Врата царские

— Я явился ему и пытался убедить отказаться от убийства, — сказал я. — Он не согласился. После разговора велел проверять проходы и убирать ключи.

— Из-за этого ночью заперли дверь? — спросил Трупп. — Я слышал, как пробовали замок. Думал, просто смена решила проверить.

— Из-за моего появления, — ответил я. — Я сообщил Николаю Александровичу сразу. Комендант не знает, кто из вас меня видел и что я вам рассказал.

— Но он теперь может решить, что знаем все, — сказала Татьяна. — Ведь он вас спросил бы об этом. Если вы не ответили, он всё равно станет думать.

Я подтвердил, что станет. Она посмотрела на отца, ожидая возражения, но тот сказал, что они уже обсуждали это ночью. Рассчитывать на добровольную помощь Юровского больше не собирались. Я должен был искать возможность, которая не потребует его согласия.

Харитонов всё ещё сидел с неподвижными руками. Когда разговор затих, он спросил, почему назвали и их с Труппом. Я ответил, что после убийства семьи не оставят в живых тех, кто будет с ней. Повар посмотрел на Леонида и придвинул его стул ближе к себе.

— А его вы не назвали, — сказал Иван Михайлович. — Он ведь тоже здесь. Что будет с мальчиком?

— Его уведут из дома раньше, шестнадцатого, — ответил я. — В ту ночь его с вами не будет. Я знаю, что он избежал убийства, но не могу обещать, что теперь всё произойдёт точно так же.

Леонид повернулся к повару. Он словно не сразу понял, что речь идёт о нём, и переспросил, одного ли его уведут. Харитонов положил руку ему на плечо и попросил сначала выслушать.

— А куда? — спросил Леонид. — Если меня заберут, как я узнаю, где вы? Я же не смогу вернуться, когда ворота закроют.

— Мы не хотим уходить без тебя, — ответил Николай. — Но сейчас не спорь с охраной и не спрашивай, куда тебя собираются деть. Если за тобой придут, мы узнаем. Сегодня ты здесь вместе со всеми.

Мальчик посмотрел на меня. Он видел, как я появился, как остановились часы и как на блюде возникла еда, но мой ответ о его будущем не сделал его спокойнее. Леонид спросил, сумею ли я найти его, если отведут в другое помещение. Я обещал следить за тем, кто приходит в дом и кого выводят, и не терять его из виду, если это начнётся.

— Днём будешь со мной, — сказал ему Харитонов. — Придут с распоряжением — пойдём узнавать вместе.

Алексей до этого молчал. Теперь он спросил отца, сколько времени тот сможет нести его. Николай ответил, что понесёт столько, сколько потребуется, но Боткин сразу вмешался. Надеяться на бесконечные силы одного человека нельзя, нужно будет сменяться.

— Я тоже понесу, — сказал Трупп. — Илье придётся идти туда, где нас могут задержать. Мы с Иваном Михайловичем справимся здесь.

— Я хочу сам хотя бы немного, — произнёс Алексей. — Когда станет трудно папе. Только вы не говорите, что мне вообще ничего нельзя.

Боткин ответил, что посмотрит по состоянию ноги. Мальчик повернулся к матери и спросил, можно ли ему остаться рядом с ней, когда начнут выходить. Александра пересела ближе к креслу, и он взялся за её руку. Несколько минут они больше ни о чём не спрашивали.

Демидова сидела на краю стула. Она попросила разрешения задать вопрос, и Александра сразу повернулась к ней. Анна Степановна говорила, обращаясь к Государыне, хотя спрашивала и меня.

— Когда станет известно, что делать, скажите мне тоже. Я могу быть в другой комнате, шить или собирать, и узнать последней. Я не хочу остаться только потому, что все подумали, будто меня уже позвали.

— Не останетесь, Анна, — ответила Александра. — И собирать за всех вам не придётся. Каждый возьмёт то, что решим, сам.

— Мне нужно не только про вещи знать, — продолжила Демидова. — Если придётся выбирать, идти или нет, я хочу слышать, из чего выбираем. Я тоже боюсь.

Государыня протянула ей руку. Демидова подошла и взяла её обеими ладонями, потом вернулась на место.

— Вы услышите всё вместе с остальными, Анна Степановна, — сказал я. — Сейчас я не могу назвать ни часа, ни места встречи. Когда появится что-нибудь определённое, скажу и вам.

