Врата царские

— Запомнил, Анна Степановна, — сказал он. — Положите рядом с креслом. Если опять понадобится перенести, сначала подведём его, потом поднимем.

Я взял оставленный Леонидом хлеб. Николай посмотрел на меня через стол и попросил перед следующим уходом обязательно сказать ему: он хотел ещё подумать, что можно передать священнику. Я согласился. Леонид показал мне, как собирать подливу хлебом, чтобы она не капала на пальцы, и я попробовал вслед за ним. Когда он убедился, что у меня получилось, то снова придвинул к себе миску с супом.

Глава 5. Десять дней вперёд

После обеда Мария осталась с матерью. Александру отвели в спальню, и она легла поверх покрывала, пока дочь искала книгу. Я собирался уходить, но Николай задержал меня у стола. Он попросил передать отцу Иоанну, что помощь нужна всей семье вместе и что оставить Аликс или Бэби ради более лёгкого выхода он не согласится.

— Он знает, сколько человек, — ответил я. — И понимает, что среди них больные. Я не говорил, будто вы сможете быстро идти пешком.

— Тогда ещё одно. Пусть не думает, что я ищу людей, которые придут отбивать дом. Если кто-нибудь захочет помогать, мне нужно сначала узнать, что он предлагает. Я не хочу, чтобы из-за нас здесь начали стрелять.

Я повторил просьбу: узнать, что предлагают, и вернуться к нему прежде, чем давать согласие. Из спальни позвала Александра: ей нужно было передвинуть подушку. Николай пошёл к ней, и я остался у порога, дожидаясь, не потребуется ли передать ещё что-нибудь.

Мария держала книгу раскрытой, но мать не могла устроиться. Каждый раз, когда она пыталась немного приподняться, боль заставляла её останавливаться. Николай помог повернуться, дочь подвела подушку выше. Александра подождала, пока можно будет свободнее вдохнуть, и попросила оставить всё как есть.

— Я могу попробовать помочь и вам, — сказал я. — Сегодня мы всё время говорим о ноге Алексея, а вам тоже больно двигаться. До следующего лечения сына есть время.

— Вы же собирались к отцу Иоанну, — ответила она. — Не надо, чтобы он ждал, а потом ушёл по своим делам. Я полежу с Машей.

— Тогда, когда вернусь. Евгений Сергеевич посмотрит вас, как смотрел Бэби, и побудет рядом.

Александра согласилась. Николай спросил, хочет ли она сейчас чего-нибудь ещё, но она попросила только оставить дверь прикрытой. Мария села возле постели, нашла двадцать шестую главу Книги Иисуса, сына Сирахова и начала читать. Я вышел прежде, чем она закончила первые строки.

У запертого прохода сменился часовой. Он впустил Леонида с пустой посудой и снова повернул ключ, а я прошёл следом, невидимый для обоих. В кабинете Юровского разговаривали. Я задержался достаточно, чтобы услышать: проверяли, кто будет на дежурстве вечером. Новых распоряжений о семье при мне не прозвучало, и я вышел из дома.

Отец Иоанн ждал. Он увидел меня из окна ещё до того, как я позвал у калитки, и сам впустил во двор. В комнате на столе лежала та же стопка бумаг, только сверху теперь стояла чашка. Священник убрал её, освобождая место, и предложил сесть.

— Голощекин действительно приезжал, — сказал он. — Человек, которого я спросил, видел его у ограды. О том, зачем он был в доме, узнать таким способом нельзя.

Я передал последние слова Николая. Отец Иоанн выслушал и уточнил, разрешает ли семья назвать её имена тому, кто согласится обсуждать помощь. Я ответил, что да, после того как станет понятно, с кем говорят. Скрывать опасность до самой дороги никто его не просит.

— У меня есть человек на примете, — произнёс он. — Фёдор Андреевич Лобанов, занимается перевозками. Я знаю его несколько лет, обращался к нему, когда нужно было отвезти больного за город. Если берётся, приезжает к условленному часу. Но согласится ли на такое дело, я не знаю.

— Поговорите с ним. Если откажется, семье передам отказ.

— Мне нужно сказать ему, на какой срок искать место. Одна ночь, неделя? Люди сейчас и сами думают, куда уйти, если в городе начнутся бои. Он спросит, сколько времени придётся скрываться.

