Врата царские

Она оглядела ладони, посмотрела на пол и только потом вспомнила, что нужно сделать. Когда потёрла ладонь о ладонь, кошелёк появился между ними. Анастасия развернула его, вынула заколку и положила на постель возле себя.

— Передайте, что я благодарю, — попросила она. — Очень. Я буду беречь его, хотя теперь даже не знаю, как можно потерять.

— Пока он открыт, можно выронить, — заметила Ольга. — И не вздумай ради опыта оставлять где-нибудь. Носи сама, раз тебе подарили.

— Я не собиралась оставлять. Просто заколку вчера полдня искала, а теперь могла бы убрать сюда.

Анастасия снова спрятала её в кошелёк, добавила маленький платок и закрыла. Больше она содержимого не показывала. Когда мать попросила Харитонова поднести чемодан, дочь отступила, продолжая держать собственный подарок.

Александра осмотрела отдельное отделение. Потом спросила повара, удобно ли ему будет носить чемодан всё время. Тот ответил, что с такой тяжестью справится, но оставить его без присмотра, конечно, нельзя.

— Я доверяю вам, Иван Михайлович, — сказала она. — Завтра, когда будем уходить, переложим часть вещей сюда. Сейчас пусть остаются как есть, я должна сама разобрать, что у кого находится.

— Тогда это отделение до вас не трогаю, — ответил он. — А остальное разрешите занять продуктами. Раз сегодня можно запастись, нужно воспользоваться.

— И пусть девочки возьмут своё бельё сами, — добавила Государыня. — Если у вас останется место, это не значит, что вы один должны отвечать за всё. Анна, ты тоже возьмёшь свой свёрток, как собиралась.

Демидова спросила только, можно ли положить в чемодан мыло и то, что понадобится всем. Харитонов согласился. Ольга принесла сложенное полотенце, чтобы отделить посуду от продуктов, а Татьяна попросила не убирать пока вещи, которыми предстоит пользоваться утром.

Повар сам начал вынимать тарелки обратно. Он объяснил Леониду, что сейчас они только проверили, сколько входит. Если утром не окажется ни кастрюли, ни мисок, готовить придётся при открытом чудесном чемодане. Оставили внутри несколько запасных предметов, а остальную посуду вернули в буфет.

Прежде чем ложиться, Николай предложил пройти от постелей до запертого прохода. Не весь путь был доступен, но он хотел узнать, как двигаться вместе и кому мешает чужая ноша. Боткин позволил один такой проход с Алексеем, потребовав сразу вернуть его в постель. Мальчик согласился: ему самому хотелось увидеть, как они собираются его нести.

Трупп подвёл под ногу покрывало, сшитое Демидовой, и поднял Алексея. Николай шёл впереди. Мария помогала матери, остальные держались следом со свёрнутыми полотенцами вместо будущих вещей. У двери Анастасия задержалась, потому что Джимми спрыгнул с подстилки и пошёл за ней.

— Возьми его, — сказала Татьяна. — Ортипо я держу. Лёнька, позови Джоя к себе, иначе он полезет к Алексею Егоровичу под ноги.

Леонид отвёл спаниеля, и Трупп сумел повернуться. Перед запертой дверью мы остановились. Ключ оставался по другую сторону, и на лестницу никто из спутников не вышел. Я прошёл один, посмотрел, где стоял часовой, и вернулся.

Александре пришлось ждать, пока Трупп отойдёт от двери с сыном. Мария держала её под руку, а свёрток в другой руке упирался в косяк. Девушка положила его на пол, освободив место, и попросила Демидову подобрать на обратном пути.

— Вот это мне нести нельзя, — сказала Мария. — Пока иду одна, удобно. С мамой уже некуда деть локоть.

Харитонов забрал свёрток. Татьяна предложила идти сразу за матерью, чтобы сменить Марию, если понадобится. Трупп попросил не подходить вплотную сзади: он не видел, кого может задеть ногой Алексея при повороте.

Назад прошли свободнее. Алексей один раз сказал, где тянет покрывало, и Трупп поправил его ещё до того, как опустил мальчика на постель. Боткин запретил повторять ради большей ловкости. Николай согласился и отнёс полотенца туда, откуда их взяли.

Харитонов тем временем подготовил блюда и банки для еды. Он выбрал мясо, которое можно есть холодным, хлеб, сыр, яйца, сахар, чай и крупу. Попросил также молока и масла, раз внутри чемодана сохранялся холод. Я создавал пищу на приготовленной посуде, а повар пробовал и распределял её вместе с Леонидом.

