
Полная версия:
Никколо Макиавелли и его эпоха
Пьеро Содерини был сослан в Рагузу на пять лет. Его портрет, который украшал одну из стен церкви Сантиссима-Аннунциата, исчез. Джованни Витторио отправили в Перуджу на три года. Другие члены семейства Содерини, за исключением его брата-кардинала, были высланы в Неаполь, Рим, Милан на два года. Даже Франческо Веттори не был до конца реабилитирован за то, что работал в команде Содерини. Его обвиняли даже в том, что он спас жизнь бывшему гонфалоньеру. И это несмотря на то, что и он сам много сделал для Медичи, и его брат Паоло, который был одним из самых дерзких зачинщиков смуты. Франческо тоже провел несколько дней в остроге, где ему постоянно напоминали о связи с Содерини. Несколько дней он провел вне Флоренции, считая свое изгнание «наградой за любовь».177 Однако, несколько неожиданно для самого Веттори, новые хозяева вдруг вернули к нему свою благосклонность. А вот Антонио Сеньи, которого кардинал Содерини послал, приказав бежать во весь опор, к своему брату Пьеро, чтобы предупредить его о грозящей смертельной опасности, если последний окажется в руках папы, умер в тюрьме в Риме. Говорят, что его повесили.178
Некоторые чиновники канцелярии были уволены и заменены другими. Правительство тоже полностью обновилось, а все его постановления и декреты, касающиеся ополчения, были аннулированы, хотя некоторые их них все же были потом восстановлены, но в непонятной и нелепой форме. Гражданам была предоставлена ссуда в размере 80 тысяч дукатов для выплаты испанцам. Между тем вице-король 18 сентября, получив первое денежное вознаграждение, покинул Флоренцию и Прато. Так завершается первый этап флорентийской революции.
Если не учитывать, что Медичи, вернувшись после восемнадцатилетнего изгнания, конфискации имущества и преследования, вернулись во Флоренцию захватническим путем, т.е. с помощью оружия, разграбив и фактически уничтожив Прато посредством испанской армии, что они первым делом совершили в республике переворот, уничтожив законное правительство и поставив во власть тех, кто им нужен, то можно сказать, что они показывали пример величайшей скромности и снисходительности. Они прекрасно понимали, что месть и кровавый режим не помогут им надолго остаться у власти. Тогда они «завоевывать» флорентийцев: членам аристократических семей они оказывали всевозможные милости, давали привилегии, дарили земли, организовывали балы. Во Флоренции появилось два сообщества. Одним из них, которое называлось «Диаманте»179, руководил Джулиано Медичи. Во главе второго сообщества, которое именовалось «Бронконе»180, встал Пьеро Медичи, отец молодого Лоренцо, будущего герцога Урбинского. И первое и второе сообщества прославились тем, что проводили различные карнавалы, маскарады, литературные вечера. Медичи, как известно, всегда были добрыми меценатами, и их потомки продолжили линию своих предков: снова во Флоренции началось триумфальное шествие изящных искусств, вновь на улицах города зазвучали песни, которые можно прочитать в сборнике «Canti carnascialeschi» («Карнавальные песни»), составленном Якопо Нарди.
Все это заслуживает внимания, поскольку происходило в самые трудные и опасные времена существования Флорентийской республики. Этот период хорошо отражен в исторической хронике ярого и неизменного республиканца Якопо Нарди – одного из немногих политических деятелей той эпохи, который никогда не запятнал себя «двойными стандартами». Трудно поверить, но и благотворно воспринял возвращение Медичи. В первые месяцы их пребывания во Флоренции он, к примеру, был активным завсегдатаем званых вечеров и карнавалов, проводимых бывшими изгнанниками. В первую очередь, он видел силу Медичи, которая еще более укрепилась после избрания кардинала Джованни папой, выборы которого последовали спустя несколько месяцев. К тому же, нельзя не учитывать, что Медичи любили Флоренцию и что своим расцветом Флоренция о многом обязана этому семейству. Конечно, после «второго пришествия» Медичи у флорентийцев теплилась надежда, что останется более или менее заметная тень республики, что самые влиятельные граждане будут допущены к управлению государством, что вернутся времена Лореенцо Великолепного. Действительно, после ухода испанцев с флорентийской земли новое правительство не испытывало никаких трудностей. Поэтому даже бывшие друзья Содерини открыто выступали против него. Только небольшая группа молодых и наивных энтузиастов ушла в подполье. Однако, этих заговорщики обманулись в своих ожиданиях, их никто не поддержал. Но какова же судьба бывшего гонфалоньера? Содерини, как мы увидим впоследствии, по распоряжению Медичи, с которыми его связывало давнее родство, смог вернуться в Рим, где мирно жил до самой своей смерти.