Я ответил, что в известной мне истории Екатеринбург займут двадцать пятого июля. До этого дня оставалось десять суток, но семье сначала нужно было пережить ближайшие две ночи. Обещать, что после смены власти сразу станет безопасно, я не мог. Отец Иоанн придвинул календарь, проверил дату и оставил палец на листке.

— Десять дней, — повторил он. — Вы называете их так же уверенно, как ночь убийства. А я должен рассчитать по вашим словам, на сколько дней просить приюта.

— Надёжнее просить сначала одну ночь. Потом искать следующее место, уже зная, что происходит на дороге. Слишком многое может измениться, если они выйдут.

— Вы сами видели город после прихода этих войск? Или знаете так же, как о разговоре Голощекина?

Я собирался ответить, что сам не видел. Передо мной стоял стол, за спиной была дверь, которую открыл священник. Я знал, как покинуть эту комнату одному и оказаться возле собора. Но вдруг ощутил, что на этот раз могу уйти вместе с сидящим напротив человеком. И место назначения не ограничивалось нынешним днём.

Отец Иоанн ждал. Я посмотрел на его руку, лежавшую возле календаря, и различил предел новой возможности: взять можно одного, остаться с ним нужно до конца, и чем бы ни закончилась встреча в другом времени, возвращение обязательно. Я не получил ни объяснения, ни слов, которые можно было бы повторить. Просто знал, что это стало доступно.

— Не видел, — ответил я наконец. — Но сейчас, кажется, могу предложить вам самому посмотреть. Вместе со мной оказаться в Екатеринбурге двадцать пятого июля.

Священник убрал руку с календаря. Я сразу объяснил, что речь не о картине, и остановился, заметив, как он нахмурился. Утром он просил ничего ему не показывать, а теперь я снова предлагал нечто, чему предстояло поверить ещё до проверки.

— Вы вправе отказаться, — сказал я. — Я только что обнаружил эту возможность и никого ещё не переносил. Всё, что понимаю о ней: пойти можно вдвоём, и обратно вы вернётесь со мной. Оставить вас там я не смогу.

— Откуда вы это знаете, если ещё не пробовали? Снова изменилось то, что вам доступно?

— Так же было с остановкой времени. И с лечением. Я сначала почувствовал возможность, а потом увидел, что получается.

Отец Иоанн поднялся и прошёл к окну. Со двора донёсся удар захлопнувшейся створки. Он посмотрел на неё, потом на дверь комнаты, словно собирался выйти и спросить совета у кого-то.

— Вы обещаете возвращение, — произнёс он. — А если я захочу вернуться прежде, чем вы решите? Если там станет страшно или я увижу то, чего не вынесу?

— Скажете, и мы уйдём. Я предлагаю только короткий выход в знакомую вам часть города. Сам не собираюсь начинать там долгих разговоров, пока не знаю, как действует переход.

— Хорошо, — сказал отец Иоанн после паузы. — Я хочу увидеть этот день сам. Возле собора, где смогу узнать место. Только оставайтесь рядом, как сказали.

Он отошёл к двери и предупредил домашних, чтобы его немного не тревожили. Потом вернулся, надел скуфью и стал возле стола. Я объяснил, что могу на время нашего отсутствия остановить нынешнее время. Священник согласился и попросил сделать это прежде, чем мы уйдём.

Когда часы умолкли, он прислушался. За дверью только что передвигали что-то тяжёлое, и звук оборвался вместе с тиканьем. Отец Иоанн приблизился к окну: во дворе стоял человек с поднятой рукой. Священник долго смотрел на него, затем вернулся ко мне.

— Теперь понимаю, о чём вы рассказывали утром. И всё же от мысли, что тот человек не замечает нас, мне не легче.

Я предложил руку. Он взялся за неё и назвал ещё раз место и день, в который хотел попасть. Я удерживал его в своём внимании так, как прежде оставлял человека действующим при остановке. Комнаты больше не было, и мы стояли возле стены, нагретой солнцем.

Отец Иоанн шагнул к ней, чтобы опереться. Подошва скользнула по мелкому камню, он поймал равновесие и посмотрел вниз. Ветер шевелил полу подрясника. С улицы доносился гул людей, которого не было минуту назад, и где-то совсем близко звякнула упряжь.

Мы оказались сбоку от собора, в стороне от основного движения. Я выбрал дневной час, чтобы можно было рассмотреть улицу, и теперь узнавал её по тому, что видел утром. У знакомого поворота стояла повозка, которой тогда не было. Вокруг собрались люди, а дальше шли вооружённые солдаты.

