Врата царские

Из спальни позвал Алексей. Голос был сонный и раздражённый. Николай сразу встал, а Боткин пошёл следом, услышав, как мальчик жалуется на ногу. Я остался у стола, пока отец не вернулся к двери и не попросил меня войти.

Александра сидела возле сына, накинув шаль. Алексей проснулся в неудобной позе, пытался сам повернуть ногу и теперь сердился на одеяло, которое мешало ему устроиться. Николай поднял его край, Боткин подложил руку под голень и попросил мальчика не помогать. Даже небольшое движение отозвалось болью. Алексей стиснул зубы, потом велел оставить всё как есть.

Я показался родителям и мальчику, а затем позволил увидеть себя Джою. Спаниель поднял голову возле стены, всмотрелся в меня и опять улёгся. Доктор подождал, пока мальчик успокоится, и осторожно изменил положение подушки. На этот раз получилось лучше. Алексей выдохнул и посмотрел на меня.

— Маша говорила, у вас рука тёплая, — сказал он. — Я вечером не попробовал. Дайте, только ногу не трогайте.

Я подошёл с другой стороны постели и подал ему ладонь. Его пальцы были прохладными. Он ощупал их, повернул мою руку тыльной стороной вверх, словно проверял, действительно ли она существует и там. Я оставался рядом, пока он разглядывал запястье.

Тогда я почувствовал его боль. Она не перешла в мою ногу, но я различал, откуда она начинается, как напрягаются мышцы, удерживая сустав в привычном положении. Одновременно стало ощутимым то, чего не хватало его крови. Я знал о болезни прежде, однако это знание никогда не давало мне возможности вмешаться. Теперь такая возможность была.

Алексей отпустил пальцы, а я не отнял руку сразу. Мне хотелось начать, но перед глазами возникло лицо Александры, когда она поняла, что здоровый мальчик на дорожке был только изображением. Я выпрямился и обратился к доктору.

— Евгений Сергеевич, я думаю, что могу ему помочь. Не картиной и не тем, что отвлеку. Я чувствую, как начать менять то, что вызывает болезнь.

Александра поднялась со своего места. Николай посмотрел на неё, затем на меня. Боткин оставил ладонь возле ноги Алексея, не меняя её положения.

— Сегодня вы сказали, что лечить не умеете, — произнесла Александра. — Я помню ваш ответ очень хорошо. Что произошло с тех пор?

— Со мной что-то изменилось. Так же, как сейчас появилась возможность остановить время. Причины я не знаю, но то, чего днём не мог сделать, стало доступно.

— Какое время? — спросила она, повернувшись к мужу. — Вы говорите так, будто за дверью случилось ещё что-то, о чём я не знаю.

Николай объяснил, что они с Боткиным видели неподвижную охрану и часы, а потом всё продолжилось. Александра слушала, всё ещё стоя возле постели. Сын потянул её за край шали, и она села обратно, положив его руку на одеяло.

— Прежде чем вы начнёте что-нибудь делать с ребёнком, я хочу знать, что именно, — сказала она. — Мне мало того, что вы чувствуете новую возможность.

— Я останусь возле него и буду держать руку. Ничего давать пить, колоть или заставлять двигать ногой не требуется. Но это не произойдёт сразу. Я могу начать, а Евгений Сергеевич будет наблюдать.

Боткин попросил меня отойти на минуту. Он осмотрел ногу ещё раз, сравнил положение колена, спросил Алексея, где болит сильнее. Мальчик отвечал неохотно, однако позволил дотронуться там, где врач считал нужным. Затем доктор повернулся к матери.

— Я вижу его состояние и смогу заметить перемену, — сказал он. — Но поручиться за то, чего сам не понимаю, не могу. Начать можно только с вашего согласия и с условием немедленно остановиться, если ему станет хуже.

Александра смотрела на меня. Я не приблизился, пока она не заговорила. Николай находился у изголовья и всё время следил за сыном.

— Вы попросите нас произнести какие-нибудь слова? Что-нибудь обещать вам или тому, от кого пришли?

— Нет. От вас требуется только разрешение. Вы ничего мне не будете должны за лечение.

— Тогда я буду молиться, — сказала она. — А вы не называйте себя тем, кем не являетесь. Если это помощь, пусть она будет помощью. Я не соглашалась на другое.

