
Полная версия:
Никколо Макиавелли и его эпоха
Конечно, потерпевшая поражение Венеция, против которой были настроены папа, Империя и Франция, была очень встревожена, но она не падала духом. Даже эта рабская, по сути, речь не заставила ее упасть на колени. Мы располагаем наставлениями, которые Республика дала сначала Джустиниану, а потом и другим своим представителям, отправлявшимся на переговоры с теми, кто всячески стремился ее унизить. И только теперь мы понимаем, что все ее решения были взвешенными, что в каждом отдельном случае принимались постановления, соответствующие беде, исходящей извне. Пытаясь сделать все возможное, чтобы перетянуть Максимилиана на свою сторону и направить его сражаться против Франции, Венеция решила вернуть те земли, которые она в прошлом году захватила у Империи. Но то, что казалось достаточным в отношении некоторых других городов, которые император считал своими, здесь этого было мало: Венеции необходимо было признать власть императора, выплачивая ему подать. Когда Максимилиан оказался бы в Италии, венецианцы изо всех сил собрали бы ему сумму в 200 тысяч флоринов. Позже, подумав и обсудив, они объявили, что готовы платить ему даже 50 тысяч флоринов в год всю его жизнь. Однако, Император ответил, что, во-первых, он не хочет портить отношения с Францией, а во-вторых, не собирается вести переговоры с теми, кто отлучен, согласно распоряжению понтифика, от Римско-католической церкви. А Джустиниана он принять отказался, сославшись на отсутствие у него охранной грамоты. Таким образом, речь Джустиниана не дошла до императора, а значит, и не может считаться «риторическим шедевром» врага Венеции. К тому же, содержание этой речи идет вразрез с теми наставлениями, которые Джустиниан получил от венецианского Сената.
Несмотря на упрямство императора, понтифик, инициатор и организатор Лиги, был более сговорчив. Он готов был изменить свое решение, если Венеция отдаст ему папские лены в Романье. Гневу его не было предела, когда он видел, что венецианцы собирают доход с земель, принадлежащих Святому Престолу по праву. Но, с другой стороны, папа считал своими врагами всех чужеземцев, в том числе и французов, которые, взяв у Венеции то, что хотели, не собирались больше воевать. Поэтому он был склонен к тому, чтобы объединиться с императором против Франции. Но последний, несмотря на то, что испытывал нехватку денег, продвигался медленно, хотя некоторые венецианские земли уже готовы были ему сдаться. В то же время союзники шли вглубь республики, и Венеция, чтобы избежать любого конфликта с Максимилианом, готова была уступать захватчикам все новые и новые территории. Епископ Трентский очень легко овладел Вероной и Виченцей. Падуя сдалась без сопротивления. В Тревизо, однако, все пошло несколько иначе. Там, если представители высших сословий, выступавшие против венецианской власти, готовы были сдаться захватчикам без сопротивления, то народ, преданный своей родине, наоборот, с криком “Viva San Marco!”102 поднялся на борьбу, причем не только с непрошенными гостями, но и с теми, кто готов был эту власть принять. Крестьяне грабили дома дворян, охотились за пособниками Империи. Это была своего рода искра, из которой легко могло разгореться пламя, что дало повод Максимилиану подумать о наращивании своей силы. Историки говорят, что Венеция, проявив огромную политическую мудрость и большое доверие к своим подданным, освободила города материковой части республики (так называемую “terra ferma”) от клятвы послушания, предоставив их жителям право выбора – либо самостоятельно защитить себя, либо сдаться врагу. И они выбрали первое. Граждане Венецианской республики стоически сражались, потому что были преданы своей земле, своему покровителю – Святому Марку. Правда, существует мнение, что это всего лишь легенда, происхождение которой легко объяснить, если реально проанализировать историческую обстановку. Венеция собиралась посеять раздор между императором и Францией, хотела привлечь императора на свою сторону. И никакие жертвы, никакие материальные затраты не могли ее остановить. Она была готова сдать часть своих городов, о чем говорят отдаваемые ею приказы. Но когда Сенат увидел, что император в замешательстве, а народ Венецианской республики готов поднять восстание, он начал менять курс.
