сейчас.

Харитонов забрал со стола несколько тарелок, но вместо того, чтобы унести их, поставил стопкой перед собой. Рядом положил две ложки. Иван Михайлович объяснил, что после разговора с Лобановым не понимает, сколько вещей ему позволят взять.

— Если велено обойтись без сундуков, это я понял, — сказал он. — А кастрюлю с чайником куда девать? Утром Илья Ильич даст нам еду, допустим. Куда он её положит, если вся посуда здесь останется?

Новое обращение прозвучало без заминки. Я посмотрел на тарелки и представил, сколько рук потребуется для свёртков, пока Николай несёт сына, а кто-нибудь поддерживает Александру. Повар тем временем добавил к стопке ещё одну глубокую миску.

— Этой хватит на несколько человек, если по очереди, — продолжил он. — Но мыть всё равно надо. И воду греть, и собак напоить. Я не собираюсь всю кухню тащить, только скажите, какая ноша моя.

— Покажите, что считаете необходимым, — попросил Николай. — Только не складывайте окончательно, чтобы завтра не спрашивали, куда делась посуда. Посмотрим, что сможет понести каждый.

Мы отошли к буфету, куда снесли посуду после ужина. Харитонов снял с полки несколько чистых мисок, а Леонид взял полотенце и стал вытирать кастрюлю. Воду мальчик принёс прежде, чем мы остановили время, но до мытья так и не добрался.

Иван Михайлович поставил чистую кастрюлю на край буфета, затем попробовал вложить в неё миску. Та вошла, но для чайника места не осталось. Леонид предложил взять только котелок и вскипятить воду в нём, после чего Харитонов спросил, где он будет держать суп, пока греет чай.

— В миске, — ответил мальчик. — Её ведь всё равно брать. Я могу нести, только дайте завернуть, чтобы не звенела.

Повар посмотрел на него и позволил попробовать. Леонид сложил края полотенца, поднял узел и сразу почувствовал, как миска скользит набок. Пришлось поставить обратно. Харитонов показал, как придерживать снизу, и на этот раз мальчик сумел пройти до двери, не уронив.

— Вот столько понесу, — сказал Леонид. — А за плечами у меня будут свои вещи. Только обувь бы сухую взять, если по дороге намокнет.

— Обувь бери прежде миски, — ответил Харитонов. — С босыми ногами потом намучаешься. Посуда у меня будет, я ещё подумаю как.

Я стоял возле буфета, пока Харитонов вынимал миску и пробовал уложить внутрь чайник. Леонид подал ему нож, которым разрезали хлеб. Повар проверил лезвие и сказал, что возьмёт его в дорогу, а большой нож до самого выхода оставит на кухне.

— Вам хотелось бы передать что-нибудь своим? — спросил я. — Сегодня за этим не пойду, но после выхода смогу отнести слова, как носил отцу Иоанну.

Повар перестал укладывать. Он спросил, что именно я сумею сообщить, если сам ещё не буду знать, куда они приехали. Я ответил, что хотя бы то, что он жив. Харитонов провёл пальцем по краю кастрюли и вернулся к ножу.