
Полная версия:
Никколо Макиавелли и его эпоха
Из этого повествования становится ясно, как конфликтовали в то время христианские и языческие идеи. Можно даже сказать, что христианство того времени впитало в себя идеи языческой философии. Этот вывод можно сделать, не только прочитав философские трактаты того времени (труды, Фичино, Пико, неоплатоников), но и частную переписку граждан, в которой поднимаются идеи морали и нравственности, балансирующие на стыке язычества и христианства. Однако, общественная жизнь той эпохи представляла собой совсем другой мир. Законы того времени, находящиеся в постоянной оппозиции к евангельской морали, казалось, нашли свой идеал только в древнегреческой и древнеримской античности. Конечно, на мышление политиков, военных Ренессанса, как и на идеи патриотически настроенной молодежи оказали большее влияние Брутом, Цезарь, Ликург, Солон, Эпаминонд, а не Евангелие. Это привело к большим противоречиям в их душе, чему есть множество примеров. Наиболее ярким из них является исповедь Босколи.
Мы уже упоминали о том, что в списке, который неосторожно выронил Босколи,значилась фамилия Макиавелли. Это сыграло на руку его противникам, которые тут же решили придать этой истории политическую значимость, хотя сам Макиавелли ничего не знал о заговоре. Даже Джулиано Медичи после того, как были произведены первые аресты, писал, что «заговор с целью моего устранения был обнаружен, но он не был осуществлен, потому родился этот заговор пока только в голове. А плохие намерения, если за ними не последуют плохие действия, нельзя наказывать».186 Джулиано выделил из этого списка двенадцать человек, которые, как он считал, вне подозрения. Среди этих двенадцати был и Макиавелли. Надо сказать, что в первые дни раскрытия заговора был издан правительственный указ, предписывающий гражданам сдать оружие, если таковое имеется. Перепуганный народ не только исполнил этот указ, но многие из флорентийцев побежали к дому Джулиана, чтобы высказать ему свою преданность. Пошли к Джулиану и родные тех, кто уже томился в застенках, чтобы просить Медичи-младшего о справедливости.187
7 марта, когда заговорщики были уже казнены и завершились судебные процессы над находящимися в списке лицами, Джулиано снова написал да Бибиене. В начале этого письма он сообщает, что город показал себя с хорошей стороны, что все флорентийцы оказались преданными Медичи. Потом Джулиано пишет следующее: «Эти два молодых, из благородных семейств, человека, Босколи и Каппони, стали заговорщиками, однако, последователей у них не было. Они хотели нас лишить нас собственности. Они искали себе сообщников и составили список людей, которые, по их мнению, могли бы поддержать их идею. Они встречались и посвятили в свой план Никколо Валори и Джованни Фолчили. По этой причине первые были приговорены к смертной казни, последние были заточены в крепость Вольтерры на два года. Некоторых за участие в заговоре отправили в ссылку за пределы Флоренции. Все остальные обвиняемые были выпущены из заключения как невиновные».188 О Макиавелли в этом письме не написано ни слова.
Когда разразилась буря, Макиавелли попытался себя спасти. 19 февраля восьмерка издала указ, согласно которому «всякий, кто знал, где находится Никколо Макиавелли, или знал тех, у кого он прячется, или сам его укрывал должен был в течение часа заявить об этом «под угрозой ссылки или конфискации имущества».189 Известно, что Макиавелли был немедленно заключен в тюрьму и подвергнут пыткам вместе с другими. Таким образом хотели выбить из него признание. Арестовали его не только потому, что его имя было в списке, который доставили Восьмерке. Прошлое Макиавелли, соратника Содерини, тоже ведь было под подозрением. То, что Джулиано Медичи не считал Никколо виноватым, не играло никакой роли. Противники Содерини, его клеветники и обвинители, которые теперь были на плаву у новой власти, просто свели с ним счеты. К тому же, Макивелли слишком много о них высказывался. Конечно, если бы он, действительно, был виноват, его бы не пощадили. Но после нескольких пыток на дыбе и после признаний других обвиняемых, убедившись, что никаких признаний из него выбить не удастся, Макиавелли выпустили на свободу.190 Новый папа, который, будучи еще кардиналом, начал мстить тем флорентийцам, которые еще не поддержали, теперь решил быть снисходительным и простить своих врагов. Была объявлена амнистия. 4 апреля вышло постановление бальи, согласно которому, что все граждане, которые подозреваются в участии в заговоре (даже те, кто не смог доказать свою невиновность), будут помилованы. Прощаются, как сказано в этом указе, даже члены семьи Содерини, включая бывшего гонфалоньера.