— А сколько мы уже так сидим? — спросила Татьяна, посмотрев на часы. — Для тех, кто снаружи, ничего не проходит, но вы говорили, что не можете долго.

Я чувствовал нарастающее усилие. Мы успели позавтракать и поговорить, и теперь мне приходилось всё чаще возвращать внимание к остановке. Николай заметил, как я замолчал, и предложил закончить прежде, чем станет трудно удерживать нас.

— До следующего разговора ничего не собираем, — сказал он. — Ведём себя как обычным утром. Если кто-нибудь придёт извне, не передаём записок и не просим незнакомых людей помогать.

— А если человек сам предложит? — спросила Мария. — Вдруг он знает, как нам уйти, а мы решим молчать?

— Тогда запомните, что он сказал, — ответил Николай. — Я не прошу ни с кем не разговаривать. Но нельзя обещать что-либо от имени всех, пока мы не знаем, кому отвечаем и какие у него намерения.

Харитонов поднялся и собрал то, что осталось на блюдах. Часть хлеба он завернул, молоко перелил в закрывавшуюся посуду, а несколько кусков мяса оставил для тех, кто не доел. Ему помогали Мария и Леонид. Я смотрел, как мальчик несёт пустые тарелки, и попросил поставить их здесь, чтобы не оказаться за запертой дверью при возобновлении времени.

Когда все вернулись, я отпустил время. Джой вздохнул и поднял голову, почуяв еду. С улицы продолжился стук, который оборвался перед завтраком. Анастасия вздрогнула и посмотрела на мать, затем опустилась на корточки возле собаки. Она провела ладонью по её спине и осталась так, пока Николай не попросил встать с прохода.

Охрана ничего не заметила. Через несколько минут постучали в дверь и предупредили, что позже приведут женщин мыть полы. Потребуют освободить место возле кроватей и убрать вещи, чтобы не намочить. Николай выслушал и ответил, что приготовятся. Я оставался невидимым до ухода часового.

Демидова сразу стала выяснять, куда перенести бельё. Александра попросила не трогать пока её постель, потому что Алексей ещё находился рядом, а Татьяна предложила сначала освободить комнату сестёр. Ольга сидела у окна и ничего не брала. Когда младшая позвала её помочь, она попросила подождать минуту.

Я вышел в прихожую, давая им одеться и приготовиться. У запертой двери находился тот же часовой. Я прошёл насквозь и увидел ключи у него на поясе, затем заглянул в комендантскую. Юровский говорил с помощником о посторонних, которых сегодня пустят в дом. Повреждённый изразец возле печи был хорошо виден, но стоявший у стола человек, кажется, его не заметил. Комендант велел не позволять женщинам задерживаться возле семьи после окончания работы.

Я вернулся, когда Николай вышел из спальни. Он спросил, что происходит у Юровского. Я передал услышанное, не прибавляя ничего о намерениях, которых тот и не назвал. Николай немного постоял возле двери, затем попросил меня побыть у Алексея, пока он поможет жене устроиться в общей комнате.

Боткин разрешил продолжить лечение, когда мальчик поест и отдохнёт. Теперь Алексей лежал и ждал меня, протянув руку поверх одеяла. Рядом сидел Леонид. Он собирался уйти при моём появлении, но Алексей удержал его за рукав.

— Останься, — попросил мальчик. — Это долго, а мне всё время говорят лежать спокойно. Ты можешь рассказывать, пока он держит руку.

Леонид сел обратно. Я занял место у постели и начал работать с тем, что изменилось за ночь. Алексей больше не всматривался в меня каждую минуту. Он спрашивал товарища о телеге, которую тот видел из кухонного окна, но разговор всё время прерывался. Оба возвращались глазами к двери.

— А нас сейчас слышат? — спросил наконец Алексей. — Вы можете спрятаться, а если я буду с вами говорить?

— Вас услышат, — ответил я. — Я могу скрыть собственный голос, но не ваш. Сейчас время идёт, поэтому об утреннем разговоре здесь говорим тихо.

Он помолчал, затем спросил, зачем Юровский приносит еду и интересуется его ногой, если собирается их убить. Леонид перестал рассматривать свои руки. Я продолжал держать ладонь мальчика и думал, как ответить, не приписывая коменданту того, чего сам не знаю.

— Сегодня он отвечает за то, чтобы вас содержали в доме, — сказал я. — Он получает распоряжения, проверяет охрану, смотрит, всё ли на месте. То, что он делает это сейчас, не означает, что откажется от другого приказа.