После первого раза возможность не исчезла. Я дал ещё хлеба и несколько яблок, потом по просьбе Демидовой немного соли. Для всего требовались настоящие банки, бумага и ткань. Иван Михайлович нашёл крышку к одной посудине, обвязал её и уложил так, чтобы она не перевернулась при открывании.

— Здесь холодно и с мясом, и с молоком, — сказал он, заглянув внутрь через некоторое время. — Я хотел оставить только сухое, а теперь можно взять и то, что первым съедим. Но крышки всё равно нужны. Разольётся — никакое чудо полотенца не отмоет.

Я предложил сделать ещё что-нибудь для нынешней ночи. Харитонов сперва отказался: после ужина прошло не так много времени. Однако мы уже успели пройти по комнатам, заняться подарками, и дети начали поглядывать на еду. Николай попросил принести чашки, чтобы перед сном можно было выпить чаю.

— Мороженое можно? — спросила Мария. — Мы с Настей говорили о нём после вашей Ливадии. Только сегодня вы всё уже потратили на завтрак, и я не стала просить.

— Сегодня теперь можно, — ответил я. — Найдите миску. На всех понемногу, если Евгений Сергеевич не возражает.

Доктор позволил небольшие порции, и Харитонов достал ложки, только что убранные в буфет. Я сделал сливочное мороженое. Мария попробовала первой, прикрыв ладонью улыбку от холода, и тут же подвинула миску Анастасии. Та потребовала дать ей самой, чтобы сестра не выбирала самые большие куски.

Алексею принесли порцию в постель. Николай сел рядом, а я остался возле двери, пока мальчик ел. Он зачерпнул слишком много, зажмурился и некоторое время держал ложку во рту, не решаясь вынуть. Отец посоветовал не торопиться, хотя собственная порция у него исчезла ещё быстрее.

Для меня Харитонов положил немного мороженого на хлеб. Я мог удержать его и откусить, не трогая посуду. Вкус оказался неожиданным, сладость чувствовалась не сразу, а холод заставил остановиться после первого кусочка. Мария наблюдала за мной, пока я не доел, потом спросила, понравилось ли. Я попросил повторить когда-нибудь, и она пообещала не забыть.

После еды стали ложиться. В комнатах уже несколько часов горел один и тот же свет, и Ольга попросила напомнить, какое время будет за окнами, когда всё продолжится. Я назвал ту минуту, в которой мы остановились. Она посмотрела на сестёр, потом пошла проверить дверь спальни.

Александра разрешила продолжить лечение, пока будет засыпать. Боткин сначала осмотрел её и Алексея, затем оставил меня возле сына. Я занялся ногой. Мальчик говорил всё тише, несколько раз спрашивал, где Лёнька, и успокоился, когда поварёнок пришёл пожелать ему спокойной ночи.

— Только вы тоже полежите, — сказал мне Алексей. — А то все будут спать, а вы опять куда-нибудь уйдёте. Разбудите папу, если что-нибудь понадобится, он велел.

Я обещал предупредить перед уходом. Через несколько минут мальчик заснул. Кисть у него обмякла в моей руке, и я продолжал работать, слушая дыхание остальных. Впервые не приходилось торопиться из-за усилия, с которым я удерживал остановку.

Боткин подошёл позже. Он хотел проверить колено, но остановился, увидев, как свободнее лежит нога. Мы подождали, пока Алексей повернёт голову на подушке и снова утихнет, затем доктор осторожно подложил ладонь под голень.

— Дальше идёт, — сказал он тихо. — Сам сустав ещё бережёт, но уже не так сильно. Завтра сначала посмотрю, что сможет сделать после сна.

Я объяснил, что болезнь крови ещё требует работы. Ткани вокруг сустава тоже менялись медленно, и постоянное ожидание боли не исчезло от одного облегчения. Боткин попросил сделать перерыв, пока ребёнок спокойно спит, и я отпустил руку.

Александра ещё не заснула. Она лежала лицом к сыну и спросила, можно ли теперь мне подойти к ней. Боткин сменил Николая возле Алексея, а отец наконец лёг на свою постель. Я работал с Государыней, пока она разговаривала со мной шёпотом, потом её ответы стали короче.

— Если перестану отвечать, вы не будите, — попросила она. — Я ведь всё равно проснусь, если Бэби позовёт. Только пусть кто-нибудь другой встанет первым, иначе опять не усну.