Я ответил, что понял. Алексей спросил, долго ли ему придётся лежать неподвижно, и Боткин объяснил, что насильно удерживать его никто не станет. Если затечёт рука, можно переложить её. Мальчик посмотрел на мать и наконец протянул мне пальцы снова.

Первые минуты он следил за нами поочерёдно. Несколько раз шевелил рукой, проверяя, не нужно ли держать её особенным образом. Я позволял ему перекладывать пальцы как удобно. Боткин попросил только не проверять колено новым движением каждую минуту.

— А когда вы начнёте? — спросил Алексей. — Я лежу и ничего не чувствую.

— Уже начал, — ответил я. — Вам не нужно помогать мне или прислушиваться к себе. Устраивайтесь удобнее, как скажет Евгений Сергеевич.

Я занимался прежде всего кровью. В суставе оставалось то, что накопилось после прежних кровоизлияний, и торопливо убрать боль, оставив причину, было бы недостаточно. Я ощущал отдельные изменения и мог продолжать их, однако назвать минуту, когда всё закончится, не сумел бы. За окном прошёл человек, потом где-то проехала подвода. Ночь шла обычным ходом.

Алексей начал дремать. Николай принёс стул и сел с другой стороны, чтобы сын видел его, если откроет глаза. Александра продолжала держать свободную руку мальчика. Она молилась почти неслышно, иногда останавливаясь и просто глядя на него. Боткин смотрел на часы, затем вновь проверял дыхание и положение ноги.

Через некоторое время Алексей попросил поправить одеяло. Пока Николай приподнимал край, мальчик сам немного передвинул голень. Боль заставила его остановиться, но движения оказалось больше, чем он решался сделать до этого. Боткин заметил и попросил не повторять.

— Я уже сделал, — пробормотал Алексей. — Не тянет так сильно. Только здесь ещё болит.

Он показал на колено, не открывая глаз. Доктор осторожно ощупал указанное место и вернулся на стул. Я продолжал работать, пока пальцы Алексея не расслабились в моей ладони и он не уснул крепче. Прошло больше получаса.

— На этот раз достаточно, — сказал я. — Я начал исправлять болезнь, но не закончил. И нога не станет здоровой только оттого, что кровь начала меняться.

Боткин осмотрел её, не будя мальчика. Он не пытался распрямить колено до конца. Осторожно подвёл руку под голень, проверил, как далеко она допускает движение, и положил обратно. Александра следила за его лицом.

— Раньше при этом он бы проснулся, — сказал доктор. — Сейчас позволяет немного больше. Отёк остаётся, и обещать ходьбу я не стану. Но перемена есть.

Николай наклонился к сыну и некоторое время смотрел, как тот спит. Потом спросил меня, могу ли я продолжить утром. Я ответил, что могу. У меня не было причины считать, что новая возможность исчезнет, но я тоже хотел увидеть, как мальчик будет двигаться, когда проснётся сам.

Александра осталась возле постели. Когда я отнял руку, она попросила не уходить из комнаты сразу. Несколько минут мы ждали вместе. Алексей спал, и его нога сохраняла то положение, в котором её оставил Боткин.

— Спасибо за то, что вы сделали сейчас, — сказала Александра. — Больше я пока не могу сказать. Мне нужно увидеть его утром и понять, что это не облегчение на несколько минут.

— Увидим вместе, — ответил я. — Я останусь в доме. Евгений Сергеевич сможет осмотреть его прежде, чем я начну снова.

Николай попросил жену пройти с ним в общую комнату. Она сразу посмотрела на сына, но доктор сказал, что он спокойно спит и недолго может остаться один. Александра поднялась, поправила шаль и взяла мужа под руку. Я последовал за ними, а Боткин прикрыл дверь спальни.

— Я должен рассказать тебе о нашем дневном разговоре, — сказал Николай. — После него я весь вечер искал, как сказать, и всё откладывал. Теперь откладывать больше нельзя.

Александра села. Она спросила, относится ли это к детям. Николай ответил, что ко всем, и предложил говорить внутри остановки, которую они только что проверили с доктором. Жена выслушала краткое объяснение и посмотрела на часы.

— Покажите мне сначала, что вы делаете, — попросила она. — Если мне станет страшно за Бэби, я попрошу немедленно прекратить.

Я остановил время, оставив действующими только Николая, Александру и Боткина. Часы умолкли, за дверью оборвался шорох. Александра прислушалась, но с места не встала. Николай сказал, что до возобновления для спящего мальчика не пройдёт ни минуты. Она попросила говорить.