Венеция уже смирилась с мыслью, что Падуя должна вот-вот сдаться. 17 июля 1509 года войска Лиги вошли в город, который сразу же, вместе с крепостью, был занят захватчиками. Воспользовавшись ситуацией, народ начал мародерствовать, грабив дома богатых падуанцев. Вскоре подобные бесчинства покрыли всю территорию падуанской земли. Верона, где находился архиепископ Трента с небольшими силами, тоже была на грани восстания. Силы Империи позвали на помощь Маркиза Мантуи, но когда Франческо Гонзага прибыл на место, он тут же был захвачен в плен венецианскими страдиотами.103 Людовик XII, вместо того чтобы помочь союзникам и вступить в войну, вернулся во Францию, оставив на границе с Вероной 200 солдат под командованием Жака де ла Палиса и 500 единиц оружия. Далее французский король, заключив с папой договор о совместной обороне своих собственных государств, оставил на произвол судьбы вассалов Церкви, среди которых находился и его союзник, главный герцог Феррары, который теперь стал ненавистен Юлию II и открыто подвергался его нападкам.
Наконец, Максимилиан решил двигаться дальше. Его целью была осада Падуи, которую венецианцы изо всех сил отчаянно защищали, расположившись в крепости. В ополчение вступили и два сына венецианского дожа Леонардо Лоредано, которые за свой счет наняли 100 солдат-пехотинцев. Их примеру последовали еще 176 венецианцев дворянского происхождения, а затем большинство населения окрестных сел, собрав скудный провиант, направилось в сторону крепости, чтобы держать оборону. Император командовал самой могущественной, хорошо вооруженной (200 пушек) армией, которую в Италии не видели уже много веков. В эту армию, насчитывавшую от 80 до 100 тысяч человек, входили французы под командованием Жака де ла Палиса, испанцы, обученные военному делу еще Гонсальво ди Кордовой, итальянцы, немцы, искатели приключений из других стран. Вскоре началась осада Падуи, была осуществлена попытка прорыва. Однако, когда вражеская армия собиралась взять штурмом город, взорвались заложенные защитниками Венецианской республики мины, и большая часть неприятелей, атакующих крепость, включая капитанов, руководивших операцией, взлетело на воздух. В результате 3 октября осада была снята. Союзники были очень недовольны, особенно император, который, оказавшись опять без денег, начал вновь искать источники дохода. И тогда Максимилиан вспомнил о флорентийцах, напомнив им о той сумме, которая была ему обещана Веттори, когда он окажется на итальянской земле. И вот он сейчас здесь, в Италии.
Договорились о том, что флорентийцы отправят Максимилиану в Верону, куда он собирался прибыть, хотя спустя какое-то время повернул обратно, двух своих послов – Джованни Витторио Седерини и Пьеро Гвиччардини, отца историка. Макиавелли посоветовал им ознакомиться с тем, что написал о Германии и императоре и попросил их быть предусмотрительными. Не следует, говорил он, вести себя так, чтобы «вечер не заканчивался утром». 24 октября 1509 года послы, прибывшие в Верону, подписали договор, согласно которому флорентийцы брали на себя обязательство выплатить Максимилиану 40 тысяч дукатов в обмен на его дружбу и покровительство. Но император не должен был получить всю сумму сразу, было решено выплачивать деньги частями: в октябре, ноябре, январе и феврале.
Второй взнос предполагалось выплатить 15 ноября. Поэтому 10 ноября было решено отправить в Мантую Никколо Макиавелли, который, отдав императору деньги, должен был отправиться в Верону или куда-либо еще, где ему посчастливиться добыть нужные сведения. Выполнив поручение, Макиавелли стал собирать информацию прямо в самой Мантуе, хотя и знал, что это «то место, где рождаются слухи, где идет дождь из сплетен, которые себя чувствуют вольготно не только на улицах города, но и при Дворе».104 22 ноября он был уже в Вероне, откуда 26 числа написал письмо Десятке о делах и настроениях в городе, обращаясь, как всегда, к фактам, которые помогают раскрыть истину. «Дворяне, - говорит он в этом письме, - не любят Венецию, они все на стороне союзников, но простой народ – крестьяне, чернь – все они marcheschi.105 Епископ Трента находится в Вероне с несколькими тысячами пехотинцев и лошадей. В Виченце – восстание, и она уже перешла в руки Венеции. Император сейчас в Ровередо и не хочет принимать никаких послов. Дворяне Вероны смотрят в сторону Франции, которая, наконец, отправила в Италию 200 гасконцев и 200 военных. Но эта помощь не играет никакой роли, потому что она – мизерная. А между тем, союзники разоряют и обкрадывают страну неописуемым образом. Поэтому в сознании крестьян вспыхнуло желание мести. И своими врагами они, в первую очередь, делают венецианских патрициев. Именно на них они направляют весь свой гнев, всю свою ненависть. Но истинные венецианцы, хотя и не напоминают иудеев, восставших против римлян, скорее, примут смерть, чем отрекутся от своей родины. Вчера один такой предстал перед епископом. Он сказал, что был и остается marcheschо и умрет marcheschо, что он не может жить иначе. Он просил епископа, чтобы тот укрепил его, поддержал. Учитывая это, приходишь к выводу, что никакие короли не смогут завоевать страны, где живут такие крестьяне».106 Сильное и героическое сопротивление этих крестьян напоминает сопротивление пизанских крестьян против Флоренции. Это говорит о том, что именно в низших слоях итальянского общества сохранилась крепость духа и моральная сила, которые пока еще не изучены историками.