Нетрудно понять, понять, что обвинения, тюремное заключение и пытки сильно осложнили и без того сложные отношения Макиавелли с Медичи, оставив все надежды на примирение. 13 марта он написал Франческо Веттори, который тогда был послом в Риме, что его, наконец-то, освободили, добавив, что все как один сговорились и клевещут на него изо всех сил. Однако, он надеялся, что скоро этот кошмар кончится: «С одной стороны, я буду более осторожен, а с другой, страсти вокруг меня утихнут и я буду вне подозрений». В ответном письме Веттори заверил его признаниями в дружбе и поблагодарил за мужество. Макиавелли же написал своему другу, что знал: «рано или поздно судьба повернет к нему свое лицо, поэтому и переносил свои несчастья так стойко».191 И даже тогда, когда его руки сильно болели от пережитых пыток на дыбе, он все равно надеялся, что когда-нибудь пригодится Медичи. Но мы вернемся к этому позже.
После истории с заговором Флоренция прозрела. Флорентийцы, которые до этого не уставали повторять о свободе, теперь столкнулись с реальностью. Никто не верил, что Макиавелли, которого кинули в застенки и подвергли пыткам, участвовал в заговоре против Джулиано Медичи. Только несведущие юнцы могли верить в то, что заговор существовал. Жизнь продолжалась. Город благосклонно принял новых хозяев и гордился тем, что один из них избран папой. А Макиавелли тем временем не думал о своей безопасности, а строил планы и разрабатывал новые стратегии, с помощью которых он намеревался завоевать благосклонность Медичи. Но мы должны сказать пару слов о трех сонетах, которые были написаны опальным секретарем в эти дни, когда он находился в остроге, и адресованы, как предполагают, Джулиано Медичи. Два сонета, действительно, были написаны в тюрьме. В них автор просит милости к себе и прощения. В первом сонете описывается Муза, которая приезжает в гости к поэту и не узнает его, потому что он изменился до неузнаваемости. Она принимает его за безумца, поэтому поэт просит того, к кому обращается в этом сонете, подтвердить его личность. В другом сонете он описывает тюрьму, куда его бросили после шести пыток,192 где «жуткий смрад» и «вши на стенах» «огромные и пухлые, похожие на бабочек».
Он слышит звуки и они напоминают ему звуки ада, где мучают грешников: один прикован цепями, другой уже свободен, но не может пошевелить членами от боли во всем теле, третий, поднятый над землей, еще мучится на дыбе.
Одних выталкивают из хором,
Других приводит злобная охрана,
А третьи вопиют под потолком.
Когда б еще притом
Чуть свет священник не будил словами:
«Я к вам пришел, дабы молиться с вами».
Что ж, виноваты сами!
Пусть подыхают в петле. В добрый час!
А я помилованья жду от вас.193
Но из тюрьмы ли написал Макиавелли эти строки, адресованные Джулиано? Мы знаем, что он смог довести сарказм и сатиру до цинизма, смеясь над тем, что дорого его сердцу, и даже над людьми, которым был искренне предан. Примером тому является позже написанная эпиграмма, которую он посвятил Пьеро Содерини уже после смерти последнего.
Пьер Содерини жил на белом свете,
И вот душа его явилась в ад,
Но тут Плутон вскричал: «Ступай назад,
В преддверье ада, где другие дети».194
Долгое время сомневались, что автором этой эпиграммы является Макиавелли, хотя она всегда публиковалась под его именем. Сомнения развеял Джулиано де Риччи, внук Макиавелли, который не только приписывает своему деду эту эпиграмму, цитируя ее в своей «Приористе» (Priorista), но и говорит, что написал он эти строки как настоящий поэт, всегда уважающий Содерини.195
Эта эпиграмма, конечно же, шутка, но это плохая шутка, которую можно назвать источником правды. Макиавелли, хотя и любил Содерини, но обвинял его в излишней кротости, в том, что даже в час серьезной опасности гонфалоньер всегда находился где-то посередине и не считал, что нужно решать вопросы силовым методом. А это было необходимо, чтобы защитить Республику от врагов.
