Врата царские

Павел Рыжкевич

Врата царские

Глава 1. 14 июля

До дома Ипатьева я дошёл пешком. На Вознесенском проспекте уже открывали лавки, женщина несла в обеих руках пустые вёдра, а у высокой ограды солдат пытался закурить, пряча спичку от ветра. За досками виднелись верхние части окон. Я остановился на противоположной стороне и долго смотрел на них, пропустив телегу, потом ещё одну. Было четырнадцатое июля тысяча девятьсот восемнадцатого года.

Я знал, сколько людей живёт за оградой и что случится с ними через несколько дней. В памяти были фотографии, дневниковые строки, показания о том, кто где стоял и какие слова слышал. Отсюда не было видно даже входной двери. В одном из окон шевельнулась занавеска, и я поймал себя на желании остаться на улице: ещё можно было смотреть на дом и не встречаться ни с кем из тех, о ком я знал столько страшного.

Солдат отбросил погасшую спичку. Я пересёк улицу и прошёл через ограду, не потревожив ни досок, ни человека возле них. Во дворе кто-то звал товарища, у дома стояла посуда, приготовленная к мытью. Я поднялся к жилому этажу и остановился в прихожей. Слева находился кабинет коменданта, дальше начинались помещения, отведённые семье. Из одной комнаты доносился женский голос, из другой — разговор двух мальчиков. Я выбрал ту, где никого не было слышно.

Николай сидел у окна и пришивал пуговицу к манжете. Для этого ему пришлось снять гимнастёрку, и теперь она лежала у него на коленях. Нитка путалась, он поднёс работу ближе к глазам, расправил петлю и потянул ещё раз. На столе рядом лежали ножницы и закрытый дневник. Я узнал лицо сразу, но некоторое время смотрел на иглу, которую он удерживал между большим и указательным пальцами.

Я выбрал вид мужчины лет сорока в тёмном костюме, без бороды, с короткими волосами. Такой наружностью легко было затеряться на улице. Здесь незнакомый человек в любой одежде должен был вызвать тревогу, и я отошёл от Николая к противоположной стене, прежде чем показаться ему.

Он поднял голову и замер с иглой в руке. Потом опустил гимнастёрку на стол и встал, внимательно глядя на меня. Я успел подумать, что нужно было как-нибудь предупредить о себе, хотя не знал, какой стук или оклик сделал бы моё появление менее странным.

— Вы ко мне? — спросил Николай. — Кто вас пропустил?

— Меня никто не пропускал, — ответил я. — Простите, что напугал. Я хотел поговорить с вами.

Он посмотрел на дверь. Она оставалась прикрытой, и через щель была видна полоска прихожей. Николай взял гимнастёрку и начал надевать её, оставив иглу с ниткой висеть у манжеты. Я предупредил его об игле. Он остановился, вынул её и положил на стол.

— Поговорить о чём? Назовитесь прежде всего.

Я не знал, как назвать себя. Никто не дал мне имени при рождении, а выбрать его на ходу означало бы представиться выдуманным человеком. Николай ждал, и с каждой секундой промедления объяснить это становилось труднее.

— Мне нечем представиться так, как вы ожидаете, — сказал я. — У меня нет фамилии и должности. Я здесь сам по себе.

— Тогда ступайте к коменданту, — ответил Николай. — Здесь моя семья. Входить к нам без объяснений нельзя.

Я мог уйти. Он уже указал на дверь, и следовало воспользоваться ею хотя бы для того, чтобы закончить эту неудачную попытку разговора. Вместо этого я сделал шаг к стене, пересёк её и появился снова. Николай успел повернуться в сторону двери, ожидая, что я выйду оттуда. Когда я оказался перед ним, он отступил до самого подоконника.

— Господи, помилуй, — произнёс он и перекрестился. Потом потребовал уже другим голосом: — Стойте там. Ближе не подходите.

Я остался возле стены. Николай смотрел на место, через которое я прошёл, затем снова на меня. За дверью послышались шаги, и он выпрямился, словно собирался позвать вошедшего. Я продолжал быть видимым только ему.

Татьяна принесла ножницы, которые искала в соседней комнате, и остановилась, заметив вторые на столе. Она сказала, что у мамы их не оказалось, а потом спросила отца, с кем он разговаривает. Николай ничего не ответил сразу. Его взгляд переместился с меня на дочь.

— Здесь кто-нибудь есть, Таня? — спросил он. — Посмотри возле стены.