«Война в таких условиях, - отмечает Макиавелли, - не может продолжаться долго. Затягивать ее нельзя, потому что чем дальше – тем больше будет крепнуть любовь народа Венеции, измученного союзниками, которые убивают и разоряют венецианцев, к своей родине. Но дворянское сословие, хотя его союзники тоже грабят, показывает захватчикам знаки уважения и делает постоянные попытки с ними договориться».107 «Между тем, - говорится в следующем письме, - Людовик XII и Максимилиан не ладят друг с другом, и есть опасения, что в итоге они объединятся с венецианцами. Эти два короля, один, который может вести войну, но не хочет, и поэтому просто тянет время, другой хочет, но не может, довели до отчаяния крестьянство Венеции, жизнь которого стала просто невыносимой. Я уже говорил и снова повторюсь, что если так будет продолжаться, то может произойти нечто страшное, которое заставит раскаяться всех – и королей и пап. Каждого из них ожидает расплата. Долг должен быть возвращен».108 «Венецианцы, - говорит Макиавелли, - где бы они ни находились, рисуют Св. Марка, у которого в руке вместо книги – меч. Это говорит о том, что они сделали свой выбор – и отнюдь не в пользу книг и знаний».109 12 декабря Никколо Макиавелли был уже в Мантуе, когда вокруг Вероны сжималось кольцо союзников. Отсюда он прислал Десятке длинное письмо с точным описанием города, после чего он получил предписание вернуться во Флоренцию.
Эта командировка для Макиавелли была самой короткой, она длилась менее двух месяцев. Более того, она была для него не такой обременительной. Флорентийский секретарь располагал большим количеством свободного времени, поэтому он начал работу над второй частью «Десятилетий» (“Decennale secondo”), которую, однако, вскоре прервал. Но фрагмент поэмы, которым мы располагаем, точно описывает события, произошедшие в период с 1501 по 1509 гг. В письме, отправленном Луиджи Гвиччардини из Мантуи, есть посткриптум: «Жду ответа Гуалтьери на мою cantafavola110». Так Макиавелли и его друзья называли поэму «Десятилетия».
Вторую часть «Десятилетий» Никколо Макиавелли начинает с того, что собирается рассказать о новых событиях, хотя они таковы, что «от горя можно тронуться рассудком».111 После обращения к Музе автор поэмы говорит о передвижении войска Бартоломео д’Альвиано по территории Тосканы и восхваляет отважного Антонио Джакомини, благодаря которому этот поход великого кондотьера стал возможен. Потом он мельком касается политических событий, происходящих в Европе, и вспоминает, как папа Юлий II, не удержав «в узде свирепую душу», начал войну против тиранов в Перудже и Болонье. И вот он, наконец, создает Камбрейскую Лигу для борьбы с Венецией, которая еще в 1508 году захватила часть земель Священной Римской Империи, «проглотив которые, Св. Марк начал страдать несварением желудка». Тогда флорентийцы, воспользовавшись случаем, взяли плотно в кольцо Пизу, отчего там начался голод. Никто не мог выйти из города, «разве что только по воздуху», но тем не менее пизанцы стойко сражались, защищая крепостные стены. Но ничто же может быть сотворено без «сильных мира сего», жажда наживы которых управляет миром. Выискивая новые источники дохода, они используют любой повод, чтобы добиться цели. Стремясь «как можно плотнее набить глотку», они «никогда не закрывают рот». Далее Макиавелли описывает, как союзники подавили Венецианскую республику, но, несмотря на унижение Венеции, начинаешь понимать, насколько слабой может быть сила, если она не построена на разуме. Такая сила не предотвратит и тем более не устранит зло, а, наоборот, посеет еще большую вражду. «Благоразумие, сошедшее с небес, излечит мир от зла», - пишет Макиавелли.