А что же думал и что делал Никколо Макиавелли в это сложное время? До конца преданный Содерини, до самого последнего момента защищавший опального гонфалоньера, Макиавелли все же хотел сохранить свое место, надеялся, что и при новом правительстве он окажется полезным обществу. Его должность секретаря канцелярии никак не было связана с политикой. Однако, Девятка ему доверяла ответственные решения, связанные с ополчением. Не будем забывать и о его дипломатических миссиях, и о составлении указов и декретов, которые правительство только подписывало. Учитывая все эти обстоятельства, Макиавелли, как и другие приверженцы бывшей власти, подал в отставку. Он не хотел торопиться поддерживать новых хозяев, но все же надеялся, что под защитой Медичи будет разработана новой форма народной республики. И тогда, как он открыто заявил с самого начала, он пойдет служить им верой и правдой. Существует копия письма Макиавелли, без даты, но это письмо, по всей видимости, написано после 10 сентября. Оно адресовано женщине, имя которой неизвестно, но, скорее всего, эта синьора состояла либо в дружеских, либо в родственных связях с Медичи. По одним данным, речь идет об Альфонсине Орсини, жене Пьеро Медичи, по другим – о его дочери Клариче, жене Филиппо Строцци.181 Однако, доподлинно неизвестно, кому все же адресовано это письмо. К тому же, это только черновик письма, которое, возможно, так и не было отправлено.
Это письмо Макиавелли начинает с того, что собирается рассказать хронологию последних событий в ответ на заданный ему вопрос, касающегося того, «почему эти события затрагивают честь друзей глубокоуважаемой синьоры и моих господ. Но есть два повода, которые заставляю задуматься о причинах всех этих несчастий, которые, к сожалению, еще продолжаются». Далее Макиавелли коротко упоминает о продвижении испанцев, о сложных переговорах, полных неопределенности, о нерешительном поведении гонфалоньера, которого, несмотря ни на что, уважает. Когда испанцы предложили Содерини уйти в отставку, он ответил, «что не пришел к власти ни обманом, ни силой, но был поставлен сюда людьми, гражданами Флорентийской республики. Он сказал, что если бы все цари мира, собравшиеся вместе, приказали бы ему покинуть свой пост, он все равно никогда не сложил свои полномочия. Но если бы этого захотели люди, то тогда бы он ушел. Далее Содерини собрал Совет, чтобы сообща решить, что делать дальше, и каждый член Совета торжественно поклялся, что будет защищать жизнь гонфалоньера».
Затем Макиавелли касается темы взятия и разграбления Прато, но детально эти события не описывает, чтобы этот кошмар не преследовал впечатлительную душу дамы. Он только говорит, что «там погибло более 4000 человек, включая женщин и девушек, что испанцы надругались даже над святым, устроив бойню в монастырях. Но даже тогда гонфалоньер не испугался и не упал духом и решил пойти на любое соглашение с испанцами. Но вот только он не хотел, чтобы Медичи вернулись. А именно на этом настаивали испанцы. Потом все пошло прахом. И гонфалоньер стал бояться, что с Флоренцией сделают то же, что сделали с Прато. К тому же, наши солдаты показались не такими уж храбрыми». Последнюю мысль, в которой Макиавелли обвиняет солдат в трусости, не стоило бы ему высказывать, ведь он так часто писал о доблестной флорентийской армии, возлагая на нее все свои надежды. Далее он продолжает (кратко и без особой точности) передавать известные факты, вплоть до Парламента, который восстановил Медичи «в духе своих предков» и который стал одним из владений этого влиятельного семейства. «И этот город, - заключает Макиавелли, - по-прежнему живет тихой, спокойной жизнью и надеется, что с помощью и поддержкой новых Медичи он будет жить столько же достойно, как и в те, прошлые, времена, когда им управлял их отец, Лоренцо Великолепный».