— Он знает нашу жизнь по тому, что осталось после нас, — начал Николай. — Днём я спросил, что ему известно дальше сегодняшнего дня. И услышал, что в ночь с шестнадцатого на семнадцатое нас убьют в этом доме. Всех, Аликс. Детей вместе с нами.

Она посмотрела на меня, будто ждала, что я поправлю сказанное. Я подтвердил. Боткин сидел рядом, и я видел, как он снял очки, хотя в эту минуту ничего не читал.

— Кто сказал, что убьют детей? — спросила Александра. — Вы слышали приказ здесь, сегодня?

— Я не слышал сегодняшнего приказа. Я знаю о том, что произошло в истории без моего присутствия. В ней погибла вся семья и четверо людей, оставшихся с вами.

— Значит, и я, — произнёс Боткин. Он посмотрел на Николая, потом перечислил остальных сам: — Трупп, Харитонов, Анна Степановна. Вы говорите о них?

Я ответил, что о них. Доктор сложил очки и положил на стол. Несколько секунд он смотрел на собственные руки, затем повернулся к Александре. Она не отозвалась на его движение и продолжала задавать вопросы мне.

— В доме? Как это может произойти в доме, где мы спим? Они войдут к детям?

— Ночью вас разбудят и предложат спуститься на нижний этаж под предлогом опасности в городе. Николай Александрович понесёт сына. Там попросят стулья, потому что вам и Алексею будет трудно стоять…

— Перестаньте, — сказала она. — Я спрашивала, где. Вы уже расставляете там моего ребёнка.

Я замолчал. Николай тоже поднял руку, останавливая меня, и подошёл к жене ближе. Я начал перечислять подробности, будто их точность могла облегчить разговор. Теперь Александра смотрела на дверь спальни, за которой спал сын, и я понимал, какую картину оставил ей вместо ответа.

— Простите, — сказал я. — Я сообщил больше, чем вы спрашивали. Дальше так рассказывать не буду.

— Вы можете перестать рассказывать, — ответила она. — А мне уже придётся это помнить. Ники, ты всё это слышал днём?

Он сказал, что слышал о ночи, но подробностей не спрашивал. Александра закрыла лицо ладонью и некоторое время молчала. Боткин начал было что-то говорить, однако она подняла свободную руку, прося подождать. Мы ждали.

— Если вы действительно знаете, что было, это ещё не значит, что нам велено это принять, — произнесла она наконец. — Я не могу считать ваши слова волей Божьей. Вы сами сказали, что не знаете, откуда пришли.

— Я и не прошу принимать это как повеление. Сегодня здесь произошло многое, чего в известной мне жизни семьи не было. Я не знаю, чем это закончится.

— Тогда зачем было говорить так, будто всё уже сделано? — спросила она. — У вас получается остановить часы и оставить людей неподвижными. Вы помогаете Бэби. Разве после этого можно сказать: через две ночи вас всё равно убьют?

Николай сел рядом с женой. Он объяснил, что днём сам настоял на ответе и тоже не считал услышанное неизбежным. Александра выслушала и спросила, почему же они до сих пор не выясняют, что можно сделать. В её голосе оставалась дрожь, но вопросы становились точнее.

— Я только этой ночью получил возможность дать вам время, — ответил я. — До неё мог присутствовать, разговаривать, показывать. Теперь вы действительно способны пройти мимо охраны. Николай Александрович уже попробовал.

— От комнат до лестницы, — уточнил Николай. — Дальше мы не ходили. Я хотел сначала сказать тебе, а не возвращаться с решением, которое принял один.

Боткин заговорил после долгого молчания. Он сказал, что состояние Алексея не позволяет рассчитывать на самостоятельную дорогу и что Александра тоже не выдержит долгого перехода. Это не возражение против выхода, но людей, которых придётся нести или поддерживать, надо учитывать.

— Я понесу сына, — ответил Николай. — Трупп поможет, если понадобится. Но вы правы, Аликс далеко не уйдёт, а оставаться среди улицы нельзя.

— И никого из оставшихся здесь бросать нельзя, — сказала Александра. — Если вы назвали их вместе с нами, значит, опасность относится и к ним. Анна Степановна ничего не знает о вашем разговоре.