Татьяна обернулась. Я стоял прямо перед ней, но она видела только стену и стул. Девушка нахмурилась и подошла ближе к отцу, оставив ножницы на столе.

— Никого нет, папа. Тебе дурно? Я позову Евгения Сергеевича.

— Подожди, не надо. Я сам зайду к нему.

Она не ушла. Николай сел, и Татьяна взяла его за запястье, хотя он попытался отвести руку. Она несколько секунд считала пульс, глядя на часы, потом спросила, давно ли он встал. Мне пришлось отступить, чтобы не оказаться между ними.

— Я хорошо себя чувствую, — сказал Николай. — Ночью спал. Не тревожь маму, пожалуйста, у неё и без того была тяжёлая ночь.

— Она велела узнать, когда будет служба. Я схожу спрошу и потом вернусь к тебе.

Татьяна вышла неохотно. Николай дождался, пока её шаги удалятся, и повернулся ко мне. Гимнастёрка оставалась расстёгнутой, и он застегнул её, всё ещё следя за мной.

— Вы только мне являетесь? Она действительно ничего не видела?

— Я могу сделать так, чтобы меня видели и слышали другие. Сейчас выбрал вас одного. Я не хотел пугать сразу всех.

— А меня, следовательно, можно. — Он помолчал и потёр лоб. — Я не знаю, что вы такое. Назвать человеком после этого не могу.

Мне нечего было возразить. Я стоял там, где он приказал остановиться, и впервые за всё утро почувствовал неловкость от собственного вида: я придумал лицо, чтобы со мной было проще заговорить, а теперь оно только затрудняло объяснение.

— Я тоже не могу назвать себя человеком, — ответил я. — Но я не умерший. У меня не было другой жизни, из которой я вернулся бы к вам.

— Вы от Бога? — спросил Николай. — Или я должен просить, чтобы меня избавили от вас?

Я не ожидал, что отвечать на это будет так трудно. Сказать, что моё намерение доброе, было легко, но он спрашивал не об одном намерении. Я не знал, откуда взялось то, чем я был, и не мог сослаться ни на чьё поручение.

— Я не могу назвать себя посланником Божиим, — сказал я. — Мне этого никто не говорил. И требовать, чтобы вы мне верили, я не вправе.

Николай некоторое время смотрел на меня, потом спросил, крещён ли я. Пришлось ответить, что нет. Он снова перекрестился, уже медленнее, и повернулся к образу в углу. Я слышал несколько тихих слов молитвы, после которых он долго молчал.

— Сегодня должен прийти священник, — сказал он наконец. — Я спрошу его. До тех пор к детям не являйтесь.

— Хорошо. Я могу сейчас уйти.

Он посмотрел на дверь, за которой только что стояла Татьяна. Ему предстояло ответить ей, если она вернётся с доктором, и я понимал, что моё исчезновение этого не отменит. Николай остановил меня, когда я уже начал отступать к стене.

— Вы можете показаться другому человеку? Тогда, когда я вас попрошу?

— Могу. Назовёте его, и он увидит меня так же, как вы.

— Тогда оставайтесь здесь. Мне нужно знать, происходит ли это только со мной.

Он закончил застёгиваться и убрал иглу в маленькую коробку. Я перестал быть видимым, предупредив его заранее. Татьяна вернулась вскоре, а с ней пришёл Боткин. Доктор несколько минут разговаривал с Николаем, спросил о сне и головной боли, но тот отвечал, что чувствует себя хорошо. Я стоял у окна и не вмешивался. Когда Боткин ушёл, Николай задержал дочь и сказал, что после службы объяснит ей больше.

К десяти часам в дом впустили священника Иоанна Сторожева и диакона Василия Буймирова. Я прошёл следом за ними до комендантской. Юровский ещё завтракал, и духовенству пришлось подождать, прежде чем приготовиться к службе. Я узнал его по лицу и голосу, который прежде мог лишь воображать по чужим воспоминаниям. Он сидел у стола, расспрашивал Сторожева о недавней болезни и говорил, что лёгкие надо беречь. Священник отвечал кратко, держа в руках свёрток с облачением.

В семейных комнатах переставляли стулья. На стол под аркой положили покрывало и поставили образы. Николай принёс Алексея и усадил в кресло. Мальчик придерживал больную ногу обеими руками, пока Татьяна устраивала её удобнее. Когда к нему подошла ещё и Мария, он попросил сестёр отойти и дать ему устроиться самому. Александра вошла с поддержкой Демидовой, села рядом и дождалась, пока он перестанет ёрзать.