Стиль Макиавелли нельзя назвать изящным и благозвучным, но в его поэме мы можем увидеть безграничную веру в «искусство управления» (arte di governo) и в то, что он назвал «политической прозорливостью» (accortezza politica). Именно их, с точки зрения автора, не доставало Максимилиану, потерпевшему неудачу в штурме Падуи. Император, «мечтая о славе», «поднял уставших и измученных людей» на борьбу, но, «будучи предан Лигой», «потерял, к глубокому сожалению, еще и Виченцу». Таким образом, Никколо Макиавелли, находясь в те дни в Вероне и Мантуе, коротко отразил события того тревожного времени на бумаге, хотя вторая часть поэмы «Десятилетия» (“Decennale secondo”) в литературном отношении уступает первой части (“Decennale primo”).
В письме, адресованном Луиджи Гвиччардини, которое Макиавелли отправил 8 декабря из Вероны в Мантую, автор прилагает отрывок поэмы и говорит, что свои часы досуга он занимает не только тем, что сочиняет посредственные стихи. Возможно, так он реагирует на письмо Гвиччардини, в котором последний рассказывает Макиавелли какую-то непристойную историю, случившуюся с ним. Отвечая на это письмо, секретарь рассказывает Гвиччардини подобный случай из своей жизни. Мы можем его только пересказать, поскольку данный фрагмент был убран издателями из этого документа.
Итак, Макиавелли рассказывает Гвиччардини, что, находясь в Вероне, он однажды посетил убогую лачугу одной женщины, ведущей непристойную жизнь. Когда утром, при свете фонаря, Макиавелли увидел, с кем провел ночь, его стошнило. Настолько эта женщина была грязной, дурно пахнущей и безобразной, что он сам себе стал противен. Рассказанный великим политическим деятелем эпизод из своей частной жизни, который, впрочем, всегда игнорировался историками, ясно показывает, что Макиавелли, чтобы рассмешить друга, не просто преувеличивает, но более, чем обычно, выходит за рамки правдоподобия. И его совершенно не волнует тот факт, что подобная крайность может негативно сказаться на так сложно заработанном авторитете. Подумать только! Как мог, пусть даже в шутку, серьезный отец семейства, имеющий верную и любящую жену, к тому же, уже в годах, предать огласке такой отвратительный эпизод своей жизни.112 Но это можно оправдать «веянием времени». К счастью, Макиавелли был настолько загружен государственными делами, что больше не оставил письменных свидетельств своей «непристойной жизни», хотя друзья Макиавелли в письмах, адресованных секретарю, часто описывают свои «похождения».
В те дни Никколо также получал из Флоренции письма, раскрывающие личные тайны его семьи. Один из его родственников, Франческо дель Неро113, в письме, датированном 22 ноября 1509 года, рассказывает о семейной тяжбе, довольно серьезной, которая требует сил для ее разрешения. Он пишет, что многие авторитетные люди, среди которых, например, гонфалоньер Содерини и его братья, изучали этот вопрос и приняли сторону Макиавелли. Приводим это письмо полностью.
«Дорогой Никколо! Я получил ваше послание и обещаю Вам, что сделаю все так, как как вы пишете. Тотто Микиавелли я написал обстоятельственное послание. Господин Джованветторио еще не принял окончательного решения, и я попросил господина Антонио написать главную причину того, что дело пока не решено. Антонио ответил, что этот вопрос не в его компетенции, а Джованветторио мне пообещал все разъяснить в письме. Сегодня мне пришло письмо от Джованветторио, в котором он пишет, что неправомочен решать такие дела. Антонио тоже мне написал причину, по которой не может взяться за это дело. Поэтому я немедленно передаю его другим вашим адвокатам и отправляю документы снова господину Антонио, как вы приказали. Я не перестаю торопить всех побыстрее завершить судебный процесс. Лучше уж я буду казаться надоедливой мухой, чем стану равнодушным и нерадивым человеком. Я четыре раза на дню являюсь во дворец. Надеюсь, что нет никакого сговора. Зашел я и к нашему славному Гонфалоньеру, напомнил ему о вашем деле, сказал ему и о том, что являюсь вашим поверенным, поэтому обязан решить этот вопрос как можно скорее. Как мне стало ясно, его Великолепие соизволило снизойти до понимания всей важности вашего дела. Он сказал, что Франческо апулиец114 должен был ему прислать ответ и что он бы отправил его мне, если бы хоть что-то стало известно. Я, как уже сказал, со всей благосклонностью, усердием и заботой, жду с нетерпением начала этого судебного процесса. Сегодня я отправлю к судье Франческо Нелли115 и Пьеро и когда он определит главный казус, то я пошлю всех ваших родственников, друзей и господина Джулиано.