— Скажем утром, — ответил Николай. — Всем, не только девочкам. Сейчас мы ещё сами не понимаем, куда можно направиться. Я не хочу разбудить их только затем, чтобы сообщить дату их смерти.

Александра согласилась, но потребовала, чтобы при новой опасности им говорили сразу. Я обещал. Никакого движения к казни этой ночью я не видел, однако теперь должен был следить за тем, что происходит в доме, а не полагаться на известные даты.

Остановка времени продолжалась. Я начал чувствовать, что удерживать троих становится труднее, и предложил вернуть обычное время. Николай посмотрел на меня с тревогой. Ему нужно было знать, сколько ещё я способен оставлять охрану неподвижной, но измерять эту границу на первом долгом опыте я не хотел.

— Сегодня мы говорим уже довольно долго, — сказал я. — Это требует всё большего усилия. Я чувствую, что могу продолжить, но не до бесконечности. Надёжную длительность узнаю, когда будет с чем сравнить.

— Значит, уходить надо будет туда, где можно находиться и без вашей остановки, — сказал Боткин. — На то, что она заменит охрану на всю дорогу, рассчитывать нельзя.

Я подтвердил. Александра встала и попросила отпустить время: она хотела вернуться к Алексею. Я восстановил движение, и мы услышали, как в соседней комнате кто-то из дочерей повернулся в постели. Часы продолжили ход. Государыня дошла до спальни сама, затем остановилась в дверях и оглянулась.

— Продолжайте лечить его, — сказала она. — Даже если ничего другого сделать не удастся. То, что ему может стать легче, остаётся важным и само по себе.

Я ответил, что продолжу. Боткин пошёл проверить мальчика, а Николай остался возле меня. Он долго не говорил, слушая, как жена устраивается рядом с сыном. Потом попросил пройти чуть дальше от спальни.

— Теперь нам нужен выход, — произнёс он. — Узнайте, куда можно идти и кто может помочь. Если придётся рисковать, я должен понимать чем.

Я сказал, что начну с дома и охраны. Мне хотелось узнать, насколько Юровский уже готов к тому, о чём я говорил семье. Николай сразу спросил, собираюсь ли я показаться ему. Я не ответил утвердительно без оговорки: сначала хотел послушать и увидеть, чем он занят.

— Если он ещё ждёт указаний, я попробую заставить его сомневаться, — сказал я. — Он должен увидеть, что не всем в доме распоряжается. Возможно, после этого потребует нового решения, отложит подготовку или откажется её вести.

— А может запереть нас теснее и приставить к детям людей, — ответил Николай. — Вы ему покажетесь, а проверять вас он станет на нас. Я уже просил подумать об этом.

— Знаю. Я не назову ни нашего разговора, ни того, кто меня видел. Но одним наблюдением я не заставлю его отказаться.

Николай посмотрел в сторону комендантской двери, которой отсюда не было видно. Он долго выбирал слова и наконец сказал, что не может решать за меня, как являться человеку с оружием. Но если я сообщу Юровскому о предупреждении семьи, всякое его дальнейшее действие придётся ожидать раньше известного мне срока.

— Не скажу, — ответил я. — И не стану выдавать ему то, что вы думаете делать. Я хочу говорить о его решении, а не о вашем.

На этом мы расстались. Николай вернулся к жене. Я остался в прихожей, слушая шаги охраны и пытаясь понять, с чего начать разговор с комендантом.

Юровский ещё не ложился. В комендантской горел свет, на столе лежали бумаги и несколько небольших свёртков. Он сверял записи, время от времени заглядывал в раскрытый ящик и что-то исправлял карандашом. Я оставался невидимым. Дважды к нему входили, но ни в одном разговоре не прозвучало того, ради чего я пришёл.

Когда дверь закрылась за последним человеком, я подождал ещё немного. Юровский дописал строку и положил карандаш. Я вышел в прихожую, остановил время, оставив действующим только его, затем вернулся сквозь закрытую дверь. Мне не хотелось, чтобы первый окрик привёл сюда охрану или разбудил семью.

Я показался возле печи, напротив стола. Юровский поднял голову и сразу потянулся к оружию. Я успел назвать его по имени и отчеству. Он выстрелил.

Грохот ударил по ушам. У меня за плечом треснул изразец, и на пол посыпались осколки. Я остался на месте, опустив руки. Юровский смотрел на меня поверх оружия. На стене возле печи осталось свежее повреждение, а на моём пиджаке не было даже отверстия.