— А когда придёт спросить, мне отвечать? — Алексей посмотрел на отца, входившего в комнату. — Как вчера? Он же не знает, что вы сказали мне про ночь.

Николай сел возле сына. Я отпустил руку, дав им немного места, но остался рядом. Отец объяснил, что о самочувствии можно отвечать как есть, только не показывать ради него, сколько уже получается пройти.

— Нам нужно время, Бэби, — сказал он. — Я знаю, как трудно будет смотреть на них после этого разговора. Но если начать спрашивать, что они собираются с нами делать, мы ничего не добьёмся, кроме лишних проверок.

Алексей попросил, чтобы отец был рядом, если Юровский придёт. Николай согласился. Леонид слушал, не поднимая головы, потом спросил, касается ли это и его, если кто-то станет расспрашивать на кухне. Отец Алексея ответил, что касается каждого, и попросил прийти к нему или доктору после любого необычного разговора.

Когда я закончил, Боткин помог мальчику устроить ногу и осмотрел её без новой попытки ходить. Перед уходом доктор спросил, сколько ещё времени мне потребуется. Я ответил, что не знаю, но начатое за ночь продолжается. Он попросил не работать без перерыва до самого изнеможения и напомнил, что сегодня я ещё должен узнавать, что происходит за стенами дома.

В общей комнате Ольга держала на коленях сложенную кофту. Она позвала меня, когда рядом находились мать и Татьяна, и попросила объяснить одно: можно ли говорить с Ильёй, которого не видно, или нужно ждать появления. Я ответил, что, если нахожусь рядом, услышу, но не всегда буду знать, что меня зовут из другой комнаты.

— Тогда показывайтесь перед тем, как уходите, — попросила она. — Нам будет спокойнее знать, что вы ушли, а не стоите где-то здесь и слышите всё подряд.

Я обещал предупреждать. Александра добавила, что после разговора с духовенством, когда такой удастся, им, возможно, станет легче решить и это. Татьяна спросила, смогу ли я передать священнику слова матери. Я ответил, что смогу, когда они выберут, что именно передать, но являться к нему без предупреждения не хочу. Николай согласился с этим ещё до того, как дочь успела возразить.

— Сначала подумаем, — сказал он. — Нельзя просить человека прийти сюда только затем, чтобы охрана получила ещё один повод для расспросов. Мы поговорим об этом после уборки.

Женщин привели, когда вещи уже были сложены. Их оказалось четверо, с вёдрами и тряпками. В прихожей они немного задержались, пока проверяли принесённое, затем поднялись к комнатам. Я стоял невидимым возле арки и слышал, как одна вполголоса спрашивает, здесь ли нужно начинать. Ей ответили, что сначала освободят комнату дочерей.

Юровский пришёл следом. Он оглядел приготовленное место, велел не загораживать проход и остался наблюдать. Дочери взялись помогать с кроватями. Мария подняла край одной, Татьяна потянула с другой стороны, но ножка зацепилась за неровность пола. Женщина с ведром поставила его и показала, в какую сторону лучше повернуть.

— Чуть приподнимите у стены, — сказала она Марии. — Я снизу посмотрю, чем держит. Нет, теперь опускайте, так пойдёт.

Кровать сдвинули. Анастасия подхватила упавшую вещь, передала Ольге и сама взяла тряпку. Юровский повернулся к другой женщине, объясняя, где не следует оставлять воду. Мария воспользовалась паузой, чтобы спросить, куда выносить грязную, и получила разрешение помочь.

Сёстры работали в светлых блузках и длинных тёмных юбках. Подол Анастасии намок почти сразу. Татьяна велела ей подобрать его, иначе придётся всё менять, но младшая уже вытирала залитое возле ножки кровати место и не могла отпустить тряпку. Ольга присела рядом и убрала край ткани сама.

— Теперь встань, — сказала она. — Я подержу, а ты заткни сбоку. Ты же опять наступишь, если так оставишь.

Анастасия подчинилась и вернулась к работе. Когда Юровский отвернулся, она коротко показала язык в его сторону. Женщина возле двери заметила, опустила голову и стала сильнее тереть пол. Мария увидела её лицо и с трудом сдержала улыбку, но через минуту снова занималась кроватью, которую нужно было поставить дальше.

Я вышел к общей комнате. Алексей сидел в кресле, Николай находился рядом, Александра лежала на перенесённой накануне кушетке. Демидова следила, чтобы принесённое из спальни не оказалось возле вёдер. Ортипо пришлось запереть вместе с Джимми, потому что она пыталась выйти к посторонним. Джой остался у кресла мальчика, и тот всё время придерживал его, когда мимо проходили.