Читая это письмо, необходимо вспомнить, как говорили и писали тогда все обладающие властью флорентийцы, в том числе и республиканцы, которые в те дни общались и с Медичи и друг с другом. На первый взгляд кажется, что в письме Макиавелли нет ничего странного и необычного для того времени, что это письмо, как и другие подобные документы, только доказывает желание Макиавелли сохранить свою должность и служить новым правителям. Но ведь тогда никто не взял всю ответственность за происшедшее на себя, даже сам гонфалоньер пытался приспособиться к условиям и найти хоть какой-то компромисс. Макиавелли же называет вещи своими именами. Правда, не стоит осуждать и тех граждан, который, работая в канцелярии и занимая должность, превышающую по значимости пост секретаря, не оставили своего места, подав прошение об отставке, а вошли в доверие к новой власти и на протяжении долго времени были в очень хороших отношениях с новыми хозяевами. Таков, к примеру, Марчелло Вирджилио.
Макиавелли было труднее, чем другим, хотя бы в силу его происхождения. Он хорошо знал, что находится в более сложных условиях. И потому он всеми силами старался сделать так, чтобы гроза миновала, которой он боялся не без причины. В эти же дни он также написал письмо кардиналу Медичи, из которого до наших дней дошел только один отрывок. «Я думаю, что только любовь и преданность к вам обусловила возврат вашего имущества, которое было конфисковано. Лица, которым доверили поиск собственности Медичи, чтобы вернуть ее законным владельцам, уже назначены. Но ведь эти вещи уже кому-то принадлежат, их купили и владеют ими на законных основаниях. И отбирая теперь у других их же собственность, вы порождаете ненависть, потому что люди с большей печалью расстаются со своим имуществом, чем с ушедшим в мир иной братом или отцом. Ведь каждый знает, что, даже если в государстве сменится власть, человек не сможет воскреснуть. Да, новая власть не воскресит человека, но собственность она вернуть может. И было бы намного лучше, если бы вы получали ежегодную компенсацию от бальи за ущерб, нанесенный вам. Я говорю это, потому что верю в ваше благоразумие».
В те же дни было написано еще одно письмо, адресованное Медичи, хотя, как полагают историки, оно больше предназначалось сторонникам Медичи. В этом письме Макиавелли дает советы более общего характера, но косвенным образом опять встает на защиту Содерини. Теперь те, пишет он, кто ополчился на гонфалоньера за то, что он не позвал их работать в правительство, запели дифирамбы Медичи, а Содерини очернили и оклеветали, вылив на него тысячи тонн грязи.
Макиавелли называет хитростью и грязной уловкой тот случай, когда враги Содерини, пытаясь снискать расположение новых хозяев, убедили их создать новое правительство. Это было сделано только в пику Содерини, из-за ненависти к нему. Новым властям они сказали, что Содерини запустил город.
«Таким образом, - пишет Макиавелли, - они стремятся, с одной стороны, получить расположение народа, а с другой, угодить новым правителям, против которых они со временем могут также выступить, подняв тот же самый народ. Содерини сейчас из Италии, поэтому сейчас он не может ни навредить республике, ни принести ей пользу, но по-прежнему идет непримиримая борьба между старым и новым правительствами. Тот, кто начал обматывать народ и льстить правителям, уже никогда не смогут работать с Содерини. Для него они навечно останутся врагами. Но, для того, чтобы быть у власти, они вполне смогут договориться как с одним, так и с другим правительством. И, постаравшись, они могут войти в доверие народа, убедить его и, посредством этой силы, стать защитниками Медичи, которые, напротив, должны всеми силами не допустить слияния этих прихлебателей с народом, поскольку они в любой момент смогут провернуть его против новой власти».
Мы не знаем, что побудило Макиавелли написать эти три послания. Нм доподлинно неизвестно, был ли он приглашен на работу новой властью, как можно заключить из первого письма, или, будучи пока еще при должности, прилагал все усилия, чтобы ее не потерять. А может, он и вправду собирался сложить свои полномочия и, пользуясь случаем, заняться «риторическими упражнениями», т.е. выплеснуть на бумагу все то, что скопилось у него на душе за последние годы.
Мы склонны думать, что последняя версия является наиболее верной. Первое из упомянутых нами писем не сохранилось, существует только его копия – без даты, без адреса и без подписи. На втором и третьем письме автографы, но эти письма все же больше напоминают черновики или фрагменты произведений. Но как бы то ни было, ясно одно: во всех своих посланиях Макиавелли стремился дать добрый совет. А это говорит о том, что бывший соратник Содерини выбрал для себя иной путь служения Отчизне, который не только также труден, но и не менее опасен.
