Врата царские

У Демидовой на коленях лежало бельё. Она выворачивала рукав, разглядывая шов, и откладывала в сторону то, что требовало починки. Когда Мария принесла ещё одну вещь, Анна Степановна спросила, нельзя ли оставить её до завтра. Девушка стала уверять, что сама всё зашьёт, но Демидова показала ей мелкие стежки у края и сказала, что здесь нужно распороть дальше. Они уселись рядом. Я некоторое время смотрел на их работу, потом ушёл, не показываясь.

К вечеру Николай и Трупп перенесли длинную кушетку Александры в большую комнату. Пришлось освободить место, сдвинуть стулья и убрать с дороги собачью подстилку. Александра перешла туда с помощью мужа и дочери, устроилась на подушках и сказала, что теперь сможет немного побыть со всеми. Ольга принесла её рукоделие. Мать осмотрела начатое и попросила подать другой клубок, который остался в спальне.

Я показался Николаю, когда он вышел из комнаты. Он спросил, был ли я где-нибудь вне дома. Я ответил, что нет. Некоторое время он молчал, затем сказал, что дети весь день замечают странности и Татьяна тревожится из-за утреннего разговора.

— Аликс тоже хочет, чтобы вы показались при нас всех, — добавил он. — Я объясню, что уже видел вас. Но о том, что вы сказали мне днём, ни слова. Они ничего этого не знают.

— Я понимаю. Ничего не стану показывать без просьбы.

— И тем лицом, которое мы уже знаем. Мне не хочется знакомить их с кем-нибудь ещё.

Я остался ждать, пока начался ужин. Николай сел рядом с сыном, дочери заняли свои места, Александра расположилась у кушетки так, чтобы ей было удобно дотянуться до еды. Харитонов и Леонид принесли блюда и ушли. Демидова задержалась возле Государыни, потом та отпустила её закончить шитьё. Боткин находился в соседнем помещении, и Николай попросил его немного подождать с вечерним осмотром Алексея.

Когда они остались семером, Николай обратился к дочерям. Я стоял у стены и ещё не был им виден. Татьяна заметила, куда смотрит отец, и отложила приборы.

— Сегодня утром вы спрашивали, с кем я разговаривал, — сказал Николай. — Здесь действительно был кто-то, кого вы не видели. Мама тоже его видела во время службы. Мы хотим, чтобы и вы увидели его вместе с нами.

— Папа, ты серьёзно? — спросила Ольга. Она перевела взгляд на мать. — Мы ведь были здесь. Во время службы никто посторонний не входил.

— Он не входил через дверь, — ответила Александра. — Подождите немного. Только не кричите, пожалуйста.

Я показался всем. Анастасия отшатнулась, задев плечом Марию, и у неё зазвенела ложка о тарелку. Татьяна встала. Алексей вытянул шею, пытаясь рассмотреть меня из-за сестры, а Ольга осталась сидеть, крепко держась за край стола. Николай положил ладонь на руку сына, предупреждая, чтобы тот не пытался подняться.

— Добрый вечер, — сказал я. — Простите, что появляюсь таким образом. Ваши родители уже знают: охрана меня не видит.

Татьяна смотрела на отца. Я понял, что для неё сейчас важнее было удостовериться в его утренних словах, чем разглядеть меня. Николай подтвердил, что это тот самый незнакомец. Она медленно села, но оставила стул отодвинутым, чтобы можно было встать снова.

— Кто вы? — спросила Ольга. — И почему здесь, у нас?

— Меня никто не присылал, — ответил я. — Я знаю о вас, но сам человеческой жизнью не жил. Мне некого назвать своими родителями и нечего рассказать о детстве. Я пришёл, потому что хотел вас увидеть. Потом ваш отец позволил остаться, и я остался.

— Вы умерли? — спросила Мария. Она произнесла это почти шёпотом и сразу посмотрела на мать. — То есть вы привидение?

— Я не был умершим человеком. Назвать себя привидением могу только потому, что прохожу сквозь стены и могу исчезнуть. Но прежде я не жил здесь под другим именем.

Алексей всматривался в мои ноги. Одна была чуть выдвинута вперёд, и он, кажется, пытался понять, касаюсь ли я пола. Потом он спросил, видел ли я их утром. Я ответил, что видел его в кресле на службе и возле Джоя.

— А почему Джой ничего не заметил? Он бы на незнакомого человека посмотрел.

— Для него меня не было видно и слышно. Это тоже зависит от меня.