Одна из женщин остановилась возле Алексея, пропуская другую с водой. Она посмотрела на его ногу и спросила, не ушибся ли он. Боткин ответил, что мальчик давно болен, и попросил оставить место, чтобы кресло можно было повернуть. Женщина подвинула ведро ногой подальше от прохода и тихо пожелала выздоровления.

— Спасибо, — ответил Алексей. Он посмотрел на отца и снова стал гладить Джоя. — Сегодня мне уже легче.

В комнате дочерей Ольга складывала вещи вместе с женщиной постарше. Та спросила, куда положить найденную под кроватью катушку. Ольга забрала её, поблагодарила и поинтересовалась, далеко ли женщине идти домой. Та назвала улицу и сказала, что туда ещё нужно успеть до другого дела.

— А по городу сейчас можно ходить? — спросила Ольга. — На улицах пропускают свободно?

— Когда как, — ответила женщина. — Где солдаты стоят, лучше лишний раз не соваться. Я сюда с другой стороны обошла.

Юровский, услышав разговор, напомнил, что они пришли убирать. Женщина сразу наклонилась к полу. Он постоял возле Ольги, пока та складывала оставшееся бельё, и посмотрел на её руки. Девушка положила катушку на подоконник, подняла стопку и отнесла к другим вещам.

Когда он перешёл в соседнее помещение, женщина подняла глаза на Ольгу. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом она негромко спросила, не нужно ли передать кому-нибудь, что здесь всё благополучно. Ольга взяла с подоконника катушку и посмотрела в сторону, куда ушёл Юровский.

— Благодарю вас, — сказала она. — Если спросят, скажите только, что видели нас. Писать я ничего не буду.

Женщина кивнула и вернулась к работе. Ольга убрала катушку и позвала Марию помочь вернуть кровать. Когда они оказались рядом, она вполголоса сказала сестре, что после уборки ей нужно поговорить с папой.

Уборка ещё продолжалась, когда в прихожей появился один из караульных. Он посмотрел на Юровского и жестом попросил выйти. Комендант задержался возле двери, проследил, чтобы женщины не переносили вещи в его отсутствие, затем передал наблюдение другому человеку.

Я пошёл за ним невидимым. У парадного входа уже слышались голоса, и Юровский быстро направился к лестнице. Поднимавшегося человека я узнал прежде, чем тот заговорил. Это был Голощекин.

Юровский остановился на площадке, пропуская его вперёд. Тот поздоровался и спросил, можно ли поговорить у него. Комендант ответил, что кабинет свободен, и повёл гостя наверх. Пока открывал дверь, он оглянулся в прихожую, где я оставался невидимым.

Я вошёл вслед за ними. Возле бумаг на столе всё ещё лежал осколок белого изразца, который Юровский поднял ночью. Комендант закрыл дверь, затем отодвинул осколок к чернильнице, освобождая место для гостя, и сел напротив него.

Глава 4. Завтра

Голощекин поставил локоть на край стола и заметил белую крошку на рукаве. Стряхнул её, посмотрел на повреждённую печь, но ничего не спросил. Юровский отодвинул к себе лежавшие между ними бумаги. Я стоял за плечом гостя и мог видеть обоих, оставаясь невидимым.

— Завтра надо дело ликвидировать, — сказал Голощекин. — Сегодня приготовь людей. Когда будет окончательно, сообщу.

Юровский поднял глаза. Несколько мгновений он смотрел поверх головы собеседника, как раз в мою сторону. Я не показался, и ему пришлось вернуться к разговору, не получив от пустого места никакого ответа.

— На всех готовить? — спросил он. — Или о семье будет отдельное распоряжение?

— Будь готов ко всему. Объявлять сейчас никому не надо, посвяти только тех, кого возьмёшь для дела. Остальные пусть несут караул.

Юровский придвинул лист, но писать не начал. За дверью послышались шаги, и он подождал, пока человек пройдёт. Голощекин тоже повернул голову на звук.

— Кто у тебя там ходит? С утра всё двигают, грохочут.

— Полы моют. Четыре женщины, наши при них. Сейчас закончат.

— Проследи, чтобы ничего не вынесли. И мальчишку Седнёва завтра убери из дома. Отправим к родным, ему здесь делать нечего.