Священник сначала смотрел на камень под ладонью. Провёл пальцами по неровной поверхности, отнял руку и потёр её о другую. Потом обернулся ко мне.

— Здесь всё настоящее? Я могу отойти от стены, а вы останетесь видимым?

— Здесь можно ходить. Только нас обоих увидят прохожие, так что далеко не отходите. Я останусь рядом.

Я позволил видеть себя всем, кто находился вокруг, и мы вышли к улице. Двое мужчин посторонились, пропуская священника, и один снял фуражку. Отец Иоанн ответил на приветствие машинально. Затем остановился, потому что мимо проходила группа военных и нам пришлось прижаться к краю.

Речь у нескольких была нерусская. Один нёс через плечо винтовку, другой поддерживал товарища за локоть, пока тот поправлял ремень. Люди вокруг задавали вопросы, и солдаты отвечали не всем: часть слов они, похоже, не понимали. Откуда-то вынесли воду, и возле ведра сразу стало тесно.

— Чехи, — сказал отец Иоанн. — На улицах красных я видел много. Эти другие.

Он повернул голову, следя за прошедшими, и едва не столкнулся с женщиной, нёсшей узел. Та остановилась сама, попросила пропустить к воротам и рассказала, что вторую ночь не может попасть к своим. Священник показал ей свободный проход. Когда она уже собиралась уйти, спросил, какое сегодня число.

— Двадцать пятое, — ответила женщина. — Нынче хоть дали пройти, а то стояли и не пускали. Вы туда не идите, там ещё повозки разбирают.

Она указала на скопление людей дальше по улице и поспешила к воротам. Отец Иоанн проводил её взглядом. Он не отпустил мою руку сразу после перехода, но теперь разжал пальцы и стоял самостоятельно, всё время проверяя, что я рядом.

— Я утром видел эти ворота закрытыми, — сказал он. — А в том окне ещё целое стекло было. Посмотрите, здесь уже доской заложили.

Я подошёл с ним немного ближе. Во дворе двое мужчин снимали что-то с телеги и спорили, куда заносить. Отец Иоанн узнал одного, сделал движение в его сторону, но остановился. Тот стоял спиной и нас не заметил.

— Он меня знает, — объяснил священник. — Если подойду, начнёт спрашивать. Я не пойму, что ему отвечать о вчерашнем дне, которого для меня ещё не было.

Мы отошли. От собора шли двое солдат с человеком в штатском. Один остановился спросить дорогу, произнося русские слова медленно и старательно. Отец Иоанн показал направление, и тот повторил, проверяя, правильно ли понял. Я оставался рядом, пока они не ушли.

Священник вытер лоб платком. По сравнению с комнатой здесь было жарче, и под ногами поднималась пыль. Он посмотрел на подошвы, затем ещё раз оглядел улицу.

— Вернёмся, — попросил он. — Я увидел достаточно, чтобы потом разбираться с этим дома. Сейчас кажется, что я могу забыть, зачем пришёл.

Я взял его за руку. Мы оказались возле стола, где часы по-прежнему стояли, а солнечная полоска на полу не сдвинулась. Отец Иоанн ещё несколько секунд смотрел перед собой. Затем снял скуфью, положил её на календарь и сел.

Я отпустил время. За дверью продолжили двигать тяжёлую вещь. Священник повернул голову на звук, потом достал платок: тот оставался влажным, и на краю сохранилась сероватая пыль. Он расправил его на колене и некоторое время молчал.

— Я буду это помнить, если здесь всё пойдёт иначе? — спросил он наконец. — Вы же сказали, что люди могут поступить по-другому. Тогда и двадцать пятое будет другим.

— Я помню всё, что увидел с вами. И вы помните. Но обещать, что теперь до того дня ничего не переменится, не могу.

— Значит, лошадей всё равно надо искать на завтра. То, что я сейчас видел войска, не позволяет просить людей просто просидеть десять дней в сарае.

Он поднял скуфью с календаря и ещё раз прочёл сегодняшнее число. Я смотрел на его руки и в это время ощутил то, чего не сумел различить перед переходом. Новая возможность была связана с чьей-то волей. Я не видел человека, не слышал голоса, но знал, что он существует и что его зовут Павел.