Татьяна услышала из дверей и ответила, что встанет сама. Александра попросила и её лечь. Дочь осталась ещё на несколько минут, потом вышла, и вскоре мы с доктором перестали слышать разговоры из комнаты сестёр.

Когда я закончил, Боткин поднялся слишком осторожно. Он немного постоял, опираясь на спинку стула, прежде чем повернуться к двери. Я спросил, не болит ли что-нибудь у него самого. Доктор ответил, что это знакомое недомогание и к утру обычно легче.

— Вы весь день считаете нагрузку другим, — сказал я. — Мне нужно знать и о вас. Если завтра понадобится идти или нести вещи, боль не исчезнет оттого, что вы её не назвали.

Он посмотрел на спящих и согласился выйти в общую комнату. Там рассказал о болях в боку и прежних приступах, которые давно научился пережидать. Пока говорил, я держал его руку. Он несколько раз пытался объяснить, где именно начинается боль, но постепенно стал замечать, что она ослабевает.

— Посидите ещё, — попросил я. — А потом ложитесь. У Алексея всё спокойно, я посмотрю его сам перед уходом.

— Я должен был сделать это раньше, — ответил Боткин. — Не вылечиться, а хотя бы прилечь. Всё кажется, что ещё одно дело закончу и тогда отдохну.

Боткин поднялся, выпрямился и постоял, прислушиваясь к себе. Потом пошёл к своей постели. Перед тем как лечь, попросил разбудить, если сын Государыни начнёт жаловаться. Я ответил, что разбужу, и оставил его.

Николай проснулся, когда я негромко позвал у двери. Я сказал, что ненадолго уйду к Лобанову проверить лошадей и возможность подготовить выезд раньше. Мир оставался остановленным, поэтому охрана не могла воспользоваться моим отсутствием. Он попросил вернуться к нему с ответом и снова лёг.

В знакомом дворе всё застыло так, как я его оставил вместе с городом. Лобанов стоял под навесом, держа ремень возле крюка. В доме горел свет. Я оставил его действующим и сразу заговорил, показавшись со стороны открытого двора.

— Фёдор Андреевич, это Илья. Я у ворот. Простите за поздний час, мне нужно проверить кое-что с вами.

Он повесил ремень, но ответил не сразу. Прислушался, посмотрел в сторону конюшни и спросил, почему ничего не слышно. Я объяснил, что время остановлено, а он может двигаться вместе со мной. Остальные люди закончат начатое движение, когда я отпущу остановку.

Лобанов пошёл к дому. На пороге стояла его жена, держа в руке кувшин. Он остановился перед нею, произнёс её имя и повернулся ко мне.

— Пусть она тоже услышит. Я ей говорил, что вы необычный человек, а она решила, что отец Иоанн просто не хочет объяснять, кто у вас помогает.

Я оставил её действующей. Женщина закончила шаг, увидела мужа перед собой и прижала кувшин к груди, чтобы не столкнуться. Он забрал его и поставил на ступеньку. Затем показал на меня.

Я объяснил ей то же, что мужу. Она потребовала прежде всего сказать, продолжится ли ночь для спящих в доме. Я ответил, что они не заметят промежутка. Женщина вошла на минуту внутрь и вернулась, всё ещё глядя на меня с порога.

— Николай Александрович просил узнать, известно ли вам о поездке, — сказал я. — Он понимает, что вы останетесь здесь, когда муж уедет. Я собирался спросить об этом утром, через Фёдора Андреевича.

— Фёдор мне сказал, кого повезёт, — произнесла она. — Вы только передайте: я знаю. Не нужно завтра приезжать ещё кому-нибудь и расспрашивать, разрешила ли я мужу.

Я передал слова Николая о благодарности и о том, что он просит помощи, а не требует службы. Лобанов выслушал, затем спросил, зачем я пришёл именно теперь. Если за семьёй уже собираются, нужно говорить прямо, а не начинать с лошадей.

— Немедленной опасности я не видел, — ответил я. — На эту ночь у меня есть несколько часов, которых раньше не мог дать. Если можно подготовить выезд сейчас, семья хочет знать. Пока они спят внутри остановки.

— Брат уехал за второй повозкой, — сказал Лобанов. — Сначала к хозяину, потом ещё договариваться о паре. Где он сейчас, не скажу. Из-за города тоже ответа нет. С этими лошадьми я могу выехать, но всех на один воз не возьму, особенно двух больных.