Но есть и спорный вопрос, касающийся этих сонетов. Что бы мы подумали о Макиавелли, если бы после строки о молитве, которая сопровождает друзей свободы к виселице, он бы воскликнул, обращаясь к Джулиано: «Пусть подыхают в петле. В добрый час! А я помилованья жду от вас». Это была бы высшая степень цинизма, по сравнению с которым меркнет даже цинизм Джулиано, рассказывающего в своих письмах к Бибиене о молодых людях, приговоренных к смерти, «восторженно сдержанно». Не следует думать, что враги Макиавелли, которые его оклеветали, покрыв бывшего соратника Содерини ложными обвинениями, стали бы молчать по поводу этого не столь благородного поступка. И если бы он, действительно, зашел бы столь далеко, то явно бы поведал об этом Франческо Веттори в своих письмах. Ведь рассказывал же он своему другу все, что делал и что говорил в те дни и говорил, что надеется на милость Медичи. Но эти письма дают понять, что он ничего не просит, а мужественно переносит все пытки, что ему ничего не нужно от Джулиано, к которому он обращается в строчках первого сонета. Он и Паоло Веттори должны были вскоре освободиться из заключения. И если бы он, действительно, спустился так низко, что высмеял товарищей, перенесших страшные пытки, разве он писал бы своему другу о тех испытаниях, которые выпали на его долю, и о том, как стойко он держался во время пыток? Разве мы поверили бы ему тогда?
Интересно то, что эти два сонета оставались неизвестными до начала девятнадцатого века. Риччи, который с таким усердием собирал материалы о жизни и творчестве своего деда, переписывал, расшифровывал его сочинения, даже не упоминает о них. Они неожиданно появляются в романе Дж. Розини «Луиза Строцци», написанном 1828 году, и вскоре после этого в книге французского историка А.Ф. Арто «Макиавелли, его гений и его ошибки», опубликованной в Париже в 1833 году. Оба писателя говорят, что у них был только один экземпляр от флорентийца Аяцци, который нашел оригиналы этих двух сонетов, написанных на двух листах, вложенными в одну древнюю книгу, где они служили закладкой. Аяцци, который был заядлым собирателем древностей и часто публиковал свои находки, в данном случае не стал создавать им славу и даже не заявил об их существовании. Он сделал копии этих сонетов, которые раздал своим друзьям, а оригинал, как говорят, продал какому-то англичанину. Поступок этого коллекционера кажется очень странным – таким странным, что ученые начали сомневаться в подлинности этих сонетов. Однако, Розини и Арто доказали, что эти сонеты, действительно, принадлежат перу Макиавелли. Кроме того, Томмазо Джелли, бывший сотрудник Национальной библиотеки г. Флоренция, видел копии этих сонетов в «Архиве Макиавелли» (Carte del Machiavelli). На подлинность этих сонетов указывают также их язык и стиль, которые полностью совпадают с манерой письма великого флорентийца. Конечно, любое произведение всегда можно подделать, но в данном случае фальсификация невозможна, слишком уж реальную картину рисует Макиавелли. Чтобы так написать, это нужно испытать на себе. Поэтому в авторстве сонетов сомневаться не приходится.
Но, изучив эти сонеты, мы пришли к выводу, что они не являются просьбой о помощи и что Макиавелли не отправлял их Джулиано. Эти сонеты – всего лишь шутка, капризное, ироничное, циничное, если хотите, излияние, которое Макиавелли выхлестнул на бумагу в момент плохого настроения. Ему тогда было все равно, что о нем подумают, потому что он не знал, выживет ли. Написав сонеты, он тут же о них забыл, не думая, что через много веков они будут найдены. Таким образом, эти два сонета носят шуточный характер – не более того. Хочется сказать еще об одном сонете, найденном позже и опубликованном в 1847 году Франческо Трукки. В нем Макиавелли шлет Джулиано подарок – дроздов. И просит своего «благодетеля» угостить врагов поэта этой едой, чтобы «заткнуть им глотки» и «злую клевету свести к нулю». Пусть они лучше кусают дроздов, а не его. Правда, «тощий дрозд – не пища для гурмана», однако, «Макиавелли тоже худ», но тем не менее его «со смаком жрут».196
Конечно, никаких дроздов Макиавелли Джулиано Медичи не посылал. Он написал этот сонет в порыве ярости и гнева. Макиавелли, который не только не принимал участие в заговоре, но и всегда был противником подобных методов политических решений, излил свою желчь на тех, кто пытался представить его не таким, каков он на самом деле. Пожалуй, это единственное произведение Макиавелли, в котором его сарказм, граничащий с цинизмом, достигает высшей степени. Враги Макиавелли упрекали его в трусости. Однако, этим сонетом он продемонстрировал свое мужество, ведь не каждый сможет в открытую заявить то, что думает.