Отец Иоанн спросил, что случилось. Я рассказал ему то немногое, что понимал. Это был живой человек, находившийся в другом времени, и нынешняя возможность пришла от него. Ни лица, ни места, где он находился, я назвать не мог.

— Павел, — повторил священник. — Это вы услышали имя или вспомнили знакомого человека?

— Раньше я его не знал. Имя пришло вместе с пониманием, откуда взялась возможность. Почему именно сейчас, не знаю.

— Тогда не прибавляйте ничего от себя и семье передайте столько же. Они захотят спросить у него больше, чем вы сможете ответить.

Он встал и подошёл к двери. Долго разговаривать о Павле мы не стали: священник сказал, что должен найти Лобанова, пока тот не уехал по работе. Я спросил, когда вернуться, и он назначил время после четырёх.

— Я скажу ему, что нужны две повозки и место на одну ночь, — добавил отец Иоанн. — Без имён, пока не соглашусь с ним о самом разговоре. Если он откажется, вы не будете приходить к нему сами и требовать объяснений.

Я согласился. У калитки священник задержал меня и спросил, верно ли я собираюсь передать наверх, что он участвует. Я ответил, что скажу о поиске перевозчика, но не о найденном выезде. Тогда он открыл калитку и сам вышел со мной на улицу.

В доме Ипатьева я сначала заглянул в прихожую. Ключи оставались у часового, и никто не собирался в семейные комнаты. В кабинете коменданта было тихо. Я вернулся к семье и позвал Николая, прежде чем войти к его жене.

Мария всё ещё читала матери. Они остановились дальше того места, на котором были перед моим уходом, но книга оставалась раскрытой на коленях. Александра лежала на боку, придерживая руку под грудью. Когда Николай вошёл, она попыталась приподняться, и он попросил не двигаться.

— Отец Иоанн ищет перевозчика, — сказал я. — Я увижу его после четырёх. Но прежде нужно рассказать, что произошло у него дома.

Я попросил дать мне немного времени, чтобы позвать остальных. Такая новость касалась всех, а разговор через обычные двери могли услышать. Когда собрались, я ненадолго остановил время и рассказал о переходе со священником. Сначала назвал возможность взять одного человека и обязательное возвращение, затем — день, который мы посетили.

Мария слушала, всё ещё держа книгу. Когда я сказал, что отец Иоанн разговаривал с прохожими, она закрыла её и посмотрела на отца. Николай спросил, были ли мы у дома Ипатьева.

— Нет. Стояли возле собора, вышли на улицу и вернулись. Я обещал ему короткий выход и ушёл, когда он попросил.

— Я бы хотел знать, что здесь стало, — сказал Николай. — Но для первого раза, пожалуй, довольно и этого. Значит, теперь можно самому увидеть место, куда собираемся идти?

— Можно. Вы выбираете его, я остаюсь с вами, а в конце мы оба возвращаемся туда, откуда ушли. Оставить вас снаружи таким способом не получится.

Татьяна спросила, можно ли уйти вдвоём и там дождаться остальных. Я объяснил, что должен находиться рядом с первым спутником до возвращения. Отправиться за вторым, оставив первого ждать, эта возможность не позволяла. Она немного подумала и сказала, что тогда хотя бы один из них сможет проверить ночлег заранее.

— Когда найдётся, посмотрим, — согласился Николай. — Не обязательно мне одному. Алексей Егорович в дороге увидит то, что я могу пропустить.

Трупп согласился посмотреть дорогу. Я подождал, пока он договорит с Николаем, и сообщил то, о чём ещё никто здесь не слышал.

— Я узнал, от кого получил возможность такого перехода, — сказал я. — Его зовут Павел. Это человек, он находится в другом времени. Больше я ничего о нём не знаю.

Анастасия спросила, знает ли он, как нас зовут. Я ответил, что о его знаниях ничего не могу сказать. Знаю только, что возможность пришла от него и что он человек.

— А он с вами говорил? — спросила Александра. — Вам было приказано взять отца Иоанна?

— Приказа не было. Я понял, что могу это сделать, и предложил. Он согласился сам и назвал, куда хочет попасть.

— Тогда поблагодарите Павла, — сказала она. — Если есть способ передать ему слова. За такую возможность благодарить есть за что, хотя пользоваться ею придётся осторожно.

Анастасия попросила передать благодарность и от неё, затем спросила, нет ли у Павла отчества. Я не знал. Девушка посмотрела на меня и пояснила, что «Павел» без всего звучит так, будто они давно знакомы, а знакомство ещё даже не состоялось.