Я написал на ваше имя и велел Джованбатисте Содерини написать Его Высокопреосвященству. Герцог Филиппо дель Морелло также принимает участие. И как я счастлив, что дело сдвинулось с мертвой точки. Джованни Угуччиони сказал мне, что мы на мели, что денег практически нет. Я попросил его написать Л. Макиавелли и попросить у него помощи. Он сказал, что с удовольствием это сделает. Не сочти мою просьбу неуместной, но его можно было бы как-то отблагодарить, написав, например, какой-либо панегирик. Если Джованни Угуччиони достанет денег, проблема будет решена. Жду Ваших дальнейших распоряжений».
Мы досконально не знаем, что это за семейная тяжба. Доподлинно известно только то, что в результате соглашения между Никколо и его братом Тотто, избравшего духовное поприще, Никколо Макиавелли получил все отцовское наследство, причем не только деньги, но и немалые долги, а также налоги, которые его обременяли. Так, в 1511 году чиновники Монте116 внесли за отца Никколо десятину. Кроме того, он вынужден был выплачивать большие суммы кредиторам.117
Из всего этого легко предположить, что возникли споры и что один из них был упомянут Франческо дель Неро. Вскоре после этого Макиавелли пришло еще одно письмо – от Бьяджо Буонаккорси. «С неделю назад, - писал он, - к нотариусу Консерваторов пришел некий человек в маске, с ними были два свидетеля. Он заявил, что, поскольку ваш отец…118, то вы не имеет права занимать вверенную вам должность секретаря. И хотя закон, на который я уже ссылался не раз, на вашей стороне, слишком много шумихи поднялось вокруг него. Везде и всюду только о нем и говорят, даже в борделях». И посоветовав Никколо Макиавелли от имени своих друзей больше не возвращаться во Флоренцию, он заканчивает свое письмо так: «Я прошу Вас, просто умоляю нечего не предпринимать. Лучше переждать этот шторм. Я не сплю уже несколько дней, каждую минуту думаю о Вашей ситуации, которая родилась из ничего. Но желающих помочь Вам очень мало».
На что намекает Бьяджо в этом письме, нелегко догадаться. Скорее всего, враги Макиавелли через финансовые неурядицы его отца добивались его отставки.119 Но Пассерини, опубликовавший письмо Буонаккорси, говорит, что «Бернардо, отец нашего Никколо, родился незаконнорожденным», но при этом он не дает никаких доказательств, подкрепляющих это утверждение. Томмасини же (том II, стр. 958-959), цитирует имевшуюся у него рукопись Черретани, в которой он, упоминая Бернардо Макиавелли, называет его бастардом. Вспоминая семью Макиавелли, Черретани перечисляет, в первую очередь, законных детей, но среди них нет Бернардо. О последнем он говорит только то, что ему досталась какая-то часть наследства. Однако, в Уставе Флоренции ничего не говорится о том, что законному сыну незаконнорожденного отца запрещено заниматься государственными делами.120 Учитывая вышеизложенные факты, очень трудно дать точную интерпретацию письму Буонаккорси. Но говорят, что именно с той ситуацией, что отец Никколо является налоговым должником, связано требование злопыхателей запретить Никколо занимать ответственные должности. Это требование основано на резолюции 1402 года, согласно которой отец является примером для сына. Но 14 февраля 1498 года, когда обсуждалась так называемая «Реформа Канцеллярии», Большому Совету была предоставлена возможность назначать секретарей и помощников без учета каких-либо требований. Поэтому в письме Буонаккорси есть такая фраза: «Хотя закон, насколько это возможно, может быть благосклонен».