Ольга проверила, закрыта ли дверь, за которой оставили собак. Из-за неё донеслось скребущее движение лап, потом короткое тявканье. Анастасия шепнула что-то Марии, та покачала головой и приложила палец к губам. Когда священник вошёл, все уже стояли на местах.

Николай нашёл меня взглядом, едва я позволил ему увидеть себя. Он указал глазами на Александру. Я понял просьбу и показался ей, оставшись у стены, далеко от стола с образами. Она заметила меня не сразу, а когда заметила, крепче взялась за край кресла. Посмотрела на мужа, снова на меня и опустила голову.

Началась обедница. Голоса священника и диакона были отчётливо слышны в небольшой комнате. Дочери следили за службой молча. У Алексея соскользнула с колен сложенная ткань, и Татьяна нагнулась поднять её, но он придержал край сам. Александра сидела почти неподвижно. Лишь однажды она посмотрела в мою сторону, а затем перевела глаза на священника, словно сопоставляла два происходящих перед нею события.

Диакон запел «Со святыми упокой». Сторожев подхватил с небольшой заминкой. Николай опустился на колени, вслед за ним дочери, и я услышал, как зашелестела их одежда по полу. Алексей остался в кресле. Он обернулся к отцу, а мать положила ладонь ему на плечо и чуть сжала пальцы.

Я стоял близко и видел, как она глядит на сына. Мне захотелось показать ей его без этой осторожности, с которой каждый помогал ему передвинуть ногу. В воздухе возле моего плеча появилась небольшая картина: летняя дорожка, мальчик в светлой рубашке, который идёт быстро, почти бежит. Её видела только Александра. Я не успел произнести ничего, прежде чем она подняла на меня лицо.

В её взгляде было такое ожидание, что я сразу понял, как ошибся. Картина существовала только потому, что я хотел её показать. Я мог изобразить Алексея здоровым, но сам он сидел в кресле, и изменить это у меня не было никакой возможности.

Александра шевельнула губами. Я не разобрал слов, но убрал изображение. Она снова посмотрела на сына и наклонилась к нему. Он что-то спросил, она ответила так тихо, что я не услышал. До конца службы я больше ничего не показывал.

После молитв семья подходила к кресту. Татьяна подвинула кресло брата, а Сторожев наклонился, чтобы тому не пришлось тянуться. Николай поблагодарил священника и хотел ещё что-то сказать, но Юровский уже подошёл ближе. При нём разговор ограничился несколькими словами о следующей службе. Сторожев собрал принесённое и вышел вместе с диаконом, а Николай остался возле стола, провожая их взглядом.

Александра попросила мужа задержаться. Я уже собирался исчезнуть, когда она посмотрела прямо на меня и сказала, чтобы остался и я. Мария, помогавшая убрать покрывало, обернулась, не понимая, к кому обращается мать. Александра попросила её побыть с Бэби, и дочь отвезла кресло в спальню. Мы остались в общей комнате втроём.

— Я видела его, Ники, — произнесла Александра. — Он стоял там всё время. Ты поэтому показал мне глазами на стену?

— Я хотел знать, увидишь ли ты. Утром его видел только я.

Она не отрывала взгляда от меня. Николай подошёл к её креслу и положил ладонь на спинку. Александра подняла к нему лицо.

— Ты знаешь, кто он? Мне показали Бэби здоровым. Я хочу понять, что это означало.

— Это была картина, которую я создал для вас, — ответил я. — Я не видел такого дня в жизни вашего сына. Хотел показать, каким он мог бы быть без болезни, и обрадовать вас.

— Я поняла, что вы хотели меня обрадовать, — сказала она. — Но вы показались во время молитвы. Я могла принять вас за ответ на неё. Разве вы не подумали об этом?

— Не подумал достаточно. Простите меня.

— Я столько лет молюсь о нём. Вы не можете просто показать мне то, о чём я прошу Бога, и уйти, оставив гадать, что это было.

Николай стоял у её плеча. Утром он пытался понять, что я такое, а теперь ждал вместе с женой, что я отвечу на её упрёк. Мне пришлось поднять глаза на неё, хотя хотелось отвести их.

— Больше такого не повторится. Я буду сперва объяснять, что хочу показать, и спрашивать вашего согласия. Но эту картину, прошу вас, не принимайте за обещание.