— И ещё скажите, как здесь заперто, — добавила она. — Может быть, он знает, чем помочь для ворот. Раз он дал вам это, вдруг и про них подумал.

— Я попробую передать, — ответил я. — Но не знаю, может ли он меня услышать. Не обещаю ответа.

Николай попросил пока не строить расчётов на том, что придёт от неизвестного человека. У нас уже появилась возможность осмотреть дорогу вместе, и её следовало использовать прежде, чем просить новую. Анастасия ответила, что она только спросила, и больше не настаивала.

Когда время снова пошло, остальные вернулись к своим делам. Я на минуту остался возле окна и мысленно произнёс имя Павла. Попытался передать благодарность, вопрос об отчестве и просьбу Анастасии. Ничего не услышал в ответ и не понял, удалось ли обратиться к нему вообще.

Александра ждала обещанного лечения. Я позвал Боткина, и он попросил оставить их на несколько минут, чтобы расспросить о болях и осмотреть. Мария убрала книгу, Татьяна помогла матери устроиться. Когда меня впустили, Государыня лежала, положив руку поверх одеяла.

— Евгений Сергеевич уже спрашивал, не хочу ли я сначала отдохнуть, — сказала она. — Я отдыхала почти всё утро и всё равно не могу повернуться без помощи. Давайте попробуем.

Я сел возле постели и взял её руку. Через некоторое время различил напряжение в спине и ногах, которое она старалась скрывать, пока разговаривала. Движение причиняло боль, мышцы удерживали тело так, чтобы она не усиливалась, и от долгой неподвижности становилось труднее двигаться снова. Я начал с того, что мог изменить постепенно, не заставляя её подниматься ради каждой проверки.

Мария осталась с нами. Во дворе собирались на прогулку, и из соседней комнаты позвали её тоже, но мать попросила ещё немного почитать. Девушка открыла книгу на отмеченном месте. Боткин посидел рядом, затем перешёл к Алексею, устроенному на другой постели. Он оставался достаточно близко, чтобы услышать, если Александра его позовёт.

Некоторое время я слушал чтение. Александра дважды просила повторить фразу, потому что отвлекалась на то, что чувствовала в пояснице. Потом спросила, будет ли боль уменьшаться сама или ей нужно попробовать повернуться. Я ответил, что пока лучше полежать, а сесть она попробует при докторе.

— Вы умеете видеть, что у меня болит, даже когда я не говорю? — спросила она. — С Бэби вы так же узнаёте, когда он преуменьшает?

— Чувствую состояние, с которым работаю. Это не позволяет услышать мысли. Я могу знать, что движение будет болезненным, но не знаю, что вы собираетесь сказать об этом.

— Тогда не верьте ему сразу, если объявит себя здоровым, — сказала Александра. — Он слишком давно ждёт возможности вставать без разрешения. Ему захочется убедить вас раньше, чем нога сможет выдержать.

Мария закрыла книгу на пальце. Она сказала, что брат сегодня уже спрашивал, можно ли будет после выхода носить Джоя на руках. Мать улыбнулась, затем попросила передать, чтобы тот сперва научился носить самого себя. Но, договорив, опять посмотрела на свою руку в моей ладони.

— А я ведь тоже спрошу, можно ли идти, прежде чем смогу, — сказала она. — Поэтому пусть Евгений Сергеевич смотрит и за мной. Я не хочу задержать всех у лестницы, уверив прежде, что помощи не нужно.

Я продолжал лечение ещё около получаса. Потом доктор подошёл к нам и попросил Александру осторожно сесть. Мария помогла убрать одеяло, и Александра приподнялась, ожидая привычной боли. Движение всё ещё далось трудно, но она сумела выпрямиться и некоторое время сидела без опоры на руку дочери.

— Лучше, — сказала она. — Не совсем прошло, но я могу так сидеть. Ночью при этом сразу начинало тянуть.

Боткин проверил пульс и спросил о дыхании. Затем разрешил встать, держась за дочь. Александра прошла несколько шагов до кресла и села в него. Мария хотела подвинуть кресло ближе, однако мать попросила оставить: она видела, сколько прошла, и не хотела, чтобы расстояние незаметно сократили.