Глава
XVI
Медичи управляют Флоренцией. – Макиавелли в опале. – Переписка Никколо Макиавелли и Франческо Веттори.
Семейству Медичи сопутствовала удача. Не только в Флоренция, но и вся Италия боготворила этот знатный род. Со всех концов земли в Рим стекались поэты и художники, чтобы окружить нового папу, который, как они надеялись, приблизит возвращение золотого века. Секретарями понтифика стали знаменитые в то время писатели Бембо и Садолето. Став главой Святого Престола, Лев X провозгласил терпимость и мир. Предполагаемые участники флорентийского заговора, которые еще находились в застенках, по повелению понтифика, были освобождены. Однако, бракосочетание дочери Джан Витторио Содерини и Лоренцо Медичи, как того требовал договор между семействами, так и не состоялось, ибо Альфонсина Орсини, мать последнего, была против этого союза. Лев X исправил положение, выдав племянницу бывшего гонфалоньера замуж за Луиджи Ридольфи, своего племянника со стороны сестры. Однако, несмотря на то, что папа всегда старался решить все мирным путем, этот союз был не таким уж и мирным. Когда понтифик понял это, то было уже поздно, а на тот момент всех всё устраивало, все были счастливы и довольны. Бывший гонфалоньер смог вернуться в Италию, он поселился в Риме, другие сосланные члены рода Содерини также возвратились. Разжалованные ранее кардиналы Сан-Мало, Санта-Кроче, Сан-Северино были восстановлены в своих правах. Помимо Якопо Сальвиати и Франческо Веттори, уже проживающих в Риме, Флоренция направила в Рим делегацию в составе двенадцати граждан для участия в торжествах по случаю избрания нового папы. Каждый день в Рим пребывали сотни паломников, которые воздавали хвалу новому папе. Увидев такую толпу, Лев X воскликнул, что такой популярностью у народа, пожалуй, пользовались только два правителя – Содерини, который был чрезвычайно мудрым, и безумец Карафулла. Но последний, в отличие от первого, преследовал свои личные интересы.
Однако вскоре на нового папу посыпались обвинения в том, что он начал раздавать все ключевые посты своим родственникам. Первым из них оказался генерал-капитан Флорентийской республики и гонфалоньер Санта-Кьезы Джулиано Медичи, назначенный архиепископом Флоренции вместо умершего Козимо Пацци, а позже и кардиналом, хотя имел незаконнорожденного сына. Женившись в 1515 году на Филиберте Савойской, он получил титул герцога Немурского, что все больше отдаляло его от управления Флоренцией, к которой он не проявлял особых привязанностей. Чрезмерные удовольствия, выходящие за рамки разумного, разные прихоти сильно подорвали его физическое здоровье. Впечатлительный от природы, Джулиано Медичи был достаточно странной личностью, склонной к мистике. Много времени он проводил за чтением различного рода предсказаний, стараясь заглянуть в будущее. Есть свидетельство того, что папа однажды хотел отдать ему герцогство Урбино, силой отобрав его у Франческо Марии делла Ровере. Но Джулиано отказался от этого предложения, поскольку во время смуты он нашел прибежище у герцога и не хотел сейчас платить ему черной неблагодарностью.