— Уберите револьвер, — сказал я. — В меня вы попали. Больше стрелять незачем.

Он отступил к двери и громко позвал караульного. Ответа не было. Юровский позвал ещё раз, затем открыл дверь сам. Я остался в комнате, пока он стоял в прихожей перед неподвижным человеком. Слышал, как он обращается к нему, потом увидел, что Юровский трогает его плечо.

Часовой немного качнулся от нажатия и сохранил новое положение. Юровский отнял руку, посмотрел на другого человека дальше в проходе и вернулся в кабинет. Он оставил дверь открытой. Теперь из-за его плеча я видел край неподвижной фигуры.

— Что ты с ними сделал? — спросил он. — Они живые или ты их чем-то отравил?

— Живые. Я остановил время для всех, кроме вас. Когда верну его ход, они продолжат с того же мгновения. Выстрела никто из них не слышал.

Юровский посмотрел на часы, потом подошёл к столу и поднёс их к уху. Револьвер он держал в другой руке. Некоторое время он стоял так, затем опустил часы и снова направил оружие в мою сторону, уже не поднимая до уровня лица.

— Кто ты такой? С такими фокусами сюда по ошибке не приходят.

— Я пришёл говорить о людях, которых вы охраняете. Знаю, что вам предложат сделать, и хочу, чтобы вы отказались.

Он молчал, продолжая смотреть на меня. Я ждал ответа, но он только опустил оружие немного ниже, не выпуская его из руки.

— Утром пятнадцатого к вам придёт Голощекин, — продолжил я. — Он скажет: «Завтра надо дело ликвидировать». После этого вы начнёте подбирать людей для исполнения. Я прошу вас запомнить эти слова.

— Филипп тебя послал? — спросил Юровский. — Тогда пусть сам объяснит, что здесь происходит. При мне таких разговоров ещё не было.

— Он меня не посылал. Я знаю об этом разговоре так же, как о многом, что случится значительно позже. Вы сможете проверить мои слова утром.

— Значит, сначала мне надо поверить, а проверка потом. С чего ты взял, что можешь указывать мне, что делать?

Юровский подошёл к печи. Не выпуская оружия, наклонился и поднял с пола осколок. На обороте оставалась крошка раствора. Он повертел его в пальцах, бросил на стол и посмотрел на меня снова.

— Ты из-за Романова? Хочешь, чтобы я его отпустил?

— Хочу, чтобы вы не убивали его и семью. Сейчас они под вашей охраной. Пока решение не исполнено, вы можете отказаться его исполнять.

— Кто тебе сказал, что решение есть? Я охраняю заключённых и получаю распоряжения. Когда получу, тогда буду действовать.

— Тогда утром услышьте, к чему вас готовят. Там не один Николай. Там его жена, дочери, сын и люди, которые остались с ними.

Юровский вернулся за стол. Теперь он положил револьвер рядом, но руку далеко не убрал. Я видел, что он время от времени прислушивается к открытой двери. В прихожей всё оставалось неподвижным.

— Я знаю, кто у меня находится, — сказал он. — Каждый день вижу. И без тебя могу пересчитать. Что ты мне предлагаешь: самому отправиться под суд, чтобы Романова получили те, кто идёт сюда?

— Я не обещаю вам безопасности за отказ. Но если вы исполните это, останется сделанное вами. Уходить от него будет некуда, даже когда сменится власть и здесь не будет ни Совета, ни этого дома.

Он спросил, что я имею в виду под исчезнувшим домом. Я показал ему место, каким знал его много десятилетий спустя. Ограды и особняка больше не было. Возле большого храма стояли люди, державшие портреты семьи. Юровский наклонился вперёд, всматриваясь, затем поднялся и подошёл к изображению почти вплотную.

— На этом месте? Ты хочешь сказать, здесь поставят церковь ради них?

Я подтвердил и показал ещё несколько изображений. На них были лица дочерей и Алексея, знакомые Юровскому по ежедневным встречам, но рядом находились люди, которых он не мог знать. Он смотрел недолго, затем потребовал убрать всё.

— Нарисовать можно что угодно, — сказал Юровский. — Ты через стену явился, людей остановил, значит, и такую штуку показать можешь. Откуда мне знать, что это будет?

— По одной картине не узнаете. Но ваш утренний разговор с Голощекиным можно проверить. Именно его я прошу запомнить.