Макиавелли, как доказывают многие его работы, всю свою жизнь имел горячую веру в простой народ, а к аристократии питал большое недоверие и антипатию, поэтому и кучка влиятельных людей, именуемая правительством, у него вызывала отвращение. Эти самые чувства вырвались у него наружу, когда пришел к власти Медичи. Макиавелли очень хотел, чтобы новая власть во всем опиралась на мнение народа, а не искала поддержки у врагов Содерини. Но обстановка (по крайней мере, на тот момент, о котором ведется повествование), к сожалению, благоприятствовала тем, кто установил новые правила, а Медичи не могли да и не хотели заискивать перед теми, кто относился к ним враждебно и отвернуться от тех, кто их позвал. А это как раз были враги Содерини, которые были и врагами Макиавелли, не желавшими, чтобы он остался на государственной службе. Борьба с ними только усугубила бы и без того шаткое положение Никколо.
Совет Девяти, с которым сотрудничал Макиавелли был распущен; констебли, назначенные Указом от 19 сентября, уволены. Пока еще оставались Совет Десяти и Синьория с канцелярией, где теперь все, включая Макиавелли, были в подчинении Марчелло Вирджилио. Но последний, хотя и считался главным секретарем, никогда не интересовался политикой, поэтому никто и не думал об отстранении его от должности. Макиавелли же, преданный Содерини, который в течение долгого времени был душою республики, Декретом Синьории от 7 ноября 1512 года единогласно был лишен всех постов: «окончательно и бесповоротно». В тот же день его друга Бьяджо Буонаккорси постигла та же участь. На этом дело пока ограничилось. Согласно постановлению, Макиавелли оставался на территории республики сроком на один год, без права выезда за ее пределы. Кроме того, в знак согласия с приговором, он должен был внести в казну республики тысячу лир. 17 ноября вышло еще одно постановление, запрещающее Макиавелли и Буонаккорси посещать дворец в течение одного года, хотя этот приказ в отношении Макиавелли неоднократно отменялся, потому что он писал отчеты в канцелярию и давал необходимые разъяснения. Причем он делал это с такой регулярностью, что его противники не находили для его обвинения ни малейшего повода. Однако, место Макиавелли в канцелярии занял Никколо Микелоцци, ярый приверженец Медичи, который, поскольку уже был упразднен Совет Девяти и другие административные структуры, отвечал только за написание служебных писем для канцелярии.182
Так называемые реформы (как они их называли) были внезапно приостановлены внешними и внутренними событиями, что в конечном итоге еще больше ухудшило и без того сложное положение Макиавелли. чтобы обеспечить отступление французов, Пьяченца, Модена и Реджо были переданы папе, Брешию прибрал к рукам вице-король, Пескьера и Леньяго сдались Лангу, епископу Гурка, который был чем-то вроде «второй руки» Императора в Италии. Максимилиано Сфорца ничего не оставалось, как захватить крошечное миланское герцогство. Иными словами, каждый стремился отхватить себе лакомый кусочек.
Все это привело к великому недовольству многих, союз распадался на глазах, союзники вступали в открытую борьбу друг с другом. Неожиданно на горизонте замаячил новый альянс. В ноябре папа и Максимилиан в церкви Санта-Мария-дель-Пополо скрепили свой союз клятвами, и ветреный Император присоединился к Ватиканскому Собору.
Испанцы хотели пойти на мировую, но против всяческих соглашений выступали венецианцы, которые были категорически против передачи Виченцы и Вероны императору. В результате союз между папой и Максимилианом только окреп, оба были довольны и счастливы. Конечно, этот союз не освободил Италию от варваров, но немцы, швейцарцы, испанцы хорошо их прижали, чему Юлий II был несказанно рад. Папе также удалось изгнать французов, помешать проведению сатанинского сборища, именуемого Собором, в противовес которому он созвал Латеранский Собор. Кроме того, Юлий II расширил границы Церкви, укрепил армию, сделал Рим не только главным городом Италии, но и центром всего мира. Подобная деятельность не могла благотворно сказаться на здоровье понтифика, крепко подорвав его силы. Он снова тяжело заболел и 20 февраля 1513 года умер. Гвиччардини говорит, что папа достиг бы большей славы, если бы он не был главой католической церкви, а был бы земным властителем, например, монархом. Юлий II был человеком величайшей стойкости, обладал силой воли и ради своих великих проектов был готов перевернуть Италию и весь мир. Теперь же все устали от его кипучей энергии, всем хотелось спокойствия и мира.