После этого я отнял руку. Боткин сказал, что проверит состояние ещё раз позднее, без нового лечения, и попросил не устраивать самостоятельной длинной прогулки по комнатам. Александра согласилась и велела Марии открыть книгу снова, но читать они продолжили не сразу.

— Вы говорили, что можно попасть в другое время, — произнесла она. — Не только в будущее. В прошлое тоже?

— Да. Вы выбираете, куда хотите, и мы окажемся там вдвоём. Но это будут настоящие люди, не те, кого я составляю в картине.

Александра долго смотрела на раскрытую книгу. Мария держала её так, чтобы мать могла видеть страницу, и не опускала, хотя та перестала читать. Наконец Государыня спросила, можно ли встретить человека, который давно умер, в то время, когда он ещё жил.

— Если выбрать день, когда он был жив, сможете встретиться, — ответил я. — Только встреча будет настоящей. Он увидит вас и услышит всё, что скажете.

— Я хотела бы увидеть мою мать, — произнесла Александра. — Но не спрашивайте меня об этом сегодня. Я начну думать, что ей скажу, и уже ни о чём другом не смогу. А здесь дети, и мы не знаем даже, где они будут спать завтра.

Мария переложила книгу и взяла свободную руку матери. Они ещё немного посидели вместе, и Александра сама попросила дочь дочитать страницу. Я остался у кресла, пока она не закончила.

Когда я встал уходить, Александра позвала меня ещё раз. Она попросила не рассказывать остальным о её вопросе, пока сама не захочет. Я обещал и вышел, оставив их вдвоём. В общей комнате Николай спросил о лечении, и я рассказал только о том, сколько удалось пройти и что решил доктор.

До четырёх оставалось немного. Я проверил прихожую и кабинет, не показываясь охране, затем предупредил семью, что ухожу. На этот раз отец Иоанн встретил меня во дворе, уже собиравшийся куда-то идти. Лобанов нашёлся, но приглашать его к себе священник не стал. Мы должны были встретиться возле его повозок.

Фёдор Андреевич занимался упряжью под навесом. Увидев священника, выпрямился, вытер ладонь о штаны и посмотрел на меня. Отец Иоанн представил меня по имени и сказал, что именно я передал просьбу от тех людей. Лобанов предложил отойти от ворот, чтобы разговор не слышали с улицы.

— Двенадцать человек, — начал он. — Отец Иоанн сказал, что есть больные. Сколько не могут идти сами и сколько вещей вы хотите с ними везти?

Я объяснил про женщину и мальчика. После лечения обоим было легче, но обещать самостоятельный переход нельзя. Багажа много не требовалось, однако еда, лекарства и одежда понадобятся. Лобанов спросил, большие ли остальные дети. Я ответил, что четыре девушки уже взрослые и есть ещё мальчик, который помогает повару.

— Тогда две хорошие повозки, — сказал перевозчик. — Шестеро без возницы в каждой, если не станут тащить сундуки. У меня один крытый воз. Второй можно найти у родни, но в каком он состоянии, ещё смотреть надо.

Он показал на стоявшую под навесом повозку. У одного колеса дерево было светлее, чем у остальных. Лобанов заметил мой взгляд и сам качнул обод, объяснив, что недавно перебирал его и заменил повреждённые части.

— И лошадей нужно четыре, — продолжил он. — На одной паре двенадцать человек с вещами далеко не увезёшь. Если дорога размокла, здоровым придётся слезать на подъёмах.

— Могут понадобиться остановки для больных, — сказал я. — Они не смогут всю дорогу сидеть одинаково. И с ними три собаки, маленьких понесут, одна крупнее.

Лобанов посмотрел на священника. Тот подтвердил, что видел животных в доме. Перевозчик спросил, не станут ли собаки лаять на незнакомых лошадей, и я признался, что этого не проверяли.

— Тогда при посадке держать, — сказал он. — И людей учить не тянуться всем сразу с одной стороны. Повозка не комната, там одно движение другому мешает.

Отец Иоанн спросил, готов ли он обсуждать саму поездку. Лобанов отложил ремень, который всё ещё держал в руках. Он сказал, что согласен выслушать, но сначала хочет знать, откуда именно нужно забирать людей.

— Отдельное место назовём, когда узнаем, как близко можно подъехать, — ответил я. — Они находятся под охраной. В дом вам входить не придётся.

— Если я не знаю, откуда они выйдут, то не знаю, через какие улицы ехать. По главной дороге меня спросят, кого везу. Что я им отвечу?