Лоренцо Медичи, сыну старшего брата, напротив, нравилось управлять Флоренцией. Он мечтал быть ее единоличным правителем, хотя также был неспособен к управлению республикой. Он вскоре очень устал от навалившегося на него груза. Через некоторое время он вернулся в Рим в компании своего родственника Якопо Сальвиати, отправленного туда в качестве посла. Последнему было предписано вывезти Лоренцо из Флоренции, где он слишком вольно правил. Сальвиати не смел противоречить и поэтому отправился в Рим вместе с Лоренцо. Папа Лев Х счел целесообразным дать некоторые предписания своему племяннику, написанные им собственноручно, относительно того, как управлять городом, что нужно делать, как он считал, с большой осторожностью. «Ты должен, - наставляет его дядя, - приложить все усилия для назначения своих людей во все главные магистраты. Ты должен быть хорошо осведомлен в вопросах отношений между собой членов Синьории. В этом положись на Никколо Микелоцци». Последний был приемником Макиавелли – доверенным лицом нынешнего правителя и соглядатаем Флоренции. «Когда необходимо сделать уступку, - продолжает папа, - используй людей, которые не заслуживают доверия, тех, которые не имеют ни ума, ни таланта. Но в Совет Восьми и балью ты должен назначить людей, которые будут тебе поддержкой. Именно так поступал я – тот, который старается посвятить тебя во все тонкости искусства управления». По сути дела, сейчас все государственные дела в Республике решались Восмеркой, но балья, как и в прошлом, была самым надежным и основным инструментом власти, с помощью которого Медичи могли управлять Республикой. «Необходимо, - дает наставление Папа, - разоружить город и позаботиться о том, чтобы были соглядатаи. Старайся удовлетворять амбиции тех, кто хочет, но в силу способностей не может управлять республикой, всевозможными титулами и назначением на службу, предложив им не очень значимые должности. К бедным и крестьянам будь милостив и справедлив. И пусть тебя не смущает, если берутся деньги из государственной казны на свои нужды и сам не стесняйся делать это. В казначействе должны у тебя работать сведущие, неболтливые и проверенные люди, «твои» люди, поскольку казначейство – сердце города». Несколько раз Медичи в случае необходимости без всякого угрызения совести влезали в денежные средства, предназначенные на государственные нужны. Поэтому Лев X и рекомендует этот способ своего собственного обеспечения, который прекрасно отражает особенности традиционной семейной политики.
Результатом этой хитроумной политики должно было стать возвращение Флоренции к тому состоянию, в котором она была до 1494 года, когда все управление республикой, несмотря на то, что еще сохранялась видимость республиканской формы, было в руках бальи, которая распоряжалась всеми финансами, назначала на должности магистратов, выполняя при этом рекомендации самого Лоренцо. Все нужные кандидаты в балью подбирались им лично, и список почти не обновлялся. Также стало и теперь. Было воссоздан Совет Семидесяти, утвержденный по указу Лоренцо Великолепного в 1482 году, который, как и Совет Ста, решал вопросы денежной политики, налогов, принимал законы. Состав этого Совета был неизменным: за шесть месяцев он обновился всего на шесть персон. Чтобы создать видимость республиканской формы правления, к которой уже привыкли флорентийцы, периодически выделялись деньги на проведение народных собраний и на городской совет, где рассматривались просьбы частных лиц, но прежде чем прошения граждан туда попадали, они рассматривались и обсуждались на Совете Семидесяти. И, наконец, в Совет Десяти, занимающийся военной политикой, был заменен Советом Восьми. Таковы внутренние преобразования, предпринятые новой властью, хотя все эти изменения в политическом устройстве Флорентийской республики трудно назвать преобразованиями, поскольку практически ничего не изменилось, кроме того, что новые хозяева вели более роскошный образ жизни и фактически управляли бальей и Советом Семидесяти.
Однако, став, по сути дела, единовластными правителями Флоренции, Медичи напоминали рыбу, плавающую между опасными скалами, которая должна вести себя очень осторожно, чтобы не нарваться на какой-нибудь острый выступ. После того, как кардинал Джованни был избран Папой, ни один из оставшихся во Флоренции Медичи не обладал личными полномочиями, необходимыми для обеспечения безопасности в таких сложных и неопределенных условиях, в каких пребывала республика. Но хуже всего то, что их это совсем не мучило. Вопросами безопасности Медичи заниматься не собирались.