С целью избрания нового понтифика был созван Конклав, на который 6 марта прибыл кардинал Медичи, на которого жалко было смотреть. Все тело кардинала было покрыто гнойниками и нарывами из-за обострившийся кожной болезни, которая периодически давала о себе знать. Страстно ненавидящий французов, превративших его дом, некогда возвеличенный его покойным отцом, в руины, Джованни Медичи был благороден и великодушен. Его щедрость, граничащая с расточительностью, не знала границ. Необычайно умного и образованного кардинала, который, к тому же, был большим поклонником изящных искусств, истинным покровителем художников и писателей, обожали все. И хотя он готов был иногда применить силу, в большинстве случаев он поступал мудро и благоразумно. И хотя возраст кардинала не позволял ему претендовать на папский престол (Джованни Медичи не было и сорока лет), многие склонялись к мысли, что именно такой папа нужен Италии и миру. Но, тем не менее, разгорелась нешуточная борьба. На конклав приехало много молодых кардиналов, которые симпатизировали Джованни Медичи. С другой стороны, решительно против избрания кардинала главой Церкви выступил кардинал Содерини, который согласился отдать свой голос за кардинала, если тот вернет бывшего гонфалоньера из ссылки, освободит других членов семейства Содерини, отдаст дочь Джованни Витторио Содерини в жены Лоренцо Медичи. Заключив соглашение с Франческо Содерини, кардинал Джованни 11 марта 1513 года был избран папой большинством голосов. Однако поскольку избранный папа не имел сана183, он, перед тем, как вступить на папский престол, должен был пройти все стадии священства, что и было сделано в очень короткие сроки. 15 марта кардинал Джованни был рукоположен в священника, потом – в дьякона, 17 марта он прошел обряд посвящения в папы, а 19 марта был коронован с именем Льва X. Торжества, организованные по случаю избрания папы, поражали роскошью и великолепием, что неудивительно в век изящества и блеска. В сто тысяч дукатов обошлась церемония коронации Джованни Медичи, хотя она мало напоминала процедуру избрания наместника Бога на земле. Триумфальные арки с латинскими изречениями, торжественные процессии, статуи языческих богов, изобилие золотых монет на улицах и площадях… Казалось, вернулись времена языческого Рама.
Во Флоренции избрание кардинала Медичи папой вызвало всеобщее ликование. Радость флорентийцев была искренней, неподдельной, поскольку они ждали от нового папы, флорентийца и мецената, больших милостей. Никто не думал, что Медичи глубоко и надолго укоренятся в Италии. Наоборот, все предполагали, что они станут более могущественными и властными и изгнать их из Флоренции теперь будет невозможно. И город гордился тем, что вписал славную страницу в историю понтификата. Один генуэзец, присутствовавший на празднике флорентийцев по случаю избрания Джованни Медичи папой, сказал им: «Радуйтесь, ибо теперь у вас свой папа, флорентиец. Однако, вы скоро можете получить то, что получили мы. Вы скоро узнаете, что может сделать папа в силу своего величия с независимым городом». Тогда никто не думал, что он окажется прав. Но уже в те самые дни произошло нечто, что омрачило радость флорентийцев.