Письмо Буонаккорси не застало Никколо Макиавелли на месте. То ли он был уверен в расположении к себе гонфалоньера, то ли знал о вышеупомянутой уступке этого закона, но он уже уехал. Макиавелли не обращал особого внимания на многочисленные страхи своих друзей, которые советовали ему пока повременить с приездом во Флоренцию. Поэтому 2 января он вернулся в город и приступил к своим повседневным служебным обязанностям.
Но 13 марта Никколо находится уже в Сан-Савино, на границе между Сиеной и Флоренцией, а в мае – в Вальдиньеволе, где устанавливает знамена и занимается организацией флорентийского ополчения. Тем временем венецианцы, отвоевав Виченцу, направились в Верону, но они опоздали, там уже укрепились союзники императора. Захватили некоторые земли во Фриули и Полезине, венецианцы собрались идти на Ферару, но их корабли, которыми командовал неопытный и трусливый Анджело Тревизан, поднявшись по реке По, потерпели сокрушительное поражение. Флот венецианцев был почти полностью уничтожен противником. В начале 1510 года умирает граф Питильяно, а поскольку Альвиано был в это время уже пленен французами, то венецианская армия осталась без главнокомандующего. За неимением других кандидатур на этот пост, управление венецианским войском легло на плечи кондотьера Джован Паоло Балтьони, который был родом из Перуджи. В этот момент венецианцам неожиданно пришла помощь, откуда не ждали.
Папу сильно беспокоила захватническая политика Франции, и он на борьбу с Венецией призвал наемников из других государств, хотя поверженная Венецианская республика уже лежала у его ног. Венецианцы готовы были пойти на уступки. Поэтому понтифик отпустил покаявшейся республике грехи и, как написал из Рима венецианский посол Доместико Тревизан, сказал, что «если Венеции бы не существовало, ее следовало бы создать», и воскликнул: «Fuori i Barbari!».121 Один из послов флорентийской республики во Франции, Алессандрои Нази, ссылаясь на отношения папы и короля, пишет, что они «смотрят друг на друга с подозрением и не доверяют друг другу», а потом добавляет, что «резрение к французам растет день ото дня». Что касается Людовика XII, то ему было очень сложно воевать с папой, особенной таким папой, как Юлий II, который хотел, как писал Тревизан, быть «владыкой и хозяином мира» Затем папа решил перетянуть на свою сторону швейцарцев, у которых была лучшая в Европе пехота. И поскольку Швейцария знала, что без ее помощи Франции придется туго, то она тут же подняла вопрос денежного довольствия, требуя увеличить жалованье солдатам. Король был страшно недоволен, но удовлетворил требование швейцарцев, подписав несколько соглашений с двумя кантонами – Вале и Гризоном. С другой стороны, кардинал Маттиа Шиннер, епископ Зиттена, или, как говорили итальянцы, Сиона, не сидел на месте, собирал армию для папы, предлагая наемникам большие деньги.
Война возобновилась. На этот раз, между французами, присоединившимися к императору, и венецианцами, перешедшими на сторону папы. Венецианцы, имеющие достаточно слабую армию, которой командовал Бальони, не могли противостоять силам противника, хотя и император пока решительных действий не предпринимал.
25 мая 1510 года во Франции умер кардинал Амбуаз, до последнего времени руководивший политикой Людовика XII. Перед смертью он все свои дела передал в руки Роберте, что прибавило головной боли, поскольку его назначение на должность финансового управляющего оказалось самым худшим вариантом из всех возможных. Теперь следовало ожидать неприятностей. Генерал де Шомон, племянник и ставленник кардинала, обязанный ему своим высоким положением, получил приказ отступать к Милану, оставив императору 400 копий и 1500 испанских пехотинцев. Казалось, что вся Франция, подстрекаемая духовенством, встала на тропу войны не с кем-нибудь, а с самим понтификом, главой католического мира. При этом папа не бездействовал, подстрекая к мятежу Геную. С этой целью Маркантонио Колонна под всяческими ложными предлогами покинул Флорентийскую республику, на службе которой он состоял. С собой он захватил 100 головорезов и 700 солдат-пехотинцев. Об этом неожиданном шаге Колонны было много разговоров, никто не понимал мотивов его поступка. О том, что Колонна вошел в тайный сговор с папой, никто, естественно, ничего не знал. Этот поступок Колонны обсуждали многие друзья Макиавелли, которые слали ему письма чуть ли не каждый день.