Архиепископ Джулио теперь думал о церковной карьере, его больше волновала мысль о папской тиаре, которую он позже все-таки получил. Джулиано в своем воображении рисовал далеко идущие планы личного характера, а окружавшие его льстицы говорили ему, что он достоин трона короля Неаполя. Оставался молодой и амбициозный Лоренцо, который буквально купался во власти. Однако, он, стремясь показать, кто в доме хозяин, часто пренебрегал советами, не слушал не только Якопо Сальвиати, который часто предупреждал его и даже просил, чтобы тот был более осмотрительным, если хочет задержаться у власти, но и своего дядю-понтифика, также призывающего его к благоразумию. Все привело к тому, что Лоренцо предпочел остаться вернуться к тому, чтобы быть только племянником Папы, чем постоянно получать сотни указаний, предупреждений, инструкций, касающихся того, как управлять республикой, но, по сути дела, не иметь никакой власти, в то время как в Риме он, по Веттори, «ни один должен был принимать решения». Однако Лев X не мог допустить, чтобы Тоскана вновь уплыла из рук Медичи, ведь он так долго зарабатывал авторитет для своего семейства, которое, по его убеждению, должно войти в число самых именитых монархических кланов мира. поэтому Флоренция перешла к форме правления, граничащей между республикой и деспотизмом.
Такое положение дел пробудило к жизни надежды Никколо Макиавелли, и он опять включил свое воображение. Если уж Медичи, желая того или не желая, установили власть в республике в форме суверенного протектората и если это пришлось по вкусу большинству граждан, то, значит, легко разработать новые комбинации, позволяющие и удовлетворить амбиции хозяев, и не лишать флорентийцев свободы. Благодаря своему великолепному состоянию, Папа мог привести в порядок всю Италию, а не только Флорентийскую республику. И Макиавелли горел желанием давать Медичи своевременные советы. Никколо казалось довольно странным, что к тому, кто всего несколько месяцев назад был неофициальным сопротивителем Содерини и принимал ответственные решения от имени правящих кругов, не стремятся обращаться за помощью. Ему хотелось доказать Медичи, что он еще сможет быть полезен, хотелось, чтобы Медичи поверили в него. К сожалению, Макиавелли не понимал, что никогда новая власть не будет приближать к себе доверенных лиц старого режима, хотя бы потому, что она сама разрушила этот режим. Макиавелли не нужен был новой власти, и искать его она не собиралась. И причина не в том, что Медичи не ценили Макивелли, что они не знали о его выдающихся способностях. Если богатое и могущественное семейство Содерини, в том числе и такой влиятельный человек, как кардинал Франческо, прислушивалось к простому секретарю, используя во всех делах внешней и внутренней политики его опыт и знания, то клан Медичи просто боялся его. Маккиавелли лишился не только работы, но и друзей. Фактически теперь вокруг него быстро образовалась пустота, и он, к своему великому разочарованию, оказался брошенным, вынужденным гнить от безделья и страданий. Нельзя сказать, что Макиавелли жил в крайней нужде, но то небольшое имение, которое перешло ему по наследству в 1511 году и было, по завещанию, разделено между ним и братом Тото, приносило мало дохода, поэтому долги не уменьшались, о чем говорит найденная расписка, в которой выставлен счет на большую сумму (в тысячу флоринов), выписанный на имя Макиавелли и Тото.197 Сам по себе Макиавелли не стремился к роскошной жизни; он, как простой солдат, довольствовался самым необходимым. Но к тому времени опальный секретарь уже имел большую семью – жену, дочь и трех сыновей, еще одного ребенка ожидали в сентябре 1514 года. «Бедный и обсаженный детьми», - так характеризует своего деда Джулиано де Риччи. Если раньше Макиавелли ни в чем ни себе ни своим домашним не отказывал, то теперь приходилось экономить на всем. Постоянная нехватка средств и оставшиеся от прошлого долги заставляли его считать каждый сольдо, не всегда хватало денег даже на самое необходимое. Для Макиавелли такое положение было крайне унизительным, такая жизнь для него была просто невыносима. Но переживания отца большого семейства не ограничивались думами о хлебе насущном. Макиавелли, кипучая энергия которого била через край, не мог смириться с бездействием. Отсутствие активности было для него смерти подобно, и он осуждал себя за эту вынужденную инерцию. Макиавелли никогда не думал, что наступит момент, и его деятельность будет ограничиваться пером и бумагой. Он не считал себя профессиональным писателем, это было, скорее, увлечение, которым он занимался в свободное от работы время. Но он был мужественный человек, поэтому стойко сносил все удары судьбы и не поносил отвернувшуюся от него удачу, хотя в глубине души считал, что недостоин такой участи.