Незадолго до того, как во Флоренцию пришла весть о болезни Юлия II, некий Бернардино Коччио из Сиены в доме семейства Ленци, которые состояли с бывшим гонфалоньером Содерини в родстве, поднял листок бумаги, выпавший из кармана молодого человека по имени Пьетро Паоло Босколи, известного противника Медичи. На этом листке было написано около двадцати имен, в том числе и имя Никколо Макиавелли. Бернардино сразу же отнес этот список Совету Восьми, члены которого, заподозрив заговор, приказали схватить и отправить в острог Босколи вместе с его компаньоном Агостино ди Лука Каппони. Под пытками они признались, что собирались защищать свободу, которую отняли у их родины. Но действовали они в одиночку, не успев никого посвятить в свой коварный план. Имена, написанные на этом клочке бумажки, принадлежали всего лишь тем лицам, которые, как надеялись Босколи и Каппони, могли их поддержать, это так называемые «друзья из свободного полка». И хотя было ясно, что этот заговор не несет под собой серьезной основы, поскольку сторонников у Босколи и Каппони не было, многие люди из списка, так называемые потенциальные заговорщики, были арестованы, а сами патриоты 22 февраля 1513 года. после трехдневного пребывания в тюрьме, были обезглавлены. За день до этого кардинал Медичи уехал из Флоренции, но, прежде чем покинуть город, он убедился в том, что приговор будет приведен в исполнение. Для Флоренции это, действительно, была страшная трагедия, ибо Босколи и Каппони были истинными патриотами республики. Им не хватило ни знаний, ни опыта, но они были полны благородных чувств и восторженных стремлений. Смерть свою они встретили мужественно: Каппони – с почти презрительным безразличием, хотя и не признавал себя виновным; белокурый, красивый, нежный, но такой же бесстрашный Босколи, которому было 32 года, о чем-то лихорадочно думал, наверное, переживал, что не смог осуществить задуманное.184 Его друг, Лука делла Роббиа, принадлежащий к той же семье, что и великий скульптор, чье имя он носил, приехал, чтобы помочь ему в последние часы. Позже он записал, слово в слово, этот разговор, чтобы передать его потомкам. Мы уже упоминали этот дошедший до нашего времени документ, но сейчас имеет смысл снова вернуться к нему, поскольку он дает нам возможность судить об особенностях духа итальянцев того времени.
Когда вечером пришло известие о том, что на следующий день состоится казнь, Босколи, взволнованно, взял в руки Евангелие и, прочитав первый попавшийся стих, призвал дух Савонаролы истолковать его. Затем он попросил прийти к нему исповедника из монастыря Сан-Марко. На слова Каппони, который почти с упреком воскликнул: «Пьетро Паоло, как я вижу, тебе жалко прощаться с жизнью!», он не обратил никакого внимания. Нет, он не боялся смерти, но, казалось, его мучили мысли иного рода. Когда Босколи встал на путь борьбы, он черпал силы в стоицизме, а также пытался брать пример с античных героев, которые, сражаясь с тиранией, разжигали в себе ненависть. Но сейчас его мучила совесть. Обратившись к своему утешителю делла Роббиа, он вдруг воскликнул: «О Лука, выкини из моей головы Брута, дабы я сделал шаг навстречу Христу. Я хочу умереть добрым христианином». Он был полон отчаяния. Прибыл исповедник. Делла Роббиа, у которого были свои сомнения, пошел ему навстречу и шепотом спросил: «Правда ли, что святой Фома осуждает заговорщиков?». Монах утвердительно кивнул. «Тогда, - попросил делла Роббиа, - скажите ему это, чтобы он не умер в неведении». Увидев перед собой дрожащего от волнения молодого человека, исповедник, пытаясь его успокоить, старался вселить в него толику мужества. Он говорил о том, что нужно смерть встретить решительно и с открытым сердцем, но Босколи резко перебил его: «Отец, не нужно читать философских нравоучений. У меня просто нет времени, чтобы их выслушивать. Лучше помоги мне перед смертью возлюбить Христа». Когда он взошел на эшафот, палач, с исключительно тосканской вежливостью попросив у него прощения, надел ему на глаза повязку и просил всех помолиться за него Богу. «Делай скорее свое дело, - сказал Босколи, - только когда ты положишь мою голову на плаху, не торопись, дай мне еще одно мгновение жизни, а потом отправь к Отцу Небесному. И помолись за меня». И в свой последний час он хотел сделать еще одну, отчаянную, попытку соединиться с Богом. Босколи вызвал у священника искреннее восхищение. Позже, встретив делла Роббиа в Прато, он сказал последнему, что плакал восемь дней, словно по родному сыну, так он привязался к этому пылкому молодому человеку. «Я считаю, - сказал исповедник, - его благословенным мучеником, который отправился прямо на небеса, не останавливаясь в чистилище. Что касается заговорщиков, о которых вы меня спрашивали, я должен сказать вам, что я нашел одно место у Святого Фомы, где он поясняет. Если тираны избираются народом, то заговор против них недопустим, но если они навязали себя народу силой, то народ имеет право их свергнуть и даже для этой цели объединиться. Тогда заговор является благом». «Но никому не говорите то, что я вам сказал, - попросил святой отец, - ибо скажут, что монахи обо всем рассуждают в соответствии со своими желаниями». Далее делла Роббиа добавляет, что, вернувшись домой, он открыл книгу святого Фомы и нашел там то место, о котором говорил монах.185