— Когда убирать? Если сейчас вызвать его одного, начнут спрашивать.

— Сейчас не вызывай. Завтра скажешь, что родственник пришёл, придумаешь что-нибудь. До времени они ничего знать не должны.

Юровский записал несколько слов. Я стоял достаточно близко, чтобы прочесть их, но следил за его лицом. Ночью он требовал дождаться разговора с начальством. Теперь этот разговор состоялся, и вопрос о том, ошибся ли я с приездом Голощекина, уже не возникал.

— Перевозки, значит, не будет? — спросил комендант. — На случай изменения приказа тоже нужно знать, что готовить.

— Будет изменение, тогда получишь другое распоряжение. Пока готовься здесь. Весь караул собирать для этого не нужно, иначе к вечеру весь город заговорит.

— Без твоего окончательного слова начинать не стану, — сказал Юровский. — Пусть передадут лично мне, чтобы не получилось приказов через третьи руки.

Голощекин согласился. Он ещё спросил о людях, оставленных в доме, и выслушал ответ про доктора и прислугу. Когда поднялся, Юровский тоже встал и пошёл проводить его до лестницы.

Я остался у стола. На листе, к которому комендант больше не прикоснулся, было несколько коротких пометок. Их хватило бы, чтобы вспомнить разговор, но человек, не слышавший его, не узнал бы по ним, о чём шла речь. Через закрытую дверь доносился голос Голощекина, затем шаги стали удаляться вниз.

Юровский вернулся один. Не доходя до стола, он остановился возле печи и провёл пальцем по краю сколотого изразца. Я дал ему услышать себя прежде, чем стал видимым.

— Я здесь, возле окна. Вы просили дождаться утра, и я дождался.

Он повернулся сразу. В отличие от ночи оружия не достал, но к двери вернулся и притворил её плотнее. Я оставался видимым и слышимым только ему. Его собственные слова могли услышать в прихожей, и он заговорил вполголоса.

— Ты знал, что он скажет. Но откуда знал, я ещё выясню.

— А то, о чём мы говорили ночью, вы обдумали? Теперь уже ясно, к чему вас готовят.

— Я слышал его не хуже тебя. Ты за этим пришёл, чтобы повторить?

— Ночью вы отвечали, что приказа не получали. Я хотел узнать, есть ли после его приезда хоть одна возможность обойтись без убийства. Перевезти их, передать под другую охрану, потребовать пересмотра решения.

Юровский сел на прежнее место. Лист с пометками лежал открыто, но он закрыл его другой бумагой, заметив направление моего взгляда. Я отвёл глаза от стола.

— Перевезти куда? По какой дороге, с кем? Ты слышал, что мне ответили. Я поставлен здесь охранять их, а не выбирать для них города.

— Вы можете отказаться исполнять это сами. Ночью вы не хотели обещать ничего прежде разговора с Голощекиным.

— И сейчас не обещаю. Откажусь я, поставят другого. Только с меня сначала спросят, почему я решил, что умнее всех.

— А если приказ будет на семью тоже? Вам сказали приготовиться на всех и вы не возразили.

— Я спросил, что мне готовить, и получил ответ, — произнёс Юровский. — Пока окончательного нет. Когда будет, исполню. Это ты хотел услышать?

Я не сразу ответил. Ночью мне казалось, что подтверждение предсказанного разговора заставит его иначе отнестись и к остальному. Теперь он уже не мог отвергнуть мои слова как случайную угрозу, но отказа всё равно не было. Я смотрел на лист, который он прикрыл, и понимал, что ещё одной картиной ничего не прибавлю.

— Хотел услышать другое, — сказал я. — Поэтому и остался до вашего возвращения.

— Теперь услышал. Давай поговорим о тебе. Ты был у них до меня?

— На этот вопрос я ночью не ответил. Сегодня тоже не отвечу.

Юровский указал на дверь. Там только что проходили с ведром, и несколько капель попало на порог. Он дождался, пока шаги удалятся, затем наклонился ближе.

— Если они что-нибудь задумали, отвечать будут живые люди. Ты исчезнешь, а караул останется. У меня есть основания проверить каждого, кто ходит наверх, и каждого, кто передаёт продукты.

— Основание у вас одно: я появился там, куда вы и ваша охрана меня не пропускали. Никто из них мне не открывал. Вы видели, как я прохожу через стены.

— А говорить с тобой тоже можно через стену? Ты ведь зачем-то приходишь и разговариваешь. Значит, нужны тебе люди, а не только твои фокусы.