— Обещать вы что-нибудь можете? — спросила Александра. — Или мы будем всё время видеть желаемое, а потом узнавать, что за ним ничего нет?

— Обещать могу только то, что зависит от меня. Эту картину я способен повторить, но вылечить сына не могу.

Она закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Некоторое время было слышно только, как в соседней комнате Алексей разговаривает с сёстрами. Потом Александра попросила Николая помочь ей перейти к постели. Он наклонился, она взяла его под руку, но перед тем как уйти, снова обратилась ко мне.

— Я не знаю, можно ли с вами говорить. Сегодня я видела вас возле священника, но это не означает, что он благословил такую встречу. Когда будет возможность, мне нужно спросить его самой.

— Я не стану вам мешать. И не буду просить, чтобы вы скрывали меня от него.

Александра задержалась у двери. В её лице ещё было напряжение, однако она говорила ровнее, чем прежде.

— Перед детьми не появляйтесь тайком. Если мы решим говорить при них, то вместе с нами.

Я дал слово. Николай отвёл жену в спальню, а я вышел в прихожую и некоторое время стоял там, наблюдая за часовым. Тот зевнул, поправил ремень и заглянул к коменданту. Для него утро проходило без происшествий. Я уже успел напугать двух человек, один из которых принял моё изображение за нечто гораздо большее, чем оно было.

Позднее остальных выпустили на прогулку. Александра осталась лежать, и Ольга находилась с ней. Я видел, как Николай и Трупп устраивают Алексея, как Мария ждёт у двери с платком для него, а Анастасия спорит с Татьяной, кто должен отвести собак обратно. Ортипо пыталась протиснуться вслед за выходящими, Джой крутился возле мальчика, Джимми оставался на руках у младшей княжны и вовсе не собирался спускаться на пол.

— Ты возьми его ненадолго, — просила Анастасия сестру. — Мне надо поправить рукав, он всё время цепляется.

— Поставь, он умеет стоять, — ответила Татьяна. — А Ортипо придержи, иначе она сейчас пройдёт между ног у папы.

Я оказался ближе всех к собаке и машинально опустил руку. Пальцы прошли сквозь ошейник. Татьяна успела поймать бульдожку сама и отвела к спальне. Она вернулась и заперла дверь, прежде чем помочь Марии с вещами брата. За закрывшейся дверью сразу заскреблись лапы.

После прогулки и обеда Николай нашёл меня в общей комнате. Я показался, когда он вошёл один. Он прикрыл дверь, прислушался, затем сел так, чтобы видеть прихожую через другое помещение. В комнате было душно. Солнце стояло с той стороны, где побелённые стёкла давали ровный свет без возможности рассмотреть улицу.

— Аликс уверена, что вы приходите не случайно, — сказал он. — Я тоже так думаю. Но вы не назвали ни того, кто вас послал, ни причины. Утром вы хотели со мной говорить. Теперь говорите.

Я сел напротив, оставив между нами стол. Рядом с его локтем лежал закрытый дневник. Я узнал потёртый переплёт и поймал себя на том, что слишком долго его рассматриваю. Николай заметил это и придвинул тетрадь к себе.

— Вы знаете, что там написано? Я вам её не давал.

— Знаю некоторые записи. Вы вчера писали о первой ванне Алексея после Тобольска и о том, что он не может совсем разогнуть колено.

Николай открыл дневник на последней странице. Пока он читал, я замолчал. Он закрыл тетрадь и некоторое время держал ладонь на обложке, потом поднял глаза.

— Вы могли прочесть через плечо, — сказал он. — Если вас не видно, здесь от вас ничего не спрячешь. Дневник после обыска мне вернули.

— Я знаю это из другого времени. Из того, для которого нынешний год давно миновал и эти записи были напечатаны.

— Напечатаны? — Он убрал руку с тетради. — Что же в них нашли? Я записываю погоду, прогулки, кто заболел. Это не государственные бумаги.

— Их читали из-за вас и семьи. Чтобы узнать, как вы жили здесь.

Он отвернулся к окну и несколько раз провёл пальцами по короткой бороде. Потом спросил, какое время я имею в виду. Я сказал, что знаю и годы после его жизни, и намного более поздние. Это не означало, что я прожил их человеком. Я помнил события, имена и изображения, но не мог рассказать ему собственную биографию между датами.