Он предложил посмотреть свою пару. Я сказал, что нужно проверить, смогут ли лошади двигаться, пока город неподвижен. Лобанов попросил не начинать без него, взял недоуздок и открыл конюшню. Я оставался позади, пока он не приготовился держать первое животное.

Лошадь ожила под его рукой и вскинула голову. Лобанов заговорил с нею, придерживая возле шеи. Я включил в наше течение времени вторую. Она фыркнула, переступила ногами и потянулась к соседке. Несколько минут перевозчик стоял между ними, позволяя обнюхать руки.

— Идут, — сказал он, выведя первую на два шага. — Значит, с повозкой тоже пойдут, если рядом всё будет спокойно. Только при посадке не наваливайтесь на них со всех сторон. И меня предупреждайте, прежде чем опять сделаете тишину.

Лобанов вернул лошадей на места и снял недоуздок. Его жена подошла к двери конюшни и спросила, знаем ли мы, как добраться до двора её родственника. Я ответил, что пока только слышал о пятнадцати верстах. Она объяснила дорогу, а муж несколько раз поправил, где лучше свернуть с большого пути.

Я повторил приметы: развилку, мостик через ручей, отдельную рощу и двое ворот с разной стороны двора. Женщина предупредила, что в жилом доме места мало, смотреть нужно летнюю пристройку. Но согласие хозяина всё равно придёт с ответом, и переносить туда людей только потому, что там пусто, нельзя.

Перед уходом я попросил обоих сесть. Они выбрали скамью у стены. Я объяснил, что верну их в общий ход ночи вместе с городом, когда закончу помогать семье. Лобанов ещё раз напомнил о задатке, затем я оставил его, жену и обеих лошадей неподвижными и вышел.

По указанной дороге я добрался до двора. Я не знал его заранее и потому двигался от одной названной приметы к другой, пока не увидел нужные ворота. За ними стояли сани под навесом, пустая бочка и лестница, прислонённая к сараю. В жилом доме было темно, а в летней пристройке я увидел скамьи, стол и сложенные у стены доски. Чьего-либо разрешения это не заменяло, но теперь я знал, куда можно привести Николая для осмотра.

Вернувшись, я нашёл его бодрствующим. Остальные спали уже несколько часов. Он сидел возле сына и попросил сначала рассказать о лошадях и жене перевозчика. Я передал всё, что они сказали, включая отсутствие ответа о ночлеге.

— Хочу сам посмотреть этот двор, — сказал Николай. — Нынешней ночью, не завтрашней. Если там ещё нужно что-то приготовлять для Аликс, лучше узнать сейчас.

Я согласился. Он надел верхнюю одежду, взял свечу в подсвечнике и подошёл к двери, откуда мы собирались уйти. Я предупредил, что перенесу к наружным воротам и всё время останусь рядом. В жилой дом заходить не будем, о нём никто не договаривался.

Сначала мы оказались у выезда из города, где дорога уходила между последними дворами. Николай осмотрел поворот, прошёл немного по колее и присел возле места, разрытого колёсами. Поставил свечу на землю, потрогал сухой край и сказал, что здесь придётся ехать медленно, иначе мальчика подбросит.

Николай поднял подсвечник с земли, и мы вернулись в дом Ипатьева. Следующим переходом я перенёс его к двору, выбрав место уже внутри наружных ворот. Николай поднял свечу, осмотрел навес и подошёл к летней пристройке. Дверь открылась от руки. Он вошёл, я последовал за ним, всё ещё удерживая остановку времени.

Помещение оказалось теснее, чем представлялось снаружи. Николай поставил подсвечник на стол и измерил шагами свободное место. На широкую скамью могли лечь двое, если убрать лежавшие на ней вещи. Для остальных понадобилась бы подстилка на полу.

— Алексею у стены, — сказал он. — Чтобы никто не задел ногу ночью. Аликс здесь сможет сесть. Но эти доски хозяин должен убрать сам, без его согласия трогать не станем.

Николай взял подсвечник, вышел и прикрыл за нами дверь в прежнем положении. Затем осмотрел место для лошадей, колодец и вторые ворота. Я показал, куда уходит дорожка за ними. Он долго стоял возле ограды, потом попросил вернуться.

Дома он поставил свечу на стол. Я ждал, что он пойдёт к жене, но Николай остался возле двери. Спросил, хватает ли мне сил, и, услышав ответ, заговорил о другой поездке.

— Я хотел бы в Ливадию, — сказал он. — До войны, когда дети были поменьше. Ненадолго. Посмотреть на них в один из тех дней, когда мы ничего этого не знали.