Я промолчал. Он ждал, оставив вопрос между нами, и я почувствовал желание объяснить, почему это ничего не меняет, перечислить всё, чего он не сможет предотвратить. Ночью именно такие объяснения привели нас к замкам, которые теперь проверяли при каждой смене.

— Кого вы решили проверить? — спросил я. — Людей, приходивших вчера служить, или сегодняшних женщин? Я покажусь вам здесь, даже если вы никого больше не впустите.

— Тогда тем, кто впущен, бояться нечего. Я обязан знать, о чём говорят с заключёнными.

— Вы не узнаете от них обо мне. Не делайте их виноватыми только потому, что я не отвечаю на ваши вопросы.

— От тебя мне нужен хотя бы один прямой ответ, — сказал Юровский. — Ты будешь мешать исполнению приказа?

— Буду. Я сказал это ночью и не изменил решения.

Он откинулся на спинку стула. Из прихожей позвали коменданта, но он велел подождать. Некоторое время мы молчали, и я слышал, как за дверью человек переминается с ноги на ногу.

— Тогда мне нечего с тобой обсуждать, — произнёс Юровский. — Я тоже сказал, что буду делать. Уговаривать меня больше незачем.

Я перестал быть видимым. Юровский несколько секунд смотрел на опустевшее место, потом снова позвал ожидавшего. Вошёл его помощник Никулин. Он остановился у стола, и комендант встал, чтобы самому закрыть за ним дверь.

— За передачами нужно смотреть внимательнее, — сказал Юровский. — Есть основания опасаться связи снаружи. Кто именно, выясняю. Пока женщин отпускаем, но тряпки и вёдра проверить, чтобы не унесли записок. Приносить еду пусть продолжают как прежде, только никого с нею к Романовым не проводить.

Никулин спросил, кто донёс о связи. Юровский ответил, что разберётся сам. Потом велел наблюдать, кто разговаривает с доктором у прохода, и лично сообщать обо всех просьбах выйти за пределы отведённых комнат.

— Если найдёшь что-нибудь, зови меня, — добавил он. — Сам расспрашивать никого не начинай. Мне нужно знать, что происходит, а не слушать потом десять разных рассказов.

Я вышел раньше помощника. В комнате дочерей уже ставили кровати на вымытый пол. Мария придерживала одну за спинку, пока женщина вытирала воду возле стены. Вторая собирала тряпки в ведро. Ольга прошла мимо меня с бельём, и я отступил, давая ей дорогу, хотя она меня не видела.

Юровский пришёл к семье вскоре после меня. Алексей находился в кресле, а Николай сидел рядом, как обещал сыну. Джой поднялся при появлении коменданта. Мальчик придержал собаку за ошейник, и она осталась у его ног.

— Как сегодня нога, Алексей Николаевич? — спросил Юровский. — Вчера доктор говорил, что боль ещё сильная.

— Сегодня легче, — ответил Алексей. Он смотрел на коменданта, не выпуская ошейника. — Ночью сначала болела, потом я заснул.

— Это хорошо. Давно уже лежите, надо поправляться.

Алексей кивнул. Юровский перевёл взгляд на Боткина и спросил, требуется ли что-нибудь для больного. Доктор ответил, что главное сейчас — покой и отсутствие лишней нагрузки. До нормальной ходьбы далеко, даже если боль уменьшилась.

— Я вставать его не прошу, — сказал комендант. — Если что-нибудь понадобится, передайте через меня.

Он ещё немного посидел, расспросил Николая о том, всё ли вымыли, и поднялся. Боткин проводил его до выхода из общей комнаты. Когда они отошли, Алексей разжал пальцы, державшие собаку. На коже остался красный след от ошейника.

— Бэби, отпусти совсем, — тихо сказал Николай. — Ему уже никуда не нужно идти. Посмотри, как ты зажал ремешок.

Мальчик убрал руку на колени. Я показался ему и отцу, когда Юровский вышел из поля зрения. Алексей спросил, долго ли тот сидел. Николай ответил, что всего несколько минут, и предложил повернуть кресло так, чтобы было удобнее смотреть в комнату, а не на дверь.

Женщин задержали в прихожей. Я видел, как одна вынула из кармана мокрый платок, затем показала пустую подкладку. Другая возмутилась, что пришла мыть полы, а её обыскивают. Никулин велел не спорить и поднять тряпки со дна ведра. Когда ничего не нашли, их пропустили к лестнице.