— И что из того, если он приедет? Ты можешь знать то, что готовится, и врать про остальное. Может, всё это для того и устроено, чтобы я испугался.

Он отвернулся от меня, подошёл к двери и посмотрел на часового. Вернувшись, спросил, почему тот стоит чуть иначе. Я напомнил, что он сам трогал его за плечо. Юровский опять вышел и осторожно вернул человека ближе к прежнему положению. Это заняло у него больше времени, чем он ожидал.

— Если всё так, как ты говоришь, ты можешь просто держать нас здесь, — произнёс он, садясь. — Зачем тогда уговаривать?

— Потому что остановка закончится. А решение останется за людьми, которые способны действовать и без меня. Я хочу услышать ваш отказ, а не только прервать движение вашей руки.

— Отказа не будет, — ответил Юровский. — Я не скажу тебе, что стану делать после его приезда, но обещать против приказа не стану. Пусть сначала приедут и скажут, что требуется.

Я ждал, что после выстрела и неподвижной охраны он хотя бы начнёт спрашивать об иной возможности. Но он вернулся к тому, что мог связать с обычной службой: кто отдаёт приказ и кто отвечает за исполнение. Всё, что я показал, не заставило его принять мой вывод.

— Тогда не начинайте раньше окончательного распоряжения, — сказал я. — Не решайте за тех, кто пришлёт вас готовиться. Между подготовкой и убийством ещё есть время.

— Ты разговариваешь так, будто меня надо удерживать, чтобы я прямо сейчас не побежал стрелять. Я не получал такого приказа. И объясняться перед тобой не обязан.

Он замолчал и снова посмотрел на часы. Я тоже взглянул на них, но не ради стрелок. Я всё чаще отвлекался от его слов, чтобы удерживать остановку. Держать её только ради продолжения уже состоявшегося отказа не имело смысла.

— Ты к ним являлся? — спросил Юровский. — Или начал с меня?

— О них я вам ничего не расскажу. Мы говорим о том, что будете делать вы.

— Значит, являлся. Кто видел?

Я не ответил. Он назвал Николая, затем доктора, наблюдая за моим лицом. Я оставался у печи, и Юровский наконец прекратил перечисление. Потом спросил, могу ли я находиться в комнате так, чтобы меня не замечали.

— Могу. Поэтому не рассчитывайте, что закрытой дверью скроете от меня подготовку.

— Ты предупреждаешь или угрожаешь? Если угрожаешь, говори прямо.

— Я буду мешать убийству. Как именно — зависит от того, что вы начнёте делать.

Юровский поднялся. Он закрыл дверь кабинета, вернулся к столу и положил револьвер в ящик. После этого потребовал вернуть охрану в обычное состояние. Я сказал, что сделаю это сейчас.

— Запомните утро, — добавил я. — Когда услышите распоряжение, вспомните, о чём мы говорили.

— Утром разберусь. А сейчас уходи и не являйся ко мне из-за спины.

Я вернул время и перестал быть видимым. Юровский вздрогнул, услышав возобновившееся тиканье. В прихожей человек кашлянул, потом прошёлся взад и вперёд. Комендант открыл дверь и спросил, слышали ли выстрел. Часовой ответил, что никакого выстрела не было.

Юровский ничего не объяснил. Он велел позвать сменного и остался у двери, пока тот не пришёл. Я мог уйти, но подождал. Мне нужно было узнать, что он предпримет после нашей встречи.

— После священника кто-нибудь наверх приходил? — спросил Юровский. — Не к вам, а к Романовым. Вспомните всех, кого пропускали.

Часовые стали отвечать. Никакого незнакомого человека они не видели и объяснить вопрос не могли. Юровский выслушал, затем приказал ещё раз проверить выходы и больше не оставлять ключи в замках. О тех, кто придёт утром, требовалось прежде докладывать ему лично.

Один из часовых спросил, случилось ли что-нибудь. Юровский ответил, что проверяет порядок, и отправил обоих. Потом сел за стол и некоторое время смотрел на осколок изразца. Я оставил его там и вернулся к семейным комнатам.

Николай ещё бодрствовал. Он вышел ко мне, услышав, как охрана проверяет дверь у прохода. Я показался, когда он остался один, и рассказал о встрече. О том, что Юровский согласился бы отказаться, сказать было нечего.