— Вы хотите выбрать определённый день? — спросил я. — Или помните обстоятельства, по которым можно попасть туда?

— Осень, хороший день. Девочки вышли в сад, Бэби тоже можно было гулять. Мне хочется увидеть их вместе, пока никто не зовёт к урокам. Только без встречи с ними. Я не знаю, что сказал бы, если узнают.

Я предупредил, что невидимым он не станет. Мы должны выбрать место, откуда сможем смотреть, не попадаясь на глаза. Николай согласился и оставил свечу дома. Я взял его за руку.

В Ливадии было светло. Мы оказались на боковой дорожке, откуда через кусты виднелась часть сада. Детские голоса слышались совсем близко. Я задержал движение и здесь, оставив действующим одного спутника, пока мы не осмотрелись. Остановку в Екатеринбурге я продолжал удерживать также.

На открытом месте стояли девочки. Ольга держала книгу, заложив страницу пальцем. Татьяна нагнулась за мячом, Мария протягивала к ней обе руки. Анастасия находилась чуть дальше, возле Алексея, который пытался высвободить рукав из её пальцев. Длинные волосы дочерей были убраны иначе, чем их короткие волосы в нынешнем доме. Николай увидел их и перестал смотреть, куда ставит ноги.

Я указал ему место за поворотом дорожки. Оттуда можно было видеть сад, оставаясь за кустами. Мы отошли, и я вернул прошлому движение. Татьяна подняла мяч и бросила Марии, но та не поймала. Мяч ударился о землю и покатился к брату.

— Теперь мне, — закричал Алексей. — Вы сказали, что после Маши я. Настя, отпусти рукав!

Анастасия отпустила и побежала за ним. Ольга попросила не затевать возни возле скамьи, потому что ей негде будет сесть с книгой. Татьяна, смеясь, отослала её дальше, к другой скамье, и сама бросилась наперерез младшим.

Николай шагнул к просвету между ветвями. Я коснулся его запястья, привлекая внимание, и он остановился. За поворотом показался человек в матросской рубахе, который присматривал за мальчиком. Он позвал Алексея, велел не сбегать с дорожки и отступил к краю, позволяя продолжить игру.

— У Тани лента развязалась, — прошептал Николай. — Сейчас Маша заметит и станет поправлять на ходу. Она вечно за неё берётся, когда та бежит.

Но Мария в это время спорила с Анастасией о мяче и ленты не видела. Татьяна сама остановилась, собрала волосы и протянула конец Ольге. Старшая закрыла книгу с таким видом, будто именно этого и ждала, однако подошла. Пока она завязывала, остальные убежали, и Татьяна торопила её, смеясь и поворачивая голову.

Николай опустил руку, которой хотел указать на дочерей. Потом нашёл за собой скамью и сел на самый край. Несколько минут он молчал. Я стоял рядом и тоже смотрел, не пытаясь приближать изображение, как сделал бы в общей комнате. Здесь приходилось ждать, когда люди сами окажутся видны.

Младшие сёстры затеяли игру с хлопками. Мария путалась, Анастасия каждый раз начинала сначала и требовала повторять за ней. Алексей вмешался, придумав собственное окончание, от которого обе рассмеялись. Матрос подошёл ближе и сказал мальчику, что скоро нужно возвращаться.

— Я ещё не играл как следует, — возразил Алексей. — Они меня всё время заставляют подавать. Пусть теперь сами принесут, а я посижу.

Он сел на дорожке, прямо на землю. Мария подхватила его под локоть, но мальчик остался сидеть и пригрозил, что будет ещё тяжелее, если его потянут. Николай приподнялся со скамьи, увидев, как сын опирается на руки.

— Сейчас ему достанется за брюки, — сказал он. — Он всегда садился именно там, где только поливали.

Я взглянул на Николая. Он улыбался, но не сразу сумел закончить фразу. Откашлялся, провёл рукой по лицу и продолжил смотреть. Алексей всё-таки встал сам, отряхнулся и побежал за мячом, который бросила Татьяна.

Через некоторое время мяч покатился к нашей дорожке. Мария пошла следом, обошла куст и оказалась всего в нескольких шагах. Николай уже встал, когда я остановил время. Девочка замерла, не подняв головы от мяча.

Он подошёл ближе. Я остался рядом, не загораживая её, но и не оставляя его одного. У Марии на щеке была прилипшая прядь волос, на рукаве — светлая пыль. Николай поднял руку, собираясь убрать волосы, и остановился, не коснувшись лица.