— Вы говорите о моей жизни так, будто она кончилась, — произнёс Николай. — Что вам о ней известно дальше этого дня?

Я не ответил сразу. Утром мне хотелось поговорить с ним, и теперь, когда он задал вопрос, уклониться значило оставить его с уже возникшей догадкой. Николай терпеливо ждал. За дверью Татьяна начала читать матери вслух, и первые слова донеслись достаточно отчётливо, чтобы он повернулся проверить, не подходят ли к нам.

— Вы хотите знать? — спросил я. — Я не сумею сделать это известие легче словами.

— Тогда не пытайтесь. Скажите, что произошло в том времени, о котором вы говорите.

— В ночь с шестнадцатого на семнадцатое июля вас убьют в этом доме. Вас и всю семью. Вместе с вами погибнут доктор Боткин, Анна Степановна, Трупп и Харитонов.

Николай приподнялся со стула, но не встал. Его пальцы легли на край стола, словно он хотел отодвинуть его. Несколько секунд он сидел так, потом выпрямился и посмотрел мне в лицо.

— Что вы сказали о семье? Повторите именно это.

— Александру Фёдоровну, четырёх дочерей и Алексея убьют вместе с вами. Я знаю такую последовательность событий.

— Детей зачем? — спросил Николай. — Меня могут судить за всё, что считают моей виной. Но что они могут предъявить девочкам? Бэби тринадцать лет.

— Они будут говорить о военной опасности, о возможности вашего освобождения, — ответил я. — Семью уничтожат вместе с вами. Ни вам, ни детям не дадут ответить перед судом.

— Но дети-то в чём виноваты? — Он повторил вопрос, придвинувшись ближе. — Они здесь со мной. Больше за ними ничего нет.

Я слышал, как в соседней комнате перелистнули страницу. Мне хотелось назвать хоть одно имя, для которого сказанное оказалось бы неправдой. Николай ждал, и я наконец покачал головой, не найдя, что добавить.

— Вы видели это сами? Стояли там, как стоите сейчас возле нас?

— Нет. Я знаю по тому, что осталось после: свидетельствам, исследованиям, другим документам. Часть обстоятельств люди выясняли долгие годы.

Николай встал и подошёл к двери спальни. Он не открыл её, остановился у порога и прислушался. Татьяна продолжала читать. Алексей перебил её вопросом из другого конца комнаты, и мать попросила его подождать. Николай вернулся к столу и сел уже не напротив меня, а сбоку, оставив стул немного в стороне.

— Я не знаю, как слушать вас, — сказал он. — Вы явились Бог знает откуда, а теперь называете день смерти моих детей. Если поверю, чем мне жить до семнадцатого? Если не поверю, как выкинуть это из головы?

У меня не было ответа, который позволил бы вернуть его к утру. Я сказал, что моё присутствие не доказывает правдивости моих слов. Николай резко повернулся ко мне.

— Я это понимаю. Но вы уже сказали, и мне приходится думать, что делать с вашим известием.

Из спальни позвал Алексей. Николай отозвался сразу и вышел. Я слышал, как мальчик жалуется на неудобно положенную ногу, как отец просит подождать и поправляет её, потом спрашивает, так ли лучше. Алексей ответил не сразу, проверяя движение, а затем попросил остаться и почитать немного вместо Татьяны: у неё, по его словам, выходило слишком серьёзно. Николай сказал, что придёт позднее. Вернувшись, он ещё несколько секунд держал руку на дверной ручке.

— Это обязательно случится? — спросил он. — Вы знаете прошлое для себя. Но мы с вами сейчас говорим, а об этом в ваших книгах ничего не было, как я понимаю.

— Не было. Я не знаю, каким станет день после моего появления.

— Следовательно, вы можете ошибиться в том, что будет у нас. Но не ошибаетесь, что это сделали с нами там.

Я подтвердил. Он опустил голову, потом попросил воды. Я потянулся к стоявшему на краю стола стакану и лишь тогда вспомнил, что не сдвину его. Николай увидел мою руку сквозь стекло и сам взял стакан. Пил медленно, держа его обеими руками.

— Даже этого не можете, — произнёс он. — А я уже подумал: если вошли вы, почему нельзя выйти нам? Только вы ведь через стены проходите один.

— Я могу говорить с людьми и быть там, куда меня не пустили бы обычным способом. Но я не способен провести вас сквозь стену или остановить оружие. Мне нечего предложить как готовый выход.