Алексей позвал собаку. Я позволил Джою увидеть себя, и тот сразу поднял голову, насторожился, затем подошёл ближе, обнюхивая воздух. Мальчик велел ему не лаять. Собака остановилась возле меня, повернулась обратно к хозяину и улеглась у кресла, продолжая следить за незнакомцем. Алексей немного успокоился, но Ольга смотрела всё так же напряжённо.

— Мама, а нам можно с ним говорить? — спросила она. — Я не знаю, кто он. Мы ведь сами всегда говорили, что верить явлениям нельзя просто потому, что они явились.

Александра ответила не сразу. Она посмотрела на мужа, затем на меня. Я ожидал, что она скажет о намерении спросить священника, но она сначала обратилась к дочери.

— Я тоже этого не знаю, Оля. Потому и хотела, чтобы мы были вместе. Я не принимаю его за ангела и вам этого не говорю. Но прежде чем решать, нужно хотя бы услышать, чего он хочет.

— Вы можете велеть мне уйти, — сказал я. — Я уйду. И не стану являться к вам отдельно, чтобы уговаривать, когда родителей нет рядом.

— А если попросить уйти, вы действительно уйдёте? — спросила Татьяна. — Не останетесь невидимым за дверью?

Я обещал. Татьяна выслушала и спросила отца, верит ли он этому. Николай ответил после небольшой паузы.

— Утром я запретил ему являться к вам без меня. С тех пор прошло много часов, и он ждал. Это всё, что я могу сказать за него.

Мария встала. Она протянула ладонь, не решаясь дотронуться, и я подал ей руку. Девушка осторожно дотронулась до пальцев, подержала запястье и повернулась к сёстрам. Анастасия поднялась следом, но остановилась, когда мать попросила не толпиться.

— Как настоящая, — сказала Мария. — Я думала, будет холодная. Он может держать руку так же, как мы.

— Держать — не совсем, — ответил я. — Вы чувствуете прикосновение. Но если бы вы упали, я не сумел бы удержать вас своими руками.

Мария отпустила запястье и вернулась к столу. Алексей спросил, что же тогда произойдёт, если я подниму ложку. Николай ответил за меня, вспомнив стакан: рука пройдёт сквозь неё. Мальчик посмотрел на мои ладони ещё внимательнее, но испытывать это немедленно никто не предложил.

— А лицо у вас своё? — спросила Анастасия. — Или вы тоже выбрали его, как выбираете, кому показываться?

— Выбрал сегодня утром. Могу выглядеть стариком, женщиной или человеком моложе вас, — ответил я.

Ольга отодвинула стул, услышав это. Анастасия попросила показать, как я стану старше, но Александра остановила её.

— Сначала спросите у остальных, хотят ли они смотреть, — сказала она. — Вы уже напугали нас достаточно на сегодня.

Я предложил изменить только цвет волос. Николай спросил Ольгу, и она после короткого колебания согласилась. Волосы у меня поседели, лицо осталось прежним. Мария приблизилась на полшага, рассматривая перемену, а Анастасия сказала, что теперь я выгляжу значительно строже.

— Теперь покажите старушку, — попросила Анастасия. — Раз уж мы смотрим, я хочу понять, как это получится. Вы говорите, что женщиной тоже можете.

Я предупредил, что изменится и одежда, и принял вид пожилой женщины в простом тёмном платье. Алексей издал короткий смешок от неожиданности. Татьяна не отводила глаз, Ольга отвернулась на мгновение, затем посмотрела снова. Я вернул прежнее лицо через несколько секунд.

— Теперь понятно, почему вам трудно назвать себя, — сказала Татьяна. — Но если вы можете стать кем угодно, как узнать, что в другой раз это опять вы?

— Я буду приходить тем, кем вы видите меня сейчас. Если захочу изменить облик, сначала скажу.

Анастасия попросила принять её лицо. Мать хотела возразить, но девушка объяснила, что сама разрешает и ей интересно посмотреть, насколько это похоже. Я повторил просьбу, чтобы она ещё раз могла отказаться, и только после её согласия изменился. Перед ней оказалась её собственная фигура, в той же юбке и блузке, с короткими волосами и напряжённым вниманием на лице.

Она рассмеялась не сразу. Сначала подошла ближе, подняла подбородок, и я намеренно не повторил движения. Тогда Анастасия нахмурилась и сказала, что вид у меня такой, будто она собирается поспорить с Татьяной. Мария не выдержала и засмеялась первой.