— Я могу с ней заговорить, — сказал он. — Могу ведь? Она увидит меня старше, испугается, начнёт звать остальных.

— Увидит вас и услышит. Я не смогу потом отнять у неё эту встречу. Вернуться мы можем сейчас или после разговора, как вы решите.

Николай опустил руку. Посмотрел поверх головы дочери туда, где оставались остальные, затем снова на неё. Я видел, как он ищет слова, и ждал, пока он сам отступит.

— Нет, — произнёс он. — Я хочу, чтобы она пошла обратно и продолжила играть. Сейчас не сумею поговорить с нею так, чтобы ничего не отнять у этого дня.

Мы вернулись за поворот. Когда я отпустил время, Мария подняла мяч и побежала к сёстрам. Анастасия крикнула ей, что слишком долго искала, и потребовала бросать быстрее. Николай ещё немного послушал их голоса, затем попросил домой.

Мы вернулись туда, откуда ушли. Свеча стояла на столе, за дверью спали те же люди, только старше на несколько лет. Николай снял верхнюю одежду и некоторое время держал её, не замечая, что можно положить на стул.

— Спасибо, Илья Ильич, — сказал он наконец. — Я пойду к ним. Не нужно будить, только посмотрю.

Я остался в общей комнате. Из спальни сестёр донёсся тихий голос Марии, которая проснулась, услышав отца. Она спросила, что случилось, и он ответил, что ничего, пусть спит. Потом попросил подвинуться на кровати, сел рядом и ещё некоторое время оставался там.

Анастасия вышла позже. Волосы у неё были примяты с одной стороны, и она пыталась пригладить их рукой. Отец уже рассказал, где побывал. Девушка спросила, видел ли он их совсем маленькими или уже такими, что она может вспомнить этот день.

— Вы играли в саду, — ответил я. — Мяч укатился на боковую дорожку, Мария принесла его обратно. Может быть, таких дней было много.

— Не помню, — сказала Анастасия. — Но мне нравится, что он видел. Он утром всё время смотрел на нас так, будто хотел ещё что-нибудь спросить и забывал.

Она потёрла ладони и достала сложенный кошелёк. Развернула, проверила содержимое и положила обратно то, что вынула, прикрывая от меня рукой. Потом подняла голову.

— Передайте Павлу Игоревичу, что я хочу поблагодарить его сама, — попросила она. — Не сейчас, когда нам нужно уходить. Потом, если он позволит встретиться.

Я обещал передать вопрос и сказал, что пока не знаю, где его искать. Анастасия ответила, что именно потому и просит сначала спросить. Она спрятала кошелёк, немного постояла, прислушиваясь к комнате сестёр, и вернулась к ним.

К концу остановки несколько человек проснулись сами. Харитонов первым спросил, сколько прошло для нас, и, услышав, что немало, предложил поесть ещё немного перед возвращением обычной ночи. Я сделал горячий бульон, кашу и хлеб. Повар разлил бульон в чашки, чтобы не устраивать большой стол.

Николай ел стоя возле двери спальни. Мария принесла ему стул, и он сел, продолжая поглядывать в комнату. Александра вышла с Татьяной и прошла до своего места почти без помощи. Боткин спросил о боли и остался доволен ответом, но просил после этого всё-таки снова лечь.

О новых опытах больше не говорили. Харитонов убрал припасы в чемодан и поставил его под своей постелью, прикрыв снаружи обычными вещами. Отделение для украшений оставалось пустым. Посуда, которой пользовались днём, вернулась на прежние места, а Леонид проверил, не оставили ли возле буфета мокрых полотенец.

Я передал Николаю, что в пристройке можно разместиться, если хозяин согласится, но потребуются подстилки и освобождённые скамьи. Он сказал, что утром сам расскажет остальным, как её осмотрел. Сейчас ему хотелось дать им ещё немного поспать без разговоров о следующем месте.

Когда все устроились, я вернул времени движение. В прихожей продолжился тот же шаг, часы снова стали слышны. Лобанов с женой остались далеко от нас в своём дворе, где теперь могли закончить разговор и уйти в дом. Здесь же Трупп услышал проверку запора, подождал и сообщил Николаю, что всё осталось как прежде.

После полуночи в доме стало тише. Я время от времени выходил посмотреть, кто находится у прохода, и возвращался к общим комнатам. В кабинете коменданта ещё горел свет, но никаких распоряжений о переводе семьи не было слышно. Я не показывался ни ему, ни караулу.