— Я и не просил готового, — ответил Николай. — Мне нужно понять, что из ваших слов имеет отношение к сегодняшнему дню. Не к тому, что напечатают когда-нибудь.

— Кто решает? — спросил он после паузы. — Здесь, в Екатеринбурге, или в Москве? Я ведь не знаю даже, что обо мне сообщают.

— Исполнять будет Юровский с людьми, которых соберут для этого. Распоряжение придёт от областной власти. Но что уже решили сейчас, сегодня, я не слышал.

— Следовательно, вы не знаете, есть ли у него приказ. Может быть, его ещё нет. А вы уже сказали, что нас убьют.

— Я сказал, что знаю о той ночи. Отдельные решения принимались до неё, и не всё об этих решениях потом удалось выяснить. Сегодня я видел Юровского только рядом со священником.

Николай задумался. В прихожей раздались шаги, и он переждал их, следя за дверью. Затем спросил, появлялся ли я прежде перед кем-нибудь из его близких. Я ответил, что нет.

— Тогда я не могу сослаться ни на кого, — произнёс он. — Ни проверить вас, ни узнать, что бывало после таких явлений. И не могу сам себе сказать: всё это болезнь, забудь. Аликс ведь тоже видела.

— Вы можете попросить меня уйти. Сказанного я всё равно не сумею забрать, но больше не буду тревожить вас.

— Теперь поздно просто уходить. Мне придётся с этим жить, хотя бы до завтрашнего утра. Побудьте здесь, я ещё спрошу вас, когда смогу думать спокойнее.

— А люди потом знали, что стало с детьми? — спросил он наконец. — Или скажут, что их увезли куда-нибудь, и на этом всё кончится?

— Сначала скрывали даже то, что случилось со всеми, — ответил я. — Потом начали искать и выяснять. Имена сохранятся. О детях будут помнить люди, которые никогда не жили при вас.

— Покажите мне это, — попросил Николай. — Вы ведь показывали Аликс картину. Только самого убийства не надо.

— Картину я могу составить и сам. Это не доказательство того, что мои слова правдивы.

— Я понял ещё тогда, когда вы объясняли ей про Бэби. Но сейчас прошу показать то, что знаете, а не то, чем хотели бы меня утешить.

Перед ним возникла фотография его дочерей, затем другая, с сыном. Я показал страницы, на которых стояли их имена, и людей, пришедших на службу много лет спустя. На портретах рядом с ним была Александра. Потом появились иконы, и Николай поднял руку, останавливая смену изображений.

— Это нас? — спросил он. — За что нас так пишут?

— За перенесённое страдание. Церковь будет почитать вас и семью.

Он всматривался долго. Перед ним оставались лица людей, которых он только что видел за соседней дверью. Потом он сам закрыл глаза и попросил убрать изображение.

— Значит, всё это после, — сказал он. — Я хотел узнать, не забудут ли их. Узнал. А легче не стало.

Он провёл ладонью по закрытому дневнику и отодвинул его. Я почувствовал желание объяснить, что память имеет значение, но рядом с его словами это было бы ненужным утешением. Николай сам вернулся к нынешнему дню.

— Жене я скажу сам, — произнёс он. — Когда смогу поговорить с ней без детей. Не являйтесь к ней с этим известием, как с той картиной.

Я обещал. Он ещё раз уточнил ночь и попросил не сообщать никому из охраны, о чём мы говорили. Я не вступал с Юровским в разговор и сказал об этом прямо. Николай кивнул, потом подошёл к двери и открыл её. Татьяна как раз закончила чтение, и он попросил её дать матери отдохнуть.

Я вышел из комнаты. Мне нужно было немного побыть там, где никто не смотрел на меня, ожидая новых слов. В прихожей стоял часовой, из комендантской доносились голоса. Я прошёл вниз, затем во двор и остановился возле ограды. Можно было покинуть дом, оказаться в любой другой части города и на несколько часов перестать слышать эти разговоры. Я простоял у досок, пока не услышал наверху, как кто-то зовёт Леонида, и вернулся.

В кухне Харитонов давал ему короткие распоряжения. Мальчик резал хлеб, стараясь делать ломти одинаковыми, но один вышел совсем тонким. Повар забрал нож, поправил буханку и показал, как держать. Я остался возле двери. Харитонов не знал, что незнакомец только что назвал его имя среди людей, которым предстояло погибнуть.