— Ты именно так на неё смотришь, — сказала Мария. — Только потом начинаешь говорить, что вовсе не споришь.

— Я не всегда с ней спорю. И вообще у меня глаза добрее.

Смех дошёл до соседнего помещения. За дверью послышались шаги, и я сразу исчез. Вошла Демидова спросить, не нужно ли чего-нибудь Государыне. Она заметила сдвинутые стулья и Анастасию, стоящую вдали от своего места. Александра попросила принести ещё горячей воды, а Николай велел дочери сесть и поесть, пока всё окончательно не остыло.

После ухода Демидовой я появился в прежнем мужском облике. Ольга попросила больше никого из семьи не изображать. Анастасия хотела напомнить, что сама разрешила, но старшая сестра договорила прежде, чем спор успел начаться.

— Настя, я знаю, что ты просила. Но мне неприятно видеть тебя там, где стоишь не ты. Давай на сегодня довольно.

Анастасия посмотрела на неё и согласилась. Я дал то же обещание. Ольга поблагодарила негромко и наконец вернулась к еде, хотя время от времени проверяла, остаюсь ли я у стены.

Когда ужин закончился и посуду унесли, Александра спросила, способен ли я показывать другие места так же, как показал ей дорожку. Дети насторожились: о дорожке они ещё не слышали. Я ответил, что могу, и мать сама объяснила им, что утром видела маленькую движущуюся картину, созданную мною.

— Как в кинематографе? — спросил Алексей. — Значит, можно показать море или поезд, а они будут двигаться?

— Можно. Но доехать на таком поезде никуда нельзя, он существует только для зрения и слуха.

Мария сразу попросила Ливадию. Николай посмотрел на жену. Александра немного подумала, затем сказала, что хочет увидеть дворец и море, без людей, которых я сам заставлю что-нибудь делать. Я согласился и объяснил, что это будет восстановленная мною картина места, а не взгляд туда в нынешний час.

Над свободной частью комнаты появилась терраса. Белый камень, тень от арки, полоска моря за балюстрадой. Был виден стол, на котором лежала закрытая книга, ветер шевелил край скатерти. Я придал изображению звук воды и дал его слышать только семье. В коридор не выходило ни шума прибоя, ни чужих голосов, но собственные слова Романовых оставались слышны всем поблизости.

Мария подошла к краю картины и остановилась, подняв руку. Я предупредил, что перед нею по-прежнему стоит стул. Она опустила ладонь на его спинку, увидела, как рука проходит сквозь белую балюстраду, и улыбнулась.

— Я помню эту сторону, — сказала она. — Только у нас стол стоял дальше. Мама, ведь дальше?

— Да, там после полудня было удобнее. Солнце не било в глаза.

Я передвинул стол в изображении. Татьяна указала место у колонны, где любила сидеть. Она поднесла руку к нарисованной тени, затем вспомнила, что коснуться ничего нельзя, и опустила её.

— А ты там всё время теряла иголки, — сказала Мария. — Помнишь, мы искали одну, а нашли две?

— Потому что кто-то переносил мою работу. Я клала её на столик, а потом находила на другом кресле.

Анастасия рассматривала вид на море и сделала вид, что замечание её не касается. Ольга напомнила, с какой стороны приносили чай, и попросила чуть изменить угол изображения: ей хотелось увидеть знакомый проход. Алексей дождался, пока я покажу его, а затем попросил дорожку ниже дворца. На неё он смотрел дольше, чем на террасу.

— Там море сильнее слышно, — сказал он наконец. — Вы сделали слишком тихо.

Я усилил шум воды. Александра закрыла глаза, а Николай сел рядом с её кушеткой. Некоторое время никто не говорил. Потом Анастасия указала на оставленную в изображении книгу и спросила, настоящая ли она. Я ответил, что придумал её для стола и не знаю, что в ней написано.

— Тогда уберите, — сказала она. — Будет больше похоже. Мы там свои вещи всё время забывали, но эту я не помню.

Я убрал книгу. После этого картина перестала меняться, и семья просто смотрела на знакомое место. Ольга стояла дальше остальных, возле матери. Один раз она шагнула к изображению, но, встретив мой взгляд, остановилась и снова посмотрела на море.

— Если станет тяжело, скажите, — попросил я. — Я могу закончить в любую минуту.

— Ещё немного, — ответила Александра. — Теперь я знаю, что вы показываете. Оставьте, пожалуйста.

Мы смотрели ещё несколько минут. Когда изображение исчезло, Мария обнаружила, что всё это время держится за спинку стула, и отняла руку. Алексей попросил оставить шум моря, но мать сказала, что достаточно на сегодня. Она благодарила за Ливадию спокойно, не отказываясь от того, что говорила мне после службы.

Позднее Николай и Александра немного играли в безик. Я оставался неподалёку, видимый им, но не вмешивался. Дочери разошлись по своим занятиям. Татьяна проверяла, удобно ли матери, Мария принесла работу, которую утром обещала закончить с Демидовой. Анастасия усадила Джимми у себя на коленях, и он сразу положил морду на её запястье, мешая держать иглу. Она вздохнула и попросила Марию подвинуть ближе свечу.

Алексея стали укладывать. Я исчез прежде, чем подошёл доктор, и услышал, как мальчик спрашивает отца, буду ли я ещё здесь завтра. Николай ответил, что сам об этом поговорит. Боткин задержался в общей комнате, когда остальные пошли к Алексею.

— Николай Александрович, вы утром обещали зайти ко мне, — напомнил он. — Я хотел ещё раз поговорить с вами.

— Помню, Евгений Сергеевич. Только сначала уложим Бэби, он сегодня никак не угомонится.

Ольга, уходя, задержалась возле матери. Они разговаривали тихо, и я отошёл, чтобы не слушать то, что не было обращено ко мне. Потом Александра сама позвала меня взглядом. Я приблизился к кушетке, а Ольга осталась рядом.

— Завтра мне всё равно нужно будет понять, как относиться к вашему приходу, — сказала Государыня. — Сегодня я рада, что увидела море. Это не ответ на остальные вопросы.

— Я понимаю. Не стану просить, чтобы вы отказались от них.

Ольга посмотрела на мать, затем на меня. Она сказала, что будет молиться, чтобы им не ошибиться, и пожелала спокойной ночи, не решив, относится ли это пожелание ко мне тоже. Я ответил ей так же. После этого она ушла к сёстрам, а Николай помог жене подняться.

Когда он вернулся, в общей комнате оставались карты, рукоделие и один пустой стул, который забыли поставить на место. Николай поднял его за спинку и отнёс к стене. Я стоял у окна и ждал, пока он заговорит. Он подошёл, но некоторое время смотрел в сторону спальни, где слышались голоса дочерей.

— Вы им понравились не всем, — сказал он. — Оля будет долго думать. А Бэби хочет, чтобы вы завтра опять показали море.

— Могу показать. Если вы позволите.

— Завтра решим. Сейчас я хотел спросить о другом.

Он замолчал, и я догадался, к чему вернётся разговор. Днём я назвал дату. После этого мы прожили несколько часов, в которых она оставалась известна только нам двоим. Николай ещё не рассказал жене и теперь должен был лечь рядом с ней, слышать, как спит сын, и знать то, чего прежде не знал.

— Я не могу считать ваши слова приговором, — произнёс он. — Даже если вы видели всё правильно, я не знаю, что будет здесь. Но если случится то, о чём вы говорили, вы можете остаться с нами?

— Могу. Я не уйду, если вы хотите, чтобы я был рядом.

Николай опёрся ладонью о подоконник. Из спальни донёсся голос Алексея: он просил дать ему воды, и одна из сестёр ответила, чтобы подождал. Отец прислушался, пока не услышал, что кружку принесли.

— С детьми, — уточнил он. — Меня не оставляйте одного с этой заботой. Если они испугаются, говорите с ними. Вы можете быть слышны даже тогда, когда нас не захотят слушать.

— Буду говорить. Только я не знаю, сумею ли сделать так, чтобы они не боялись.

— Сегодня они смотрели на море, — сказал Николай. — Пусть для них это останется морем. Не нужно им того, что вы показывали мне днём.

Я обещал. Он отнял руку от подоконника, и на коже остался светлый след от края, на который он так долго опирался. Николай потёр ладонь и повернулся к спальне.

Из спальни позвала Александра. Николай отозвался и пошёл к ней, но у двери остановился ещё раз. Он сказал, что я могу остаться в общей комнате. Я остался, а он прикрыл дверь и сел возле сына. Через некоторое время оттуда донёсся его голос: Алексей всё-таки дождался обещанного чтения.

Глава 2. Ночь

Николай вышел из спальни с книгой и тихо прикрыл за собой дверь. Он сказал, что Алексей заснул, но сам он заметил это только через несколько страниц. Книгу положил на край стола, чтобы утром не пришлось искать. Я стоял там, где он оставил меня. Из комнаты дочерей доносился шёпот, затем короткий смешок и просьба говорить тише.

— Евгений Сергеевич ждёт меня, — сказал Николай. — Я обещал зайти к нему ещё утром. Теперь хочу, чтобы он тоже вас увидел, иначе придётся отвечать на вопросы, на которые у меня нет ответа.

— Я покажусь, когда вы попросите. Только предупредите его, пожалуйста, прежде, чем это произойдёт.

Николай посмотрел на меня и пошёл за доктором. Я отступил от двери, оставив место возле стола. При появлении Боткина перестал быть видимым, и тот, войдя, направился к Николаю, который уже сел. Доктор нёс очки и книгу, заложенную полоской бумаги. Судя по тому, как он осторожно садился, устал за день не меньше остальных.

— Татьяна Николаевна очень встревожилась, — начал он. — Вы говорили о человеке возле стены, которого там не было. Я хотел спросить вас об этом без домашних, чтобы никого лишний раз не пугать.

— Он был, Евгений Сергеевич. Аликс видела его днём, вечером увидели дети. Сейчас он здесь и может показаться вам.

Боткин не ответил сразу. Посмотрел на стену, куда утром указывал Николай, и поправил очки, ещё не успев надеть их. Николай назвал место, где я стоял, и попросил меня появиться.

Доктор поднялся. Несколько секунд он переводил взгляд с меня на Николая, потом оглянулся к двери. Я поздоровался и остался у стены, не пытаясь приблизиться. Боткин поставил очки на стол и попросил меня повторить, что я сказал.

— Добрый вечер, Евгений Сергеевич. Вы действительно видите меня, как Николай Александрович. До его просьбы меня здесь видели только он и его семья.

— Я вас вижу, — сказал Боткин. — Но это пока всё, что могу подтвердить. Я вошёл сюда и не заметил человека в нескольких шагах от себя, хотя смотрел прямо в эту сторону.

— То же самое случилось утром с Таней, — ответил Николай. — Я тогда сам не понимал, что происходит. Она решила, что мне дурно, и позвала вас.

Боткин подошёл ближе и попросил позволения коснуться моей руки. Его пальцы легли на запястье. Он некоторое время прислушивался, затем отпустил и посмотрел на меня внимательнее. Я чувствовал его прикосновение, однако извлечь из него привычные для врача сведения было невозможно.

— Вы не похожи на больного, — произнёс он. — И объяснить вас болезнью Николая Александровича теперь тоже нельзя. Что вы сами можете сказать о себе?

Николай коротко рассказал, как я появился, что ответил на вопросы о происхождении и почему не назвал имени. О дневном известии он не заговорил. Боткин выслушал, почти не глядя на него, и спросил меня, почему я выбрал именно этот дом. Я ответил, что знал о заключённой здесь семье и захотел её увидеть. Доктор ждал продолжения, но Николай попросил сначала дать ему время самому объяснить жене то, что мы обсуждали днём.

За стеной прошли двое. Мы замолчали, пока голоса не удалились в сторону прихожей. Боткин сел и подвинул стул ближе к Николаю, чтобы можно было говорить тише. Я смотрел на часы на столе. Стрелка перемещалась маленькими рывками, и каждый сопровождался едва слышным щелчком.

В какой-то момент я обнаружил, что способен задержать следующий щелчок. Прежде такого ощущения не было. Я не знал, откуда оно появилось, но различал его столь же ясно, как возможность исчезнуть из чужого зрения. Я попробовал удержать движение.

Часы остановились. Вместе с ними оборвалась фраза Боткина, а Николай замер, не донеся ладонь до лица. В прихожей затихли шаги. Я оставался возле стола и слышал только себя, хотя рот доктора был приоткрыт, а рука Николая продолжала висеть в воздухе.

Я отпустил то, что удерживал. Боткин договорил слово, Николай коснулся лба, а часы щёлкнули снова. Для них ничего не произошло. Я смотрел на обоих, дожидаясь, не скажут ли они о внезапной перемене, но доктор продолжал говорить о необходимости объясниться со священником.

— Подождите, — попросил я. — Сейчас произошло ещё кое-что. Вы этого не заметили, потому что я оставался в движении один. Мне удалось остановить время.

Боткин замолчал. Николай перевёл взгляд на часы, затем на меня. После всего, что он видел за день, ему всё равно понадобилось переспросить.

— Эти часы вы остановили? Или хотите сказать, что и мы с Евгением Сергеевичем тоже остановились?

— Вы оба. И люди за дверью. Я только что впервые сделал это и вернул всё обратно. Но могу оставить вас действующими вместе со мной, тогда вы увидите сами.

— Это ещё одна картина? — спросил Николай. — Мне нужно знать, на что я смотрю. Сегодня мы уже говорили об этом с Аликс.

— Картины я сейчас не показываю. Не знаю, как убедить вас прежде, чем вы сами проверите происходящее.

Боткин попросил подождать. Он убрал со стола очки, положил их на книгу и спросил, могу ли я прекратить опыт сразу по его просьбе. Я ответил, что возвращение движения уже получилось. Николай посмотрел на доктора, затем согласился.

На этот раз я оставил с собой обоих. Боткин первым заметил тишину и повернулся к двери. Николай склонился над часами. Несколько секунд он держал пальцы возле циферблата, не касаясь его, потом поднёс часы к уху. Тиканья не было.

— Посмотрите в прихожей, — сказал я. — Только дверь придётся открыть вам.

Николай поднялся. Боткин хотел выйти первым, но пропустил его и последовал рядом. Дверь поддалась обычному нажиму, и Николай открыл её ровно настолько, чтобы видеть человека у прохода. Часовой стоял боком, повернув голову в сторону комендантской. Рука его была согнута возле пояса, будто он собирался поправить ремень.

Мы вышли. Николай прошёл мимо часового, остановился в двух шагах от него и негромко окликнул. Ответа не последовало. Боткин приблизился, всмотрелся в лицо, но трогать его не стал. Я видел, как доктор следит за грудью человека и ждёт движения, которого не было.

— Когда вы прекратили первый раз, мы ничего не почувствовали, — сказал он. — Этот человек тоже продолжит с того же места?

— Должен продолжить. С вами произошло именно это. Дольше нескольких мгновений я ещё никого не оставлял.

Николай посмотрел вдоль прохода. Дверь в комендантскую была закрыта, снаружи не доносилось ни одного голоса. Он сделал ещё несколько шагов и вернулся к нам. Я заметил, что его больше не занимают часы.

— Сейчас можно пройти мимо них, — произнёс он. — Можно выйти из комнат, взять вещи, унести Бэби. Они не остановят нас.

Боткин быстро посмотрел на него. Николай стоял почти рядом с застывшим часовым, и оттого говорить об этом было особенно странно. Он опустил голос, хотя человек перед ним ничего не слышал.

— Я не говорю, что надо немедленно идти. Но вы понимаете, что это значит? Ещё час назад я мог только просить, чтобы нам позволили сделать несколько шагов.

Я тоже смотрел в сторону выхода. За ним оставались лестница, ограды, город, в котором у семьи не было места для ночлега. Но Николай уже прошёл мимо вооружённого человека и вернулся. Я увидел это вместе с ним, и теперь прежний ответ о полной невозможности что-либо сделать был бы неверен.

— Не знаю, сколько сумею удерживать остановку, — сказал я. — Сейчас получается. Но вывести вас за дверь и оставить на улице, когда всё продолжится, я не могу предложить.

— Тогда нужно выяснить, куда идти, — ответил Николай. — И сколько времени вы способны нам дать. Это можно проверить, раз уж мы с вами здесь стоим.

Боткин попросил вернуться. Он хотел увидеть, как человек перед нами снова начнёт дышать и двигаться, прежде чем мы станем строить предположения. Николай прикрыл открытую им дверь и занял прежнее место за столом. Я восстановил ход времени.

Из прихожей донёсся шорох ремня, затем кашель. Часовой прошёл мимо и скрылся за дверным проёмом, даже не повернув головы в нашу сторону. Николай подождал, пока шаги стихнут. Боткин проверил часы и провёл ладонью по лицу.

— Теперь я понимаю, что вы мне хотели показать, — сказал он. — Но если станете пользоваться этим с больным человеком, сначала предупредите. Мне нужно знать, наблюдаю ли я настоящее изменение его состояния или снова нечто, чего ещё не понимаю.

Мы пробыли вне обычного хода ночи недолго. Николай считал, что минут десять, мне казалось — меньше. На часах ничего не изменилось. Я уже мог почувствовать усилие, с которым удерживал нас отдельно, хотя не был утомлён. Длительность ещё предстояло узнать, и называть её сейчас